Начать с нуля

      Его звали Гилдерой Локхарт, и он начинал… вспоминать это. Вспоминать себя. Не только окружающих, но и самого себя. Он всегда был очень гордым и самовлюбленным, он нуждался во всеобщем внимании и восхищении, он хотел, чтобы все вокруг любили его, чтобы лучи софитов освещали его золотые волосы, чтобы щелчки камер звучали вокруг — он жаждал славы и шел к этой славе. И он добился славы, вот только…       Когда он наконец решился почитать свои книги, в надежде найти там новые воспоминания — он не нашел в них ничего. Либо же прежний он писал не о себе, а дал свое имя главному герою, вымышленному персонажу — иного объяснения у Гилдероя не было. Он не помнил, чтобы делал хоть что-то из описанного в книгах. Во всех семи книгах. Это немного пугало, потому что остальные моменты своей жизни Локхарт вспоминал уже гораздо легче, многие нити в его разуме соединялись сами, стоило увидеть что-то или о чем-то услышать. Он смотрел на колдографии, присланные семьей, и эти картинки больше не были всего лишь картинками: в памяти всплывали семейные праздники, совместные прогулки, поездки, куда они часто отправлялись во время отпуска родителей… Горнолыжные курорты (Гилдерой превосходно умел ездить на лыжах), рождественские ужины (они всегда пели гимны и колядки и Локхарт больше всего любил Carol of the bells и Gaudete), поиск шоколадных яиц на Пасху (Хельга всегда хотела поймать кролика, который их приносит, а Хильда недоумевала, как кролик может нести яйца), визиты к бабушкам и дедушкам (обе бабушки потрясающе готовили, а дедушки знали много восхитительных историй, и все они уже умерли, и их похороны Гилдерой тоже помнил)… Он вспоминал себя в Хогвартсе: Шляпа отправила его на Рейвенкло, он то и дело совершал что-то, чтобы привлечь к себе внимание, это должно было злить профессоров и злило, но все они признавали, что у Локхарта есть талант, только он растрачивает этот талант понапрасну. Он стал ловцом в сборной своего факультета, но ему нравилось не столько летать по полю в поисках золотого мячика и попытках увернуться от бладжеров, сколько момент, когда он ловил снитч — он был ловким, быстрым и внимательным, и, когда он играл в сборной, Рейвенкло мог проиграть лишь по очкам. Снитч всегда доставался его команде. Впрочем, из-за этой возможности проиграть, даже поймав снитч, если не получилось набрать больше очков, чем соперник, Гилдерой квиддич и бросил — какой смысл стараться, если все эти старания могут так легко перечеркнуть обстоятельства?       В Хогвартсе у него была девушка… и не одна. Он нравился девчонкам, они вечно вертелись вокруг него, и он мог выбирать — и выбирал. На старших курсах он часто проводил время с той или иной девушкой, прячась в укромных уголках школы, и, хотя это всегда было либо ненадолго (не дольше, чем на неделю), либо на один раз, им было хорошо с ним, а ему — с ними, но ни его пассии, ни он ни разу не были влюблены друг в друга. Любовь казалась Локхарту чем-то бесполезным — не всеобщая любовь, а со стороны одного человека, да и он сам не умел любить.       Эти девушки были красивыми, но пустыми. Ради них не хотелось умереть — он мог описать отношение к ним цитатой Экзюпери. Да и он сам был красивым, но пустым, хотя тогда у него была память и личность — возможно, не самая приятная, но все-таки личность.       Был ли он пустым сейчас, Локхарт не знал, и каким стал, тоже не знал, но знал, что любить, наверное, научился — потому что ее нельзя было не любить. Потому что она была прекрасной, ослепительно яркой, умной, смешной и безумно сексуальной, она горела, она источала непередаваемую энергию молодости, веселую силу, которая передавалась и ему, она была лучшей из девушек, и, хотя Локхарт понимал, что шансы завоевать ее любовь для него мизерны — он непременно попытался бы. Уже стоило начинать, так как память почти вернулась.

***

      Тонкс была грустной, когда пришла на следующий сеанс — они решили пройтись по Хогсмиду. Солнце, ласково касаясь черепичных крыш, окрашивало фасады старинных домов в нежные пастельные тона. В воздухе витали ароматы свежеиспеченного хлеба из пекарни и пряных трав из чьего-то сада. Август заканчивался, медленно уступая место осени. Студенты еще не приехали в Хогвартс, был будний день, и улицы не заполняли толпы людей, напротив, вокруг было непривычно пустынно. В каждом уголке волшебной деревни царила тишина, нарушаемая лишь щебетом птиц и легким шелестом листвы.       — Что-то случилось? — спросил Локхарт. Тонкс покачала головой, но потом вдруг ответила:       — Я рассталась со своим парнем.       Рассталась? Гилдерой вздрогнул — у нее был парень? Он же понятия не имел, что у нее был парень, и брал ее за руку, и дарил подарки, и даже их позы во время переноса разума были чрезвычайно двусмысленными, но Нимфадора ни разу не говорила, что она в отношениях… Хотя это вряд ли остановило бы его от ухаживаний за ней.       — Все прошло очень спокойно, — продолжила рассказывать Тонкс. — Я бы сказала, что очень по-взрослому. Никто никого не бросил. Никто даже не устроил скандал. Мы поговорили и решили расстаться, и я первая предложила это сделать, но он тоже хотел, я знаю. И мне не должно быть грустно… нет, наоборот, мне должно быть грустно! А мне почему-то не так грустно, как должно быть грустно, — она невесело засмеялась. — Что я говорю… и зачем я все это говорю… Давай лучше пойдем работать с твоим разумом. Как насчет того места? — Тонкс кивнула на «Кабанью голову». — Снимем комнату…       Локхарт кивнул. Во рту пересохло — это могло быть просто местом для сеанса, удобным, вдали от посторонних глаз, а могло быть… она же рассталась со своим парнем…

***

      Дверь комнаты закрылась с глухим стуком. Тонкс остановилась спиной к Локхарту, не спеша что-то говорить, и он счел это знаком — подошел сзади, проводя носом по ее шее. Положил ладонь на ее живот, приподнимая край топа и касаясь бархатной кожи. Нимфадора пахла чем-то цветочным и очень сладким.       — Что ты делаешь… — протянула она, но совершенно не возмущенно. Локхарт шепнул ей на ушко:       — Ты же знаешь, что. Ты же хочешь, чтобы я продолжал?       Хотела. Не хотела. Она только что рассталась с Люпином и забываться в объятиях другого было не совсем правильно и по отношению к Ремусу, и по отношению к Гилдерою. Но… но… черт, стоило признать, она хотела Локхарта, как только увидела его вне больницы. Как только поняла, что он не просто пациент. Как только разглядела в нем мужчину.       — Не знаю, — честно сказала Дора.       — Тогда я помогу тебе определиться.       Он потянул вверх ее топ: Тонкс подняла руки, чтобы удобнее было снять. Поцеловал шею, поцеловал плечо — легкие невесомые касания губ походили на порхание бабочки по коже. Расстегнул лифчик, но не бросил на пол, как и топ, а невербальным левитирующим заклинанием отправил на тумбочку.       — Повернись ко мне, нимфа, — попросил Гилдерой. Тонкс повернулась, и под его взглядом вспыхнула румянцем — еще никто не смотрел на нее так. Восторженно и страстно, и благоговейно, наверное, так искатель сокровищ смотрит на дивный клад, который нашел спустя годы поисков.       — Ты такая красивая, — тихо сказал Локхарт, проводя ладонью по ее щеке. — Ты слишком красивая, нимфа.       Ресницы Доры затрепетали — таким голосом он это сказал, и почему-то печально, будто ее красота была чем-то, что причиняло ему боль.       — Я… — она закусила губу. Не найдя, что сказать, решительно потянула вверх футболку Гилдероя, но разница в росте помешала и он разделся сам. Как Дора и думала, у него было спортивное тело.       Ладони Локхарта легли на ее груди, накрывая целиком. Он наклонился, взял губами сосок, облизнул, потом подул на него, повторил то же самое с другой грудью — Тонкс не ожидала, что окажется настолько чувствительной. Что одни эти прикосновения заставят ее пылать и желать большего, и она сама потянула Локхарта к постели, но он мягко отобрал инициативу, сам усаживая Тонкс на кровать и опускаясь у ее ног.       — Если ты позволишь, — он дотронулся до пояса ее джинсов, — я доставлю тебе удовольствие. Но только если ты позволишь.       Мерлин великий, ее правда только что попросили о таком? Ее попросили?       — Да, — сказала она. Локхарт потянул вниз ее джинсы, аккуратно снимая, так же аккуратно и неторопливо снял трусики и развел ее ноги. Дора закрыла глаза. Горячий язык скользнул между ее ног, выписывая внутри узоры, и она запустила пальцы в золотистые волосы, сжимая пряди и направляя — хотя он будто и так знал, где и как нужно коснуться. Так, чтобы она застонала, не думая о том, насколько громко стонет. Так, чтобы совершенно потеряла голову, забывая обо всем.       Оргазм накрыл с головой, как морские волны. Тонкс упала спиной на простыню, пытаясь вернуться в реальность, но рядом лег Локхарт и реальность снова куда-то уплыла. На секунду вернулась; Нимфадора приподнялась на локте, поискала взглядом свою сумочку, приманила невербальным акцио презерватив. Пока Гилдерой надевал его, думала, что и зачем она творит, но после его тело накрыло ее, и мысли вновь улетучились.       Первый толчок был медленным, тягучим, Локхарт словно давал ей привыкнуть или прислушивался к ней — вдруг передумает? Тонкс издала одновременно смех и стон, обхватывая ногами его талию, и он ускорил движения, попутно целуя ее то в губы, то в шею, то осыпая поцелуями лицо.       — Нимфа… — зашептал Локхарт. — Нимфа… нет… Дора… Дора… Дора…       — Ги-ил… — простонала она, откидывая голову назад. Еще несколько толчков — и ее вновь накрыли волны, а Локхарт хрипло застонал, выходя и опускаясь рядом.              — Неплохой сеанс, — сказала Дора, поворачиваясь на бок. — Очень хороший. Самый лучший.       — Да… — Гилдерой обнял ее, прижимая к себе. — Самый лучший. Если ты не будешь против, однажды я на тебе женюсь.       — Женишься? — Тонкс фыркнула от смеха — меньше всего она ожидала этого.       — А что? Ты лучшая девушка на свете. Я смогу сделать тебя счастливой, — уверенно заявил он. — Я пока не все помню о себе и могу вспомнить, возможно, не лучшие вещи, почему-то мне кажется, что-то такое было… неприятное… Но я обязательно сделаю тебя счастливой. Можем уехать в Норвегию. Я куплю там домик… Хотя там мало света и много холода. Хочешь, уедем во Францию? Я куплю виноградник, давно хотел попробовать делать вино… У моей семьи есть несколько тоннту, один из них точно согласится помогать нам по хозяйству, или два… А может, останемся здесь, в Лондоне, ты же невыразимка, — спохватился он.       — Еще рано строить такие планы, — сказала Дора, но на самом деле предложения Гилдероя ей понравились — все сразу, и про Норвегию, и про виноградник, и про женитьбу, и про тоннту. Почему нет? Ее бы звали Нимфадора Локхарт, на кухне вместо мужа работали бы домовики, а они с Гилдероем жили бы именно той жизнью, о которой она мечтала — легкой, полной творчества, искусства и любви, и никто не испытывал бы вины, и никому не было бы плохо…       — Я подумаю, — пообещала Дора. — Я подумаю, а потом… потом мы оба начнем все заново.       — Да, — Гилдерой поцеловал ее. — Начнем все с нуля.