Начать с нуля

      Его звали Гилдерой Локхарт.       Глядя на себя в зеркало, он видел светловолосого мужчину с голубыми глазами, и, наверное, был красивым, потому что отражение ему нравилось, хотя и казалось незнакомым. Этот человек с обратной стороны зеркального стекла был одновременно им и не им: он повторял его движения, поднимал те же руки, так же улыбался, подмигивал, хмурился, но кем он был — он не знал. Ни тот, ни другой. Исключительно с чужих слов, которые мог повторять, но почему-то не хотелось только повторять, а иначе не получалось.       Кто он? Кем был? Где родился? Люди, которые приезжали к нему на Рождество (что такое — Рождество?) утверждали, что они его семья. Его родные. Отец, мать, сестры. Хильда и Хельга. Они были похожи на него внешне, у него не было причин не верить в их слова, но он их не помнил. Они говорили, что он родился в Финляндии. Показывали фотографии, на которых был маленький золотоволосый мальчик — незнакомый, как и те, кто был его семьей. Он не помнил Финляндию, не помнил, как впервые приехал в Хогвартс (и что такое — Хогвартс?), не помнил, как играл в квиддич (что такое — квиддич?), как однажды отправил сам себе множество валентинок (что такое — валентинки?) и прочие свои школьные проказы. Не помнил, что стал известным писателем и борцом с темными силами; впрочем, об этом ему постоянно напоминали. Все хотели, чтобы он расписался на клочке бумаги и называли это «автограф». Он не знал, как нужно расписаться, и когда признался в этом впервые, целительница показала ему закорючку на книге. Его книге. Он повторил эту закорючку, и это так порадовало целительницу, что после он предложил ей дать автограф еще раз. Это радовало и других — буквально всех. Почему — он не понимал, а когда попросил дать ему почитать его же книги — ему отказали, сказав, что это может навредить. Возможно, правда могло — он понятия не имел, как это работает. Он знал лишь самые основные правила и законы мира: огонь обжигает; есть съедобные вещи, а есть несъедобные, смотреть на солнце нельзя, нельзя грубить людям, нужно быть вежливым с женщинами, если долго находиться на холоде — можно простудиться, и так далее. Он умел читать, умел считать, аккуратно ел, мог сам одеваться, но и только. Его знания и умения были на уровне пятилетнего ребенка. Знания лично о себе — на уровне младенца.       Нимфадора Тонкс была права, назвав его нулем. Нимфадора Тонкс… Это имя он помнил даже лучше собственного. Яркая, красивая, она поразила его воображение еще до того, как продемонстрировала свои способности метаморфа. Благодаря ей он начал… просыпаться?              Его мать звали Халдис Локхарт, в девичестве Фергюсон, и он всегда был привязан к ней; она любила его больше дочерей и с младенчества внушала ему, что он особенный, что он лучше всех, умнее всех, красивее всех, а те, кто считает иначе, просто не могут оценить его по достоинству из-за своей ограниченности. Он верил маме, как можно не верить маме? Она пекла очень вкусное печенье и пела ему колыбельные, которые он больше нигде и ни от кого не слышал.       Его отца звали Ульрих Локхарт, и он был более отстраненным, чаще работал, чем занимался детьми, и красоты ему не досталось — внешность младший Локхарт унаследовал от матери. Как и магию — единственный в семье, сестрам так не повезло. Ульрих был магглом, но не относился к магии предвзято, наоборот, гордился, что ему в жены досталась ведьма, и что его сын тоже получил этот дар.       Его старшую сестру звали Хильда, и она относилась к нему примерно так же, как мама, хотя была старше ненамного, всего на четыре года. В детстве она все время стремилась его воспитывать, и никогда не завидовала тому, что он — волшебник, а она — нет.       Хельга, средняя в семье — завидовала, и, в отличие от Хильды, была более подвижной, активной и энергичной. Если Хильда уже в десять лет напоминала почтенную матрону, то Хельга в свои двадцать восемь казалась подростком.       Постепенно Гилдерой вспоминал их. Обрывками звуков, запахов, красок и голосов. Кусочками огромной мозаики — в этой картине недоставало еще очень многих деталей, но раньше их не было вообще. Теперь — появлялись. Только благодаря вмешательству девушки, которая так сильно походила на нимфу.       Но все равно он не помнил себя. Родных, но не себя. Некоторые свои поступки, чувства — и все. Гилдерой Локхарт до сих пор оставался просто именем, написанным на обложках семи некогда популярных книг, которые он опасался читать.

***

      Небольшой ветерок, проникающий в открытое окно, колыхал легкие занавески, наполняя комнату ароматом цветущей сирени. На столе стояло блюдо с поджаренными до золотистой корочкой тостами и вазочка с клубничным джемом. Люпин заваривал кофе, и обернулся, когда Тонкс вошла.       — Доброе утро.       — Доброе утро, — сказала она, садясь за стол. Подождала немного, но Ремус отвернулся к плите и продолжил колдовать над кофе. Ничего удивительного. Дора удивилась бы, если бы все было не так. Если бы он вспомнил.       Они встречались два года, знакомы были дольше, и каждый раз он забывал про ее день рождения. Потом, конечно, вспоминал (скорее всего, не без влияния извне по имени Сириус), что-то дарил, но Тонкс не были важны подарки. Зато было обидно, что он не помнит. Она же помнила, когда его день рождения, и всегда утром в этот день не просто здоровалась, но и поздравляла его.       — Сегодня хорошая погода, — сказала Дора.       — Ага, — рассеянно поддакнул Ремус.              — В этот день часто бывает хорошая погода, — она намекала уже почти непрозрачно. Не сработало.       — Ну да, уже июнь, в июне часто бывает хорошая погода. Тосты будешь? Или пожарить яичницу?       — Не надо.       Взяв тост, Дора недовольно вонзила в него зубы, но быстро передумала злиться: хрустящая корочка приятно потрескивала на зубах, теплый, мягкий мякиш таял во рту, оставляя после себя сладковатый привкус хлеба, а густой и ароматный клубничный джем растекался по языку, наполняя рот ярким, кисло-сладким вкусом спелых ягод.       — М-м-м, — довольно протянула она. — Кайф.       — Может, съездим куда-то на выходных? — предложил Люпин, поставив перед ней чашку кофе.       — У меня нет выходных.       — Нет? — он удивленно вскинул бровь. — Такая серьезная работа? Все еще с Локхартом?       — Угу, — Тонкс запила тост глотком кофе. — Прерывать это не следует.       — Мы стали отдаляться, — заметил Ремус. Не печально, а как будто констатируя факт. Небо голубое, трава зеленая, они стали отдаляться.       — Разве? — состроила непонимание Дора.              — А ты не заметила? Мы даже не спим вместе уже… — он нахмурился, подсчитывая. — Долго.       Тонкс чуть не поперхнулась тостом — да ладно, неужели Ремус первым заговорил о сексе? Сам? Без ее намеков? Без ее подсказок? Или настолько припекло воздержание, что перестал стесняться? У них действительно давно ничего не было. А когда-то было часто. Когда-то было ежедневно. Нимфадора хотела его так, что могла в любой момент понять — ей срочно нужно утолить это желание, но… но потом ей надоело постоянно проявлять инициативу. Люпину будто бы была совсем не важна физическая близость и он уступал страсти своей девушки, удовлетворяя ее, а сам выполняя долг. И вдруг «мы давно не спали вместе».       — Я устаю, — сказала она. — Знаешь, что я делаю с Локхартом? Это буквально нейрохирургия. Я собираю его мозг по кусочкам. Только не мозг, а сам понимаешь, материи еще более тонкие. Физически это не так выматывает, но морально…       На самом деле морально тоже не сильно. Тонкс знала меру, не задерживалась в разуме своего пациента дольше необходимого и не уставала так, как хирург после операции, да и не нервничала: если осечка хирурга могла стоить пациенту жизни, то от Нимфадоры ничья жизнь не зависела. Неподходящие нити разума просто не соединились бы, и все.       — И зачем тебе это нужно… — Люпин покачал головой.       — А зачем колдомедикам нужно снимать проклятия? — огрызнулась Дора, неожиданно разозлившись. — А зачем врачам нужно удалять опухоли? А зачем нужно делать трансплантацию органов? Зачем вообще изобрели медицину?       — Дора, — Ремус удивленно моргнул. — Я же не имел в виду ничего такого… просто, если тебе трудно… я же забочусь о тебе…       Тонкс сосчитала до десяти: она зря на него набросилась, но он раздражал. Все чаще — просто раздражал. Иногда без повода. Они не подходили друг другу, и зачем до сих пор продолжали весь этот цирк, если он не помнил про ее день рождения, а она не могла по достоинству оценить его заботу…       — Извини, — проворчала она. — Спасибо за завтрак. Ну, хорошего тебе дня!       — Подожди, — Люпин остановил ее, удержав за руку. — Ты кое-что забыла, — и, наклонившись, поцеловал. Не в щеку, как обычно на прощание, а в губы. Тонкс ответила на поцелуй, но… ничего не почувствовала. Никаких прежних бабочек в животе, которые когда-то порхали не то что от поцелуя — от взгляда.       — Теперь — хорошего тебе дня, любимая, — сказал Ремус, отпуская ее.

***

      — Привет, нимфа!       Локхарт постепенно перестал казаться потерянным. Они уже гуляли не только в парке, но и по улицам Лондона, и меньше всего походили на врача и пациента, и если бы Тонкс не знала всю правду о Гилдерое, ни за что бы не подумала, что живет он не где-нибудь, а в больнице святого Мунго. Он стал… обычным. Даже немного самоуверенным, но эта его самоуверенность Нимфадоре нравилась.       — Привет, — она улыбнулась, подставив щеку для поцелуя — такого рода приветствия стали нормальными как-то незаметно. Ничего сексуального в них не было… наверное. Друзья же тоже могут целовать друг друга в щеки?       — С днем рождения! — вдруг сказал Локхарт.       — А? — Тонкс застыла, пораженно глядя на него. Он что… нет, он не помнил, он знал, он у кого-то спросил… но ему это было нужно, иначе не узнавал бы…       — Держи, — окончательно шокировал ее Гилдерой, протянув красиво упакованную коробочку — а Дора еще думала, почему он держит одну руку за спиной.       — Спасибо, н-но не стоило…       — Стоило. Открой, — сказал Локхарт. Тонкс распаковала подарок и восхищенно ахнула.       — Это…       — Специально зачарованная электронная книга, — довольно произнес Гилдерой. — Магия не скажется на ее работе, и она не скажется на магии. Ты же такую хотела?       — Да, но откуда ты… а, — осенило Дору. — Я же постоянно торчу у тебя в голове, и ты тоже можешь улавливать какие-то мои мысли.       — Наверное. Я не знаю, почему понял, что ты хочешь этот подарок. Просто понял, и все. И… ты расстроена? — он пытливо заглянул ей в лицо. — Я тебя обидел?       — Да не ты, — растерялась Тонкс, бережно пряча подарок в сумку. — Ничего особенного. Все нормально.       Они шли рядом, и Гилдерой словно невзначай взял ее за руку, а Нимфадора не стала забирать ладонь, и это показалось ей самым нормальным, что только может быть. Как и его предложение:       — Зайдем?       Кафетерий, спрятанный на одной из тихих улочек Лондона, был небольшим и уютным. Сквозь большие панорамные окна лился мягкий солнечный свет, освещая покрытые белоснежными скатертями столики. Стены кафе были окрашены в нежные пастельные тона, а мягкие кресла обтягивал велюр глубокого изумрудного цвета. Аромат свежемолотого кофе смешивался с тонким запахом выпечки — корицы, ванили и свежих булочек.       Локхарт отодвинул кресло для Тонкс, помог ей сесть и только потом сел сам. Заказ предоставил делать ей, и она выбрала тирамису и капучино.       — Две порции, пожалуйста, — уточнил Гилдерой. Таким тоном, что Нимфадора почти поверила в его окончательное возвращение, но она знала — он все еще не помнит, он играет роль.       Верхний слой тирамису был покрыт тонким слоем какао-порошка, который создавал контраст с белоснежным сливочным кремом на основе маскарпоне. Вилочка Доры плавно скользнула по поверхности десерта в мягкие слои бисквита, пропитанного ароматным кофе. Сладкий крем таял на языке, а пропитанный кофе бисквит придавал десерту легкую горчинку. Кофе оттенял сладость тирамису — крепкий, с легкой кислинкой и насыщенным ароматом. Когда Тонкс закончила есть, ее настроение улучшилось.       — Где проведем сеанс в этот раз? — спросил Гилдерой.       — Здесь, — Дора подумала всего секунду, прежде чем ответить. И правда, почему бы не так?..       — Здесь? А здесь будет удобно лечь тебе на колени? — он так заулыбался, что в ее животе что-то перевернулось.              — Не надо ложиться мне на колени. Чтобы перенести разум, нужно соприкоснуться лбами.       — А, — понял Локхарт. — Тогда…       Их лица сближались не для поцелуя, совсем не для поцелуя, но Дора чувствовала себя очень странно. Забавный смешной Гилдерой Локхарт… утративший память, рассеянный, похожий на мирного психа — от того Локхарта не осталось и следа.       Светлые волосы мягкими волнами обрамляли лицо, небесно-голубые глаза сияли теплом, от широкой улыбки на щеках появлялись ямочки, и фигура у него тоже была хорошей — широкие плечи, узкая талия, прямая осанка. Тонкс не раз ловила себя на том, что она на него смотрит, но впервые подумала, что могла бы его поцеловать.       Конечно, они не поцеловались. Усилием воли она очистила свой разум, их лбы соприкоснулись и она нырнула в привычную черноту, где уже не парила даже секунды. Повернулась вокруг своей оси и принялась плести нити, и честно старалась думать только об этом, и правда думала только об этом, а не о том, что пока она это делает, Локхарт не только прижимается лбом к ее лбу, но и накрывает ладонью ее руку.