Начать с нуля

      После Хогвартса перед Нимфадорой Тонкс были открыты все дороги. Дочь Андромеды Блэк, владеющая редким даром метаморфизма, она могла выбрать любой путь — от целителя в госпитале святого Мунго до игрока в сборной Британии по квиддичу, от аврора до драконолога, от ликвидатора заклятий до алхимика. Роль сыграли бы не только связи матери, но и личные способности самой Доры — неуклюжая и неловкая в быту, она совершенно преображалась, когда занималась чем-то, что ей нравится, а нравилось ей многое. Хотя и не все — квиддич она оценила только в качестве зрителя, да и то больше предпочитала маггловский футбол. Отец надеялся, что Тонкс пойдет по его стопам и станет колдомедиком, мать одобрила бы почти любой ее выбор, но уточняла: «лишь бы не Аврорат!», дядя Сириус, наоборот, предпочел бы увидеть племянницу в Аврорате, где работал сам. Дядя Регулус предлагал Доре открыть свой бизнес в Хогсмиде — какой-то магазин или ресторан, утверждая, что это даст стабильную прибыль. Беллатрикс и Нарцисса считали так же. Тонкс выслушала мнения всех членов семьи на воскресном обеде и, как обычно, поступила по-своему.       Ее решение работать в Отделе Тайн вызвало у родственников легкий шок и изумление: Нимфадора не проявляла особой тяги к науке, и вдруг становится невыразимкой? Но все, в том числе сама Тонкс, в итоге пришли к выводу, что Отдел Тайн, пусть не подчиняется даже Министру Магии, все же не такая организация, из которой не уходят, и если Доре не понравится там работать — она всегда может уволиться. Попробовать стоило.       Нимфадора сама не знала, почему выбрала именно Отдел Тайн — это было нечто для нее совершенно новое и незнакомое. Она была хороша в Чарах и Трансфигурации, неплохо справлялась с Зельеварением (в школе ситуация с этим была хуже, но после школы благодаря упрямству и усидчивости Тонкс улучшила свои навыки за полгода), разбиралась в Гербологии, в квиддич хоть и не играла, но на метле летала очень хорошо, и даже немного представляла себе, что делала бы, став хозяйкой бизнеса, но что делают невыразимцы, не представляла вообще. Как и все остальные маги, непричастные к Отделу Тайн.       Оказалось, ничего страшного. Ее не заставили приносить Непреложный Обет о неразглашении секретов, не вырезали никаких знаков на коже, не пригрозили убийством семьи за нарушение правил, даже правил оказалось немного. Все эти правила Тонкс сформулировала в голове в одно, самое емкое и главное: «Первое правило Бойцовского клуба — никто не должен знать о Бойцовском клубе». Не потому, что рассказывать запрещено, а потому, что… кто поверит, что они изучают способы путешествий в другие миры с помощью разглядываний под микроскопом деревянных щепок? Это звучало, как полнейший абсурд, но так оно и было. Многое, если не все, чем занимались невыразимцы, казалось абсурдом, и многое, если не все, постепенно становилось чрезвычайно полезными изобретениями вроде маховиков времени.       Как стажер, Тонкс немного поучаствовала в изучении всех материй — ей нужно было либо выбрать что-то одно, либо определить себя, как мага всех направлений — никто не собирался ее ограничивать. В Отделе Тайн превыше всего ставили личное желание и интерес чем-то заниматься — тогда и успеха добиться проще.       Неожиданно даже для себя Нимфадору увлекла не любовь, не смерть и не время, а разум. Мысли… воспоминания… Работа мозга показалась ей невероятно интересной, и для своей дипломной работы она выбрала именно это направление. Более того…       Тонкс не знала, можно ли называть это открытием. Она не доказала действенность своей методики, она лишь предполагала, что это может сработать, но проверить могла только на человеке — мозг животных был устроен слишком примитивно, но с животными у нее получалось. Крысы, чью память Тонкс стирала Обливиэйтом, теряли ориентацию в пространстве, начинали бегать и суетиться, но постепенно она восстанавливала все обратно. Если получалось с крысами, могло получиться и с человеком, хотя с человеком нужно было работать не только магически, но и психологически.       Это был риск, поэтому Тонкс нуждалась в ком-то, кому уже нечего терять.

***

      Подопытную свинку для нее нашел отец. Гилдерой Локхарт когда-то был известным писателем, победителем темных сил и лауреатом ордена Мерлина, а также любимцем женщин и преподавателем Защиты от Темных Искусств в Хогвартсе. Преподавание его и погубило: когда случился инцидент с открытием Тайной Комнаты, Локхарт лишился памяти. Сам виноват — хотел стереть память школьнику, но использовал сломанную палочку того самого школьника и магия срикошетила в него самого. Вдобавок выяснилось, что описанные в книгах Локхарта подвиги принадлежали не ему, а другим людям; он стирал им память и присваивал их славу себе.       Другими словами, он часто использовал Обливиэйт и это заклинание сильно повлияло на его магическую силу, превратив более чем способного мага в колдуна уровня первокурсника. Локхарт словно стер себя до нуля: и свою магию, и свою личность. Идеальный кандидат для эксперимента Нимфадоры.       Семья Локхартов подписала все необходимые бумаги — его отец, мать и две старшие сестры жили в Финляндии, сестры имели свои семьи, но и они, и родители оплачивали его содержание в Мунго и всегда приезжали на праздники, и очень хотели вернуть сыну и брату память и личность, поэтому были готовы хвататься за соломинку.       Осталось только подготовиться, а после познакомиться с ним и начать.

***

      — Ты читаешь Локхарта? — удивился Ремус, обнаружив, что Тонкс с ногами сидит на диване, развернув томик «Встреч с вампирами», а рядом с ней лежат другие шесть книг того же автора.       — Он хорошо пишет! — с искренним изумлением заявила Дора.       Разумеется, перед началом работы она подготовилась, расспросив о Локхарте тех, кто его знал. Преподаватели Хогвартса отзывались о нем, как о талантливом и умном студенте, его сокурсники — как о заносчивом и самовлюбленном индюке, но и они признавали его таланты и интеллект, а вот его ученики дружно фыркали или закатывали глаза, и лучшая характеристика из их уст была «некомпетентный». О его книжках все, кого опрашивала Тонкс, отзывались как о бесполезной макулатуре, но теперь она склонялась к тому, что они просто их не читали или же читали в том возрасте, когда не могли оценить по достоинству.       Локхарт писал хорошо. Действительно очень хорошо и интересно. Его сюжеты были сосредоточены на главном герое — на нем самом, и полны самолюбования, но, стоило представить книжного Локхарта всего лишь персонажем, а не автором, и это самолюбование уже не раздражало. Этот человек, побеждающий темных тварей, был эксцентричным, но храбрым и даже самоотверженным, и умным, и находчивым, и хитрым — нечто похожее на гибрид Шерлока Холмса и Индианы Джонса.       — Разве? — засомневался Люпин, взяв «Каникулы с каргой» двумя пальцами. — По-моему…       — Ты читал? — перебила его Дора. Ремус моргнул.       — Нет, но…              — Тогда и судить не можешь, — отрезала она.       С Люпином Нимфадора встречалась уже два года. Год они жили вместе. Жениться Ремус не предлагал, съезжаться тоже не стремился, и Тонкс на самом деле не имела ничего против обычных свиданий, но вмешались мать и тетки, поставив их с Люпином перед фактом — или они расстаются, или хотя бы начинают жить вместе, потому что встречи без обязательств — не вариант, если это встречи с леди из приличной семьи. Расставаться на тот момент ни Ремус, ни Дора не хотели, и переехали в квартиру, которую снял для них Родольфус Лестрейндж. Полнолуния Люпин проводил в специально обставленной для этого комнате, Тонкс в это время ночевала где-то вне дома.       — Я могу попробовать это читать… — Люпин скривился, выражая свое отношение к книгам. Дора фыркнула, забирая у него «Каникулы с каргой».       — Не нужно. Тем более, я читаю это для работы.       — Для работы? — удивился Ремус, но больше расспрашивать не стал. Тонкс не знала, почему — иногда ей казалось, что он не задает вопросов из уважения к ее и чужим тайнам, иногда — что ему просто все равно. Иногда ей казалось, что они оба живут вместе только потому, что им обоим это удобно, и той любви, которая вспыхнула в самом начале, уже нет, хотя прошло всего-то два года, за такое время рано устать друг от друга. Но… они гасли. Она — гасла. Она все чаще оставалась на работе подольше не ради самой работы, а потому, что не хотела возвращаться домой, и подозревала, что Люпин поступает так же.       Возможно, давно следовало расстаться, но Тонкс никак не решалась это озвучить, и Ремус ни о чем таком не говорил, поэтому она плыла по течению.       — Тогда я пойду приготовлю ужин, — сказал Люпин. Тонкс кивнула, перелистывая страницу: в этом и заключалась ее личная выгода от жизни с Ремусом. Он заботился о ней, как мог бы заботиться отец, и это с самого начала ее покорило. Потом… потом он медленно из мужчины начал превращаться на самом деле скорее в отца. Или в дядюшку. Он готовил ужины, завтраки и обеды, следил за ее комфортом (при этом работая сам), редко проявлял инициативу в постели и практически не разделял ее увлечения.       Они были на грани разрыва, но пока что оба держались.

***

      Встреча с Локхартом должна была состояться во внутреннем саду больницы, куда его привела бы нянечка. Здесь росли исключительно безопасные деревья и цветы, а зачарованный потолок изображал ясное летнее небо. Тонкс уселась на скамеечку и подумала, что если бы не стены, она бы точно решила, что находится в обычном парке.       Локхарта она узнала издалека — его золотые волосы ни капли не потускнели, и все-таки этот человек не походил на мужчину с колдографий в его книгах. Не было той уверенной гордости, сияющей в глазах и улыбке. Он улыбался, но ему не было весело, и не так, как бездумно улыбаются идиоты, скорее, он просто привык улыбаться и делал это автоматически. На идиота Локхарт тоже не был похож, хотя Нимфадора нарисовала в воображении образ типичного слабоумного — ошибалась, он не выглядел слабоумным. Он выглядел… замечтавшимся. Или как человек, который долго-долго спал, и еще не до конца проснулся, поэтому не понимает, что происходит, но на всякий случай старается сохранять дружелюбие.       — Привет, — Нимфадора помахала ему. — Садитесь, — похлопала она по скамейке рядом с собой. Локхарт с готовностью плюхнулся на скамейку. Нянечка словно испарилась — персонал Мунго умел быть незаметным не хуже домовых эльфов.       — Привет! Вы моя фанатка? — поинтересовался Локхарт. — Мне говорили, что вы хотите встретиться лично. Дать вам автограф? — он заозирался в поисках бумаги и пера.       Это был ошибочный путь. Целители так не считали, но они и не пытались его вылечить, а то, что он снова начал раздавать всем автографы, считали успехом — как будто это было главным в его жизни. Скорее всего, они ему это и внушили: постоянно напоминали о его славе, многие работающие в Мунго женщины наверняка были на самом деле его фанатками, и, очевидно, брали те самые автографы, и в результате он повторял это, как попугайчик.       — Нет, — сказала Тонкс. — Мне не нужен автограф. Тем более, от того, кто не является Гилдероем Локхартом.       — Не является? — он недоуменно моргнул. — Как? Я Гилдерой Локхарт… так все говорят… или нет?       Говоря ему, что он — это не он, Нимфадора рассчитывала вызвать у него злость, но не вышло. Он просто растерялся. Зато она убедилась в своей догадке: ему не стало лучше. Все говорят, что он Локхарт, поэтому он повторяет то же самое и ведет себя так, как от него ожидают, но сам ничего этого не помнит.       — Вы были им, — сказала Тонкс. — Сейчас вы — не он. Вы чистый лист. Вы — ноль. Зеро. Никто.       — Никто? — Локхарт испуганно втянул голову в плечи и как-то по-детски жалобно протянул, — Я не хочу быть никем.       — Именно поэтому я и здесь, — гордо заявила Нимфадора. — Я постараюсь вернуть вам вас. Вы снова станете Гилдероем Локхартом. Возможно, не совсем таким, каким были, возможно, даже лучше. Но вы станете собой.       — А кто вы? — наконец спросил Локхарт.       — Меня зовут Нимфадора Тонкс. Если честно, терпеть не могу свое имя, поэтому зовите меня просто Тонкс, ладно?       — Ладно, мисс Тонкс, — покорно согласился он. Дора мысленно закатила глаза на «мисс», ей никогда не нравилось как это обращение звучит в сочетании с ее фамилией, но зато Локхарт пытался быть вежливым. Или не пытался, а и был таковым.       — Вы врач? — спросил он. Внезапно — с легким недоверием. Едва заметным, Тонкс поняла это только благодаря способностям физиономиста, но очень обрадовалась — хотя стоило бы стремиться к тому, чтобы он верил ей безоговорочно, но он и так верил всем безоговорочно. И вдруг — засомневался.       — Я не врач, — честно сказала Тонкс. — Я невыразимка.       — О-о! — уважительно протянул Локхарт. — Из Отдела Тайн?       Нимфадора аж на скамейке подпрыгнула.       — Вы это помните? Помните, что такое Отдел Тайн?       Локхарт задумался.       — Не знаю. Что-то знакомое… Здесь об этом никогда не говорят. Или не со мной. Возможно, я услышал это в чьем-то разговоре. Или… — он нахмурился. — Нет, не могу вспомнить.              — Даже если услышали, вы вспомнили и провели логическую цепочку, неважно, что простейшую! — восхитилась Нимфадора. — Вы молодец! У вас действительно есть шанс вернуться!       На секунду на лице Локхарта отразилась присущая ему-прежнему гордость. Тонкс тоже испытала гордость — только за себя: ее догадки оказались верны. Его загнали в определенные рамки автографов и славы, больше ничего не напоминая. В первые недели после потери памяти это вправду могло быть опасно, разум должен был адаптироваться, потом — с ним необходимо было говорить обо всем, но… кому это было нужно? Да и обычные разговоры не помогли бы.       — Что ж, давайте приступим к лечению? Не могли бы вы лечь головой мне на колени? — спросила Тонкс.       — Вам на колени?       Он смутился, великий Мерлин, смутился! Даже щеки немного покраснели! Нимфадора возликовала: смущение тоже было эмоцией, и она эту эмоцию у него вызвала!       — М-мисс Тонкс, это точно будет удобно?       — Да, потому что я буду копаться у вас в голове, — невозмутимо сообщила она. — По-моему, самой удобной позой для нас обоих будет, если вы устроите голову здесь, — она похлопала по своей коленке. Локхарт с интересом уставился на ее ноги и Нимфадора благословила свою красивую стройную фигуру, которая внезапно стала полезной и в работе.       Осторожно Локхарт опустил голову ей на колени.       — Вам удобно?       — Угу, — ему все еще было неловко. — Но я не могу расслабиться.       — Не нужно. Сейчас вы заснете. Когда проснетесь, сеанс закончится. Первый сеанс, я имею в виду.       Тонкс положила ладонь ему на висок. Нажала на определенную точку, проговорила невербальное заклинание — и тут же Локхарт погрузился в сон. Тонкс наклонилась над его лицом, прижалась лбом ко лбу и закрыла глаза.       Со стороны эта поза походила на позу парочки влюбленных, и кто-то в Мунго точно мог подумать что-то не то, но Дора об этом не задумывалась. Особенно сейчас, когда буквально ныряла в чужой разум — почти как в Омут Памяти, только этот Омут Памяти был живым.       Ее окружила темнота, как и ожидалось. Кромешная темнота разума человека, не имеющего памяти. Сначала Тонкс словно парила в невесомости, плыла в этой черной беззвездной космической пустоте, а потом под ногами что-то появилось. Что-то, похожее на полы в клинике. Тонкс уже не приходилось плыть, она пошла вперед и наступила на что-то. Наклонилась, подняла — бумажка. Скорее всего, автограф, ибо рядом с бумажкой было и перо.       Дальше бумажек стало больше. Настолько, что они доходили Нимфадоре до пояса. Бумажки, перья, перья и бумажки, ненужный мусор, и будь такой мусор в голове у кого-то другого, она бы применила очищающее заклинание, но Локхарту был полезен даже этот хлам — лучше, чем пустота.       Ей нужно было найти что-то… хоть что-то. Что угодно. Что-то, кроме вороха навязанной памяти. Что-то…       Но ничего не находилось, и, хотя Тонкс не рассчитывала на мгновенный успех, все равно испытывала досаду, возвращаясь обратно.       Свет и краски чуть не ослепили ее. Встряхнув головой, Дора зажмурилась и снова открыла глаза, привыкая. Опустила взгляд на все еще спящего Локхарта — когда он не старался натянуто улыбаться и не осматривался по сторонам с растерянной опаской, его можно было даже назвать красивым. Тонкс вспомнила, что ему не так много лет — он моложе Люпина, следовательно, ему чуточку больше тридцати. Повинуясь порыву, она погладила его по волосам, оказавшимся неожиданно мягкими, и только потом вернула его в реальность.       — Нимфа… — мечтательно протянул Локхарт, увидев ее лицо. — То есть… то есть, Нимфадора, конечно! — спохватился он, резко садясь. — То есть, мисс Тонкс, извините, вы не любите свое имя, но я сначала принял вас за настоящую нимфу, за дриаду…       — Ничего страшного, это лестное сравнение, — заулыбалась Дора. — Наверное, единственное, что мне нравится в моем имени. Оно означает «дар нимф», и когда я думаю об этом, то ощущаю себя какой-то особенной. Ну, в чем-то я действительно особенная.       На глазах у Локхарта ее до того просто обыкновенно-каштановые волосы стали ярко-розовыми, и он громко и восторженно ахнул:       — Вы метаморф!       — Ага, — довольно заявила Тонкс, заодно отмечая, что и то, кто такие метаморфы, он помнит. Или вспомнил только что.       — Невероятно, — прошептал Локхарт. — Такой редкий дар… Потрясающе… Вы на самом деле как нимфа…       — А что насчет вас? — спросила Тонкс. — Вам нравится имя Гилдерой?       — Да, — он немного задумался, но почти сразу кивнул. — Это красивое имя. Звучное, мелодичное… золото… Я хотел бы, чтобы это имя было моим.       — Тогда я буду называть вас Гилдерой, — решила Тонкс. Ей показалось, что он снова смутился.       — Хорошо… а можно, я буду называть вас Нимфой?       Обычно такое сокращение нравилось ей гораздо меньше, чем «Дора», так как в уме невольно возникали ассоциации не только с духами природы, но и с нимфоманией, но Локхарт произносил это «Нимфа» с таким благоговением и трепетом, что вдруг Тонкс поняла — в его устах такое имя не будет ее раздражать.       — Можно.       — Офелия, — Локхарт взял ее за руку и коснулся губами кончиков пальцев, — О радость! Помяни мои грехи в своих молитвах, нимфа…       Тонкс широко распахнула глаза. Это был… Шекспир? Он цитировал Гамлета? Он это помнит?       Всего после одного бесполезного на вид сеанса?..       Значит, он не был бесполезным. Значит, нужно продолжать. Значит, у нее может получиться!