Обратный отсчёт до прощания

В залитом ослепительным солнцем Сумеру царил невообразимый гвалт — сегодняшний день просто превзошел все мыслимые децибелы. Перед Академией бурлила огромная толпа — возбужденные, отчаявшиеся или ликующие архитекторы со всех уголков Тейвата бурно обсуждали результаты: горькие причитания тех, чьи мечты были перечеркнуты красным «отказано», сливались с восторженными возгласами счастливчиков, чьи анкеты украсила вожделенная зеленая печать. Кавех застыл среди них, оглушенный невероятной новостью — профессор Фарузан только что сообщила ему потрясающее известие: его заявка прошла отбор. — Из более чем тысячи претендентов были отобраны лишь пятьдесят архитекторов на итоговый конкурс, и ты — один из них, — её слова всё ещё звенели в его ушах. — Поздравляю, Кавех, как я рада, что в этом веке могу так гордиться нашей молодежью. Верю, и на заключительном этапе ты не разочаруешь меня. Слова признания для Кавеха были словно горячие лепешки после изнурительного голодания — живительные, упоительные, восхитительные. Кавех буквально чувствовал, как его сердце готово выпрыгнуть из груди. Его руки, умеющие чертить ровные линии без линейки сейчас слегка дрожали от волнения.  Вот он — долгожданный шанс возродиться из пепла неудач, смыть горечь долгов, преследовавших его после возведения величественного, но разорительного Алькасар-сарая. Подхваченный вихрем чувств, он понесся по улочкам, уже празднуя в мыслях свой триумф на всех этапах состязания — ведь его папка ломилась от готовых проектов. А сверху, словно корона на этом собрании чертежей, покоилась анкета с тремя заветными словами, где чернильная печать небрежно попирала его витиеватую подпись: «принят к участию». — Представляешь, победитель конкурса получит не только солидный денежный приз, но и право стать главным архитектором всего водного комплекса. У меня накопилось много различных идей, но особенно хочу показать тебе вот эту разработку: я придумал экологичную систему, где вода естественным образом циркулирует между тремя этажами, полностью сохраняя природный баланс. Жертвой этого воодушевленного монолога стал только что вернувшийся аль-Хайтам — мечтавший о тихом вечере, он оказался застигнут врасплох ураганом по имени Кавех, который, небрежно сбросив обувь, уже разворачивал чертежи: — А на итоговом конкурсе я представлю модернизированную систему охлаждения, переплетя классические сумерские решения с древними акадскими мотивами. Что скажешь про распределение давления в этих артериях? — Сколько участников в этом итоговом конкурсе? — уклончиво поинтересовался аль-Хайтам, склонившись над схемами. — Пятьдесят архитекторов со всего Тейвата! Финал через три недели. Победитель переедет в Фонтейн на постоянное проживание для реализации проекта…. — воодушевление Кавеха споткнулось о внутренний барьер. Он машинально потер шею, прежде чем выдавить: — Это может занять несколько лет. Эм, вообще, говорят, контракт подписывается на три года. Горечь этой мысли отразилась в напряженных желваках и судорожном глотке. — Твой проект имеет значительный потенциал, — тридцать секунд спустя оценил Аль-Хайтам, а потом отложил чертежи и испытующе взглянул на соседа. — Но задумывался ли ты о цене успеха? Сумеру лишится ценного специалиста на длительный срок. Твои знания — достояние Академии. Такая откровенная похвала от всегда сдержанного Аль-Хайтама ударила под дых — Кавех застыл, раздираемый противоречиями. А эти слова о долге перед Академией звучали особенно странно из уст человека, который сам не раз ставил личные исследования выше общественного блага. И тут же — вина за предательство родной Академии схлестнулась с жаждой самореализации. Он шел по стопам матери, выбирая личные амбиции вместо долга перед Сумеру. Но разве он не заработал право на собственный путь? В конце концов, это временный обмен опытом — он вернется, вооруженный инновациями Фонтейна. — Это шанс создать нечто невероятное, Хайтам! — Кавех вскочил, нервно взъерошивая волосы. — Ты же знаешь, сколько в последнее время моих сделок сорвалось? Двенадцать! И дело не только в требовательных заказчиках. Да я могу поименно перечислить каждую неудачу, каждый отказ Академии на финансирование. «Слишком амбициозно», «нереализуемо в текущих условиях», «требует доработки» — я выучил эти формулировки наизусть! Да и ты тоже, я думаю. Он метнулся к окну — стены давили, хотелось убедиться, что мир не сжался до размеров этой душной комнаты. Распахнуть створки, глотнуть полной грудью влажный воздух тропического леса. — Вдумайся, Хайтам — целая экспертная комиссия Фонтейна признает мой проект многообещающим. Победителю предоставят ресурсы, жилье, мастерскую, штат специалистов... — нервный смешок сорвался с губ — возможно, аль-Хайтам уже не внимал его словам, но Кавех отчаянно нуждался в самоубеждении. На площадке под окном было пусто, но со стороны крыльца доносилось скрипучее шуршание метлы — это дворник усердно подметал мощеную дорожку. Аль-Хайтам хранил молчание — Кавех искоса взглянул на его силуэт на тахте и выдохнул. — Я чувствую, что это мой шанс, Хайтам, — признался он, хотя никогда ранее не делился с соседом своими переживаниями. Но казалось — это один из последних их разговоров… горечь от этой мысли усиливалась сроком разлуки. Что станет с ними через несколько лет? Быть может, дистанция принесет облегчение им обоим: Кавеху — исцеление от безответного чувства, аль-Хайтаму — долгожданное уединение. «Я застрял между ожиданиями Академии и собственными мечтами, каждое утро просыпаюсь с мыслью «может сегодня получится?», а вечером снова разбираю очередной провал. Фонтейн — это мой шанс доказать, что я чего-то стою. Что все эти годы я не просто занимал место в твоем доме и тратил ресурсы Академии впустую» — то, что он хотел бы облечь в слова, но мог только в страхе глотать слюну. Пора Кавеху очнуться от розовых грез и встать на путь реальности. В технологичном Фонтейне, быть может, его ждет настоящая судьба — с неподдельными чувствами, способная отвечать взаимностью, без высокомерных взглядов и редких, едва заметных улыбок. Между ним и аль-Хайтамом лежит пропасть глубже самой Бездны, и Кавех давно перестал пытаться сконструировать мосты через нее. Так же и сейчас, вместо того чтобы обнажать трепещущее сердце, проще было облачиться в броню наигранного легкомыслия: — Признай честно — ты же вздохнешь спокойно без такого соседа? Более того, ты должен прыгать от счастья и молиться, чтобы я выиграл конкурс и уехал. Он все же обернулся — в тщетной надежде уловить хоть малейшую рябь эмоций на точеном лице секретаря. Но безмятежное спокойствие аль-Хайтама оставалось непоколебимым. И все же... Все же его взгляд не блуждал по страницам книги, не прятался за опущенными веками — он скользил по напряженной линии шеи Кавеха, задержался на трепещущих ресницах, а затем — неожиданно — облекся в слова: — Моё личное пространство и твой профессиональный рост — это разные вещи. Три года в Фонтейне — серьезный срок. За это время можно либо достичь выдающихся результатов, либо потерять все наработанные связи здесь.  Вот он — глас рассудка. Подернутый какой-то интонацией, которую Кавех не мог разобрать — и пока он размышлял над этой загадкой, аль-Хайтам, поднявшись с тахты, направился к книжному шкафу — намереваясь, видимо, предаться вечернему чтению. Медленно проводя пальцем по корешкам книг — жест, совершенно секретарю несвойственный, ведь выбор литературы никогда не требовал от него подобного тактильного подтверждения — он, тем не менее, не выказывал ни малейших признаков волнения, которое Кавех упорно пытался в нём разглядеть. — Фонтейн славится не только передовыми технологиями, но и более жесткой конкуренцией, чем в Сумеру. Многие талантливые специалисты уезжали туда с грандиозными планами, а возвращались... — секретарь помедлил, подбирая слова, — скажем так, с измененными приоритетами. Ты уверен, что готов к такой борьбе? Пока Кавех обдумывал ответ, взгляд аль-Хайтама остановился на потрепанном томике «Сказок и былей Тейвата» — той самой книге с иллюстрациями, которую Кавех так любил листать в минуты творческого застоя. — В Академии у тебя есть стабильность. Репутация. Доступ к архивам. И... определенная степень свободы в исследованиях, — продолжал аль-Хайтам — теперь он развернулся, оставив полки за своей спиной. Он замолк, их взгляды встретились, и внезапно Кавех вздрогнул, осенённый невероятной догадкой... — Хм... — дрожь сорвалась с губ смешком — пальцы машинально теребили украшения на кушаке, ища успокоения. — Звучит почти так, будто ты меня отговариваешь уезжать. А ведь обычно ты первый намекаешь, что мне пора искать другое жилье. Такого быть не могло, но словно прохладный ветер ворвался через окно, мгновенно остудив атмосферу в комнате. А может, причиной стал потухший взгляд аль-Хайтама и его закрытая, защитная поза. — Я всего лишь анализирую ситуацию со всех сторон, как и подобает ученому. В отличие от некоторых, кто готов сорваться с места, едва услышав заманчивое предложение. Моя задача — указать на возможные риски. А твоя — принять решение. Делай как считаешь нужным, — и он замолчал, снова отвернувшись к полкам, застыв в той же позе — явный сигнал к завершению неприятного разговора. Что-то неуловимое повисло в воздухе — какая-то недосказанность, которую никто из них не решался озвучить. Кавех постоял еще несколько секунд, глядя в безмолвную спину соседа — более напряженная, чем нужно, линия плеч, рука у подбородка — фальшивая маска размышлений над выбором книги. Затем Кавех оттолкнулся от подоконника и тихо ушел к себе в комнату, глухо прикрыв за собой дверь. Прислонившись к двери, он потёр глаза — они жгли, словно после долгого взгляда на солнце. Почему-то решение, которое еще час назад казалось таким очевидным, теперь вызывало смутную тревогу. *** Актовый зал Академии взорвался аплодисментами — только что объявили победителя. Кавех, раскрасневшийся от волнения, по очереди пожимал руки мудрецам Академии и высокопоставленным представителям из Фонтейна. О да, проект Кавеха по модернизации систем охлаждения признали лучшим. После церемонии, когда основная часть гостей разошлась, Кавеха пригласили в кабинет — там он скреплял подписью многостраничное соглашение с очередным представителем из Фонтейна — кажется, это был тот самый ведущий государственный заказчик, на которого он будет работать. Документ изобиловал витиеватыми формулировками и пугающими цифрами — от продолжительности работ до внушительной суммы вознаграждения, не говоря уже о неустойке, затерявшейся мельчайшим шрифтом среди юридических оборотов. На последней строчке рука архитектора предательски дрогнула. — Что-то не так, господин Кавех? — поинтересовался представитель. — Нет, все... все в порядке, — Кавех поставил подпись, чувствуя странную тяжесть в груди. Когда все формальности наконец завершились, и Кавеха отпустили к ожидавшим его друзьям, Нилу первой бросилась к нему навстречу. Ее хрупкое, грациозное тело прильнуло к нему в нежном объятии, и Кавех осторожно сомкнул ладони на ее талии в ответ. — Я так горжусь тобой, Кавех! Я с самого начала знала, что твой проект самый лучший! Слезы увлажнили глаза сразу, а появление Тигнари — с его поникшими, но все же трогательно подрагивающими ушами и теплой, неподдельной улыбкой — окончательно сломило самообладание Кавеха. Он судорожно втянул воздух и с силой прикусил щеку изнутри, отчаянно пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. — Поздравляю, Кавех. Ты действительно это заслужил... — Тигнари крепко сжал его ладонь и добавил тоскливо: — хоть мне и грустно, что ты уезжаешь так надолго. Ситуацию спас Сайно: — Знаешь, что ждет тебя в Фонтейне? Фонтан возможностей, — его неожиданно уместный каламбур вызвал у всех присутствующих улыбки, пусть и немного натянутые — но это определённо лучше, чем публичное проявление чувств. Продолжая непринуждённую беседу с друзьями, Кавех то и дело окидывал взглядом помещение, выискивая знакомый высокий силуэт в тёмных одеждах. Аль-Хайтама нигде не было видно. — Когда ты уезжаешь? — поинтересовался Тигнари, ведь несмотря на светскую беседу, все понимали — впереди годы разлуки, и возможно стоит организовать проводы... — Через неделю, — фразу сопроводил грустный вздох.  Кавех снова огляделся, рассеянно поглаживая встревоженный Мехрак, нервничающий с момента, как в него был помещён судьбоносный контракт. В один момент Мехрак «запищал» особенно жалобно, и Кавех рассмеялся: — Эй, не волнуйся, ты едешь со мной. Без тебя я как без рук, — «как и без друзей», — мысленно добавил он. — М-да, столько всего нужно упаковать... Надеюсь, аль-Хайтам не избавится от моих картин и вещей на следующий же день... Его голос звучал нарочито бодро и ворчливо, но друзья заметили, как перед уходом он бросил последний тоскливый взгляд на опустевший зал. ** В своей комнате Кавех методично раскладывал вещи по коробкам — только самое необходимое: одежда, белье, украшения. Лучшие инструменты уже покоились в Мехраке, а новую канцелярию он планировал приобрести на месте. Позже можно будет организовать доставку оставшегося имущества — оставалось надеяться, что аль-Хайтам проявит терпение и дождётся, пока Кавех обустроится и напишет о необходимости переслать вещи. Перебирая блузки — сердце щемило от невозможности забрать всё разом — он уловил едва заметное изменение в пространстве у открытой двери. Резко обернувшись, он увидел застывшего в проёме аль-Хайтама — тот, вероятно, направлялся в свою комнату, но не смог удержаться от созерцания сборов своего — скоро бывшего — соседа. — Можешь не беспокоиться, твои книги я случайно не прихвачу, — Кавех старался говорить небрежно, но тревожное напряжение, сковавшее позвоночник, делало голос чужим. — И ковры тоже. О, не приведи бездна эта безвкусица затешется среди моих вещей... — он машинально схватил светло-голубую блузу и принялся её складывать — жест, полный наигранной небрежности. — Кстати, так уж и быть, картины я оставлю. Не обращая внимания на его болтовню, аль-Хайтам молча наблюдал, как исчезают в коробках справочники Кавеха, чертежи, милые безделушки, оставшаяся одежда, и хотел бы упрекнуть, что архитектор, забирая вещи, оставляет после себя нечто более тягостное — кричащую пустоту. — Ради всего святого, не торчи в проходе! — Кавех протиснулся мимо соседа и ринулся в гостиную: — Где-то здесь были мои записи... А, вот они! Гостиная лишилась привычного творческого беспорядка — среди строгих томов аль-Хайтама исчезли архитектурные фолианты с россыпью разноцветных закладок, веселые сборники анекдотов и инадзумские комиксы. Впрочем, к последним аль-Хайтам питал особую слабость, признавая их образовательную ценность в противовес сухой академической теории. И даже сквозь показное презрение к «неправдоподобной чуши» научной фантастики проскальзывало искреннее любопытство. — Этот оставь, — твердая рука аль-Хайтама перехватила локоть Кавеха, вторая ловко выудила потрепанный комикс, готовый отправиться в коробку. — Мне нравится это издание. Комикс повествовал о юной исследовательнице, открывающей давно известные науке истины через призму детского восприятия. Достать его было настоящим подвигом — издательский дом Яэ Мико славился ограниченными тиражами, а цветная печать требовала колоссальных ресурсов. — Признайся, просто хочешь оставить побольше вещей на память обо мне, — усмехнулся Кавех, разжимая пальцы с болезненной неохотой. Но душу грела мысль, что аль-Хайтам и вправду хочет оставить частичку соседа при себе — пусть вслух этот чурбан и возразил: — Сентиментальность тут не при чем, просто достать другую копию подобного выпуска мне доставит немало трудов. — И с какой стати я должен уступать? — Кавех, слегка задетый этим тоном, потянулся к журналу, зная, что аль-Хайтам, будучи слишком рассудительным для детской потасовки, непременно отступит, но вовремя передумал. — Ладно, проявлю великодушие. Но через пару месяцев, возможно, заберу обратно. И несмотря на слова соседа, в глубине души Кавеха все равно грела мысль, что его вещь останется здесь — невольным молчаливым напоминанием о нем. Пришло время перемещаться на кухню. Здесь тоже было много вещей Кавеха: его посуда, его изобретение-кофейник, красивые вазы для фруктов и конфет, розетки для орешков. Кавех застыл, бережно сжимая в руках потертую кружку — особенную, приобретенную вместе с аль-Хайтамом во время их первого совместного похода на большой базар. Тогда он только-только переехал, и все его имущество умещалось в одну сумку: несколько комплектов одежды, зубная щетка да внушительная стопка канцелярских принадлежностей. Он тогда еще пошутил, мол, жизнь в таверне имела свои неоспоримые преимущества — неограниченный доступ к посуде и блаженное избавление от необходимости ее мыть. В этот раз аль-Хайтам следом не пошел — естественно, это было бы откровенно подозрительно. Словно брошенный хозяином щенок... Кавех мысленно одернул себя — неужели он действительно сравнил величайший ум всего Сумеру с щенком? Смешно. — Знаешь, — он вернулся в гостиную, точно зная, что аль-Хайтам будет там — и действительно, секретарь вальяжно развалился на диване, небрежно перелистывая тот самый злополучный комикс. — Ты мог бы прийти на защиту, — на тихий, но пропитанный горечью голос Кавеха тот едва заметно дернул головой — без привычных наушников на голове. — Я же... — но архитектор оборвал сам себя, устало качнув головой. — А, к черту, неважно. Он отвернулся и ушел обратно на кухню, не увидел, как брови аль-Хайтама надломила хмурая складка — секретарь хотел бы сказать, что был там. Не то, чтобы он скрывался, но стоял у дальней стены, в тени, слушал блестящую презентацию, видел триумф. И ушел, не дождавшись конца, потому что не мог... не знал, как поздравить с победой, которая заберет Кавеха в другой регион. Кружка отправилась в коробку, коробка была заклеена скотчем. Ну вот — еще один кусочек их общей жизни, готовый к отправке. Еще один шаг к неизбежному расставанию. Кавех подхватил коробку и понес мимо соседа к входной двери — завтра он все погрузит в повозку. — Переправа в Фонтейн завтра утром, — он бросил это небрежно, но картон под его пальцами предательски прогнулся от чрезмерного напряжения. — Не беспокойся, я не стану просить провожать. — Ты внимательно изучил условия контракта? — бросил аль-Хайтам в спину. — В последний раз ты... — О, начинается! — Кавех резко развернулся, едва не выронив коробку. — Да, я прочитал! И перечитал! И даже сделал пометки! Может, хватит относиться ко мне как к неразумному ребёнку? — Я никогда не смотрел на тебя как на ребенка, Кавех, — в глазах секретаря вспыхнуло что-то настолько обжигающее, что щеки Кавеха залило предательским румянцем. Спасаясь за привычной маской пустой болтовни, он лихорадочно затараторил, отмахиваясь от настойчиво лезущих в голову мыслей о смысле услышанной фразы: — И даже не думай, что я буду скучать! Еще бы, скучать по этому твоему занудству, вечному скептицизму и твоему ужасному вкусу в вещах. — Хм, — только и хмыкнул в ответ секретарь. Атмосфера в гостиной пропиталась невысказанным — оно душило, оседало на коже солью непролитых слез: боги, Кавех будет мучительно тосковать по всему — по совместным завтракам, по случайным касаниям рук над общим столом, по уютным вечерам в гостиной. Они выбирали отдыхать или работать именно там, хотя у каждого была своя комната, а у аль-Хайтама — еще и просторный рабочий кабинет. Эта отчаянная привычка — таила желание держать открытой дверь для разговора, для совета, для звука родного голоса... …вечера заканчивались яростными спорами до хрипоты и хрупкими примирениями над остывающим чаем. — Ты будешь сегодня на прощальном ужине в Пардис Дхяй? — Кавех должен был спросить, обязан был узнать. — Тигнари расстарался, замариновал свой легендарный шашлык, Нилу наготовила пахлаву, а Дэхья — чак-чак на той самой крепчайшей настойке пустынников! …ему жизненно важно было услышать ответ, хотя он пытался себя убедить, что переживёт отсутствие соседа на ужине... — Да, я буду, — аль-Хайтам ответил сразу. Ни тени издёвки, он даже не попытался оправдаться словами про бесплатное мясо — хотя мог бы, очень мог бы! Просто согласился прийти на эти чёртовы проводы, где всем придётся делать вид, что это не самый печальный вечер в их жизни. Прощальный ужин вышел и правда странным — будто все старались говорить громче обычного, смеяться звонче, словно пытались заполнить тишину, которая останется с отъездом Кавеха. Дэхья без конца разливала вино, Нилу трижды пересказала одну и ту же историю про забавный случай во время репетиции в театре, а Сайно, против обыкновения, не пошутил ни разу и даже не заикался про карты.  В то время как Кавех с Тигнари вели нарочито легкомысленную беседу о грядущем проекте, аль-Хайтам — вопреки собственным железным правилам о сохранении трезвости рассудка — планомерно опустошал бокал за бокалом. Хмельная дымка постепенно заволакивала его разум, превращая обычно острый взгляд в непривычно мягкий и затуманенный, этот же туман окрасил его щёки в нежно-розовый, почти детский оттенок. Вино, вместо того чтобы развязать язык и выпустить на волю колкости про пересоленные овощи или замечания вроде «Поразительно видеть, как умение чавкать превратилось в важнейший навык для махаматры, Сайно» лишь усугубило его угрюмую молчаливость. На протяжении всего вечера Кавех то и дело ощущал на себе его взгляды, но стоило лишь обернуться — аль-Хайтам тут же отводил глаза. Все подходит к концу — и веселье вскоре пришлось сворачивать. Домой шли молча. Аль-Хайтам слегка пошатывался, но упрямо игнорировал ленивые подколки со стороны Кавеха. Но вдруг — замер у самого порога, обернулся — Кавех застыл следом, они оказались так близко друг к другу, что их дыхание, пропитанное хмельным теплом, почти смешалось. — Кружку оставь. Ту, бежевую, со сколом на краю, — слова аль-Хайтама падали тяжело, невпопад. — Буду из нее пить.  Кавех изогнул бровь так сильно, как мог — за все эти годы он ни разу не видел, чтобы сосед пил из треснувшей посуды — «небезопасно», «негигиенично», «нелогично». Да и главная причина изумления — эта кружка принадлежала ему, Кавеху. Та самая, первая, особенная кружка… — Просто оставь. И… неважно. Забудь, — аль-Хайтам резко отвернулся, и не смотрел больше в глаза, пока окончательно не скрылся за дверью своей комнаты.  А Кавех тоже был слишком пьян, чтобы слишком долго думать об этом — разрозненные мысли рассыпались, не желая складываться в единую картину, а в сознании царило лишь первобытное стремление припасть к манящей мягкости подушки. *** Утро хлестнуло неласковым дождем — даже в знойном Сумеру такая влажная прохлада заставляла ежиться. У северных ворот столицы сгрудилась разношерстная толпа — преподаватели, друзья, коллеги-архитекторы — сталкиваясь промокшими зонтами и выискивая островки посуше между предательскими лужами. Кавех метался между прощаниями — нырял под чужие зонтики, заключал в объятия — получавшиеся под тесным пологом зонтов почти неприлично близкими — пожимал руки, растягивая губы в вымученной улыбке и жадно впитывая каждое лицо. В крытой повозке теснились его пожитки — жалкая горстка вещей, в которую по какой-то насмешке судьбы уместились двадцать шесть лет жизни... Руки предательски дрожали, когда после окрика возницы и нетерпеливого всхрапывания лошадей — «господин, поторопитесь, иначе размытые дороги станут непроходимыми!» — он в последний раз перебирал документы, исподтишка обшаривая взглядом толпу провожающих. Против воли выискивал высокую фигуру соседа — быть может, он притаился где-то на возвышении? Глупая надежда. Аль-Хайтам никогда не снисходил до подобных сентиментальных прощаний. Натянув капюшон до самых бровей и вскарабкавшись в повозку, Кавех в последний раз впился взглядом в родные лица друзей. Воздух, пропитанный электрическими разрядами надвигающейся грозы, безжалостно жалил ноздри — Кавех часто заморгал, не в силах различить — то ли это дождевые капли, то ли предательские слезы застилают глаза. Фонтейн сверкал впереди, словно мираж, маня своими несметными возможностями. Но с каждым шагом лошадей, с каждым ударом копыт по размокшей земле, с каждым новым порывом ветра в шелестящей листве — будто помехи в акаше — внутри разрасталось мучительное ощущение неправильности. Кавех высунул голову из повозки — пусть небесная влага хлещет прямо в лицо, пусть охладит его печаль!  Память настойчиво возвращала его к тому вечеру, когда он получил одобрение на итоговый конкурс и пришел домой похвастаться. Аль-Хайтам тогда сказал: «Кавех, твой отъезд лишит Сумеру ценного специалиста на несколько лет. Здесь тебе гарантированы стабильность, доступ к архивам и полная свобода в исследованиях. За это время ты можешь добиться выдающихся результатов, но рискуешь потерять все налаженные связи... Ты уверен в своём решении?» Возможно ли, что он имел в виду: «Кавех, я не хочу тебя отпускать. Три года без тебя — это слишком долго. Я говорю о Сумеру и исследованиях, но на самом деле думаю о том, как буду скучать. Боюсь, что за это время ты найдешь новую жизнь там, и я потеряю тебя навсегда. Пожалуйста, останься...» А Кавех оказался слишком труслив, чтобы спросить напрямую… мысли перетекли в тщательный анализ каждого жеста, каждого слова соседа за последние недели. Отстраненность аль-Хайтама стала еще заметнее: он засиживался на работе допоздна, избегал привычных совместных приемов пищи или вечернего отдыха в гостиной… а в последний вечер — и вовсе, напился, а потом попросил оставить старую кавехову кружку. Вот что это? А может... может, это была его особенная форма протеста? Попытка удержать, высказанная единственным доступным ему языком — языком молчания и недомолвок? Шуршание дождя по крыше повозки стало тише — тропический ливень никогда не шел долго, хотя изначально несколько молний предостерегающе раскалывали небо пополам. Но теперь уже сквозь остаточную морось можно было увидеть светлеющее небо — разноцветная радужная дуга повисла над столицей, и Кавеху отчаянно захотелось запечатлеть этот момент на фотокамеру — ее не было, и он снова сморгнул слезы. Он увозил с собой блестящее будущее и оставлял позади что-то невысказанное, несбывшееся, что могло стать... чем? Этого он уже никогда не узнает. Впереди — Фонтейн, а здесь, в Сумеру, оставались все друзья. И аль-Хайтам — безупречный, недосягаемый, запертый в своей башне из логики и рациональности. Когда Кавех спустился из повозки и сел в волноход — дождь прекратился окончательно.  *** Дом матери встретил его знакомым запахом чертежной бумаги и машинного масла — в детстве в отчем доме так пахло постоянно. Странные механические создания, над которыми Фаранак работала, жужжали по углам — маленькие шедевры фонтейнского быта. Кавех был хорошо знаком с подобными устройствами по тейватским технологическим выставкам. Он сам сконструировал мехрак, немного основываясь на технической документации и схемах фонтейнских инженеров. В первый же день мать провела для него экскурсию по Кур-де-Фонтейну — и Кавех был буквально ошеломлен колоссальными масштабами гидро-региона. После долгой прогулки по роскошным жилым кварталам, после головокружительного множества витиеватых лестниц и запутанных переходов, после ослепительного технологического великолепия этого места, после захватывающего дух вида на величественный дворец Мермония — даже прославленная Академия и блистательная столица Сумеру казались... как ни прискорбно это признавать, удручающе провинциальными. Эта мысль не на шутку напугала Кавеха, и он поспешно отогнал ее прочь — там, в Сумеру, остался его родной дом, вся его прежняя жизнь, его... и, что самое ироничное — несмотря на исчерпывающую экскурсию и собственный хваленый мозг, способный с первого взгляда запоминать мельчайшие детали конструкций и новые витки архитектурных стилей — ему все-таки пришлось купить карту, поскольку он уже несколько раз безнадежно заблудился, пытаясь отыскать шумную торговую площадь или вернуться в материнский дом с рабочего объекта. «Твои расчеты безупречны», — говорила мать, склонившись над чертежами административного санаторного комплекса, который проектировал Кавех. Ее пальцы, испачканные чернилами — совсем как у сына — скользили по линиям. — Но здесь... видишь? Можно сделать конструкцию еще более лаконичной, — в ее голосе сквозила гордость — и еще что-то, что Кавех не мог разобрать с того момента, когда сказал, что временно поживет здесь. Будто бы: настороженность. Напряжение. По вечерам они трудились плечом к плечу в её мастерской — в гнетущей тишине, не находя слов друг для друга, кроме сухих обсуждений работы. С первыми лучами солнца Кавех исчезал на площадке будущего комплекса — сближался с рабочими, вёл бесконечные споры с — оказавшимся жутко неприветливым — заказчиком Флави, чертил до боли в пальцах, измерял с маниакальной точностью, переделывал расчеты, создавал макеты с помощью мехрака — бедный чемоданчик уже несколько раз зависал от нехватки объема памяти, — проверял каждую мелочь — почва здесь предательски хлюпала под ногами, весь островок балансировал на водной глади — малейший просчёт мог обернуться катастрофой. Дома же Кавех ловил на себе украдкой брошенные взгляды матери, когда она думала, что он не видит её интереса к его продвижению в работе. «В Фонтейне ценят инновации», — как-то бросил её новый муж — статный господин с вычурными усами-завитушками над тонкой верхней губой, полная противоположность его родному отцу — и эти слова повисли в воздухе зловещим предостережением. А вот скучать и печалиться было почти некогда — настолько поглощала работа. Совершенно некогда было думать о высокой фигуре, склонившейся над очередной книгой, о внимательном взгляде зеленых глаз, о столкновениях плечами на кухне… И все же, в те редкие, выматывающие ночи, когда усталость пропитывала каждую клетку тела, а сон предательски ускользал, Кавех давал волю тоске — и писал письма. Десятки, сотни писем в Сумеру, многим из которых суждено было навеки остаться в ящике стола — особенно тем, где вверху значилось «аль-Хайтаму» — эти не увидят света никогда, ни за что. Он всегда начинал по-разному, то «Дражайший мой бывший сосед, аль-Хайтам!», то «Многоуважаемый действующий секретарь Академии Сумеру», то «Самый невыносимый человек на свете, по которому я абсолютно точно не скучаю», — но строчки неизменно, против его воли, соскальзывали во что-то мучительно личное, почти болезненное в своей откровенности. О том, как невыносимо не хватает их яростных научных споров до хрипоты. О том, как он машинально оборачивается, когда слышит звук ключа в замочной скважине. О том, как пусто без сдержанных замечаний и непрошенных советов. — Ты похудел, — заметила Фаранак однажды за редким совместным завтраком. Кофе в Фонтейне был сумерский, но варить его здесь не умели — даже мать разучилась, хотя была уроженкой Сумеру. — Может, тебе стоит взять перерыв? Ты две недели работаешь без выходных, милый. Прогуляемся по городу? Охваченный воодушевлением, Кавех упрямо избегал прогулок и отдыха — малейшее расслабление грозило обрушить на него лавину тоски, горечи и жгучих слёз от пронзительного ощущения чуждости вокруг — каждая мелочь этой незнакомой страны безжалостно напоминала, что он больше не в Сумеру. В очередную бессонную ночь его накрыло жуткое ощущение — ведь сколько раз прежде он уезжал в Пустыню, пропадал там месяцами, работал до изнеможения. И сейчас всё казалось таким же временным пребыванием вдали от дома — лишь шестьдесят дней — и назад... Но следом приходило осознание — не шестьдесят дней, а целых три года. И от этой мысли перехватывало легкие. Среди тысячи талантливых претендентов со всего Тейвата именно его проект признали лучшим. Моментами Кавех уже не был так сильно рад этому. А через неделю за ужином Фаранак с мужем мягко намекнули на необходимость освободить гостевую комнату. Заказчик давно предоставил Кавеху отдельные апартаменты, но страх одиночества гнал его прочь из этих пустых, неестественно просторных и тихих комнат, выбеленных в типичном стиле Кур-де-Фонтейна. И вот теперь, переступая порог со всеми своими пожитками, судьба преподнесла ему сюрприз — целую стопку писем, накопившихся за время пребывания у матери. А он и задавался вопросом, почему на все его письма для друзей нет ответов — оказалось, логистика Фонтейна перенаправляла почтальонов на адрес апартаментов. Кавех там же у двери бросил вещи, сел на пол и начал перебирать конверты. Письма от Тигнари — его красивый почерк, изломанный бесконечными рецептами и заметками о пациентах — о том как обстоят дела в столице и в лесу, с множеством деталей и отступлений, порой утомительные в своей дотошности. Здесь и письма от Коллеи, пропахшие гвоздикой, повествующие о каждом ее шажке к заветной Академии. Имена сменяли друг друга — Нилу, Сайно, Кандакия, Дэхья, профессор Фарузан, даже Заха Хади спрашивалась о его успехах и передавала привет матери… Губы Кавеха растягивались в улыбке, пока глаза впитывали каждую букву, оживляя в памяти родные голоса — письма дышали ароматом далёкого дома, шелестели листвой знакомого леса, обжигали кожу горячим дыханием пустыни. Он погружался в них снова и снова, пока взгляд не зацепился за белеющий краешек под безвкусным дверным ковриком — пропущенный конверт. Безымянный, ничем не примечательный. Внутри — исчерченный красными линиями лист, его собственная миллиметровка. Сердце споткнулось и заколотилось как безумное — это мог быть только аль-Хайтам, в своей гениальной небрежности использовавший первую подвернувшуюся бумагу. Чернильные буквы четко проступали поверх алой разметки: «Кавех. Хочу сообщить, что обнаружил твои заметки о планируемой реконструкции переходных мостов на верхних уровнях. Внёс корректировки в расчёты несущих конструкций — документация направлена на утверждение финансирования. Академия продолжает функционировать согласно установленным протоколам. А вот новые студенты Кшахревара демонстрируют посредственное понимание золотого сечения. Их проекты лишены той искры, которую ты называл «душой здания». Бессмысленный термин, но сейчас я начинаю понимать его значение. Проект модернизации системы охлаждения западного крыла остановлен после трёх провальных внедрений. Ответственные признают: твоё интуитивное понимание воздушных потоков превосходит их теоретические выкладки. Расчеты безупречны, но система отказывается работать так, как предполагалось. Из этого следует логичный вывод: город нуждается в своем лучшем архитекторе. И это не эмоциональное заявление, а констатация факта. P.S. Мой мозг отказывается концентрироваться в установленном режиме. Возможно, это связано с отсутствием наших вечерних дебатов. Крайне раздражающе. P.P.S. Сегодня заметил аномальное количество пыли в жилом помещении. Странно, что раньше не обращал внимания на этот фактор. - аль-Хайтам» Чернильные линии расплылись уродливыми пятнами там, где соленая капля впиталась в бумагу, оставив после себя темное, влажное пятно — Кавех поспешил отложить письмо и небрежно вытер слезы с щек тыльной стороной руки. За формальными фразами и сухой логикой он безошибочно различал невысказанное признание аль-Хайтама: «ты нужен мне, без тебя всё идёт не так». Инженерные вопросы о реконструкции чего-либо или системах охлаждения всегда оставляли аль-Хайтама равнодушным — этими задачами занимался целый отдел ученых с Кшахревара. И уж тем более ему были безразличны успехи каких-то студентов. Кавех шмыгнул носом, глупо улыбаясь — каждая строчка дышала чем-то гораздо более личным, сокровенным, чем простая деловая переписка. Он немедленно подскочил, словно пружина — вещи подождут, к черту их! Рванул к чертежному столу, выхватил девственно-чистый лист из стопки — щедрость работодателя в канцелярских вопросах била через край. А дальше — ступор, полный паралич мыслей: рука зависла над бумагой немым вопросом — какими словами облечь это послание? Сухая формальность про «всё отлично»? Занудные детали строительства? Душераздирающие откровения о матери? Или выплеснуть всю горечь чужбины, тоску одиночества и бесконечность грядущих пустых дней? Бессмысленная затея — ручка бессильно покатилась прочь. Письмо — это пустая трата времени: ни он не вернётся, ни аль-Хайтам не примчится сюда. К чему бередить незажившее? Зачем сейчас эти запоздалые «скучаю» и «тошно без тебя», когда их время ушло недели назад? Прошлое — яд для души. Сколько лет Кавех варился в собственном соку вины, так стоит ли добавлять в этот котёл тоску по соседу? Три года — целая вечность, способная стереть любую привязанность. Даже пара месяцев превратит отсутствие друг друга в новую норму. Особенно для аль-Хайтама. Да, Кавех был незаменим в быту, готовил, вытирал эту вездесущую пыль — естественно, соседу непривычно! «Завтра» — отрезал Кавех. Завтра родится сухой, формальный ответ. А сегодня усталость затопила сознание — первый сон в новом доме хоть и пугал, но и манил неотвратимо. *** Тук-тук-тук. Стрелки часов неумолимо показывали 4:47 утра, вызывая у Кавеха волну раздражения. Мысль о незваном госте в столь ранний час казалась абсурдной, особенно после вчерашнего изматывающего дня. Впрочем, даже свинцовая усталость не могла затмить того упоительного восторга, который дарила работа: бесконечные волны новых знаний, калейдоскоп ярких знакомств, полное погружение в захватывающе чужеродную культуру. В отличие от степенного Сумеру, где каждый вздох был пропитан древней мудростью и стремлением наполнить каждый миг бытия глубочайшим смыслом, Фонтейн пульсировал в бешеном ритме технологической революции, где блестящие умы гидро-региона неистово штурмовали границы возможного, преображая все аспекты жизни до неузнаваемости. Кавех пока не обзавелся здесь настоящими друзьями, но первоначальный трепет перед ошеломляющей прогрессивностью Фонтейна и мучительное ощущение собственной чужеродности в этой стране — начали понемногу отступать. Стук повторился — требовательный, агрессивный, словно за дверью ждали жандармы — местные хранители порядка — готовые предъявить Кавеху обвинение в неведомом преступлении. А ведь он до сих пор не разобрался во всех здешних законах — что если действительно нарушил какое-то важное правило? Эта тревожная мысль мгновенно вытряхнула остатки сна, заставив его рвануть к входной двери. Кавех распахнул её резко, с вызовом — в случае чего готовый высказать незваному гостю всё своё возмущение столь ранним вторжением. И застыл на месте. Воздух застрял в лёгких, колени предательски задрожали. В полусонном состоянии происходящее казалось очередным осознанным сновидением — тем самым, где всё кажется реальным, но пробуждение даётся с трудом, словно веки придавлены тяжестью, сравнимой с массивной гробницей Дешрета... На пороге стоял аль-Хайтам. Несмотря на слегка растрёпанные волосы, его облик излучал привычную собранность и уверенность, будто раннее утро его совершенно не тревожило. Дорожная сумка на его плече вызывала множество вопросов, но Кавех не успел их озвучить — секретарь заговорил первым: — Я пересчитал все варианты. Это... самый приемлемый вариант. — О чем ты говоришь? — тупо спросил Кавех. — Я обнаружил, что мои привычные алгоритмы перестали работать, — продолжил аль-Хайтам все тем же ровным, почти лекторским тоном. — Я стал допускать ошибки на работе. Просыпаться среди ночи. Готовить две чашки кофе вместо одной. Аль-Хайтам действительно упоминал нечто подобное в своём письме — кажется, около месяца назад. Тогда Кавех, сколько ни пытался, так и не смог подобрать нужных слов для ответа, после чего аль-Хайтам больше не писал. Сердце почти успело излечиться от мучительной тоски, и вот теперь — архонты, неужели правда? Аль-Хайтам приехал, чтобы высказать все лично? — И даже мои некоторые личные мелкие исследования... они потеряли часть своей... целесообразности, — продолжал делиться своим опытом аль-Хайтам, стоя на пороге Кавехова жилья в пять утра. — Я пришел к выводу, что отсутствие определенного фактора в моей жизни привело к значительной дестабилизации…  — Фактора? То есть — меня? — недоверчиво переспросил Кавех, протирая глаза — для полноценного шока было еще слишком рано — но видение не исчезло. Аль-Хайтам стоял реальный, во плоти, на фоне спящего аристократического города. Стоял и сканировал архитектора взглядом, словно выискивая признаки готовности вернуться. — Стой-ка, — рано было для шока, но не рано для раздражения, — дай угадаю — ты осознал ценность бесплатного домработника? Того, что обеспечивал горячие ужины, утренний кофе и протирал пыль с твоих столетних фолиантов? И теперь ты здесь, потому что одному все делать оказалось не так уж и классно, да? — архитектор подался вперед — в его алых глазах переливался гнев. — Нет, фактор — это сложный интеллектуальный вызов, — ловко вывернулся из ситуации аль-Хайтам и поправил ремень дорожной сумки — снова этот нервный примитивный жест. — Жизнь стала слишком предсказуемой, моему мозгу требуются новые загадки. Потому в Фонтейне у меня назначена серия важных встреч и поиск древнего архива. Вот, что я имел в виду, — повторил для пущей убедительности. — Учитывая близость твоего жилища к центру и оптимальное расположение относительно других ключевых точек города, было бы... рационально остановиться здесь. Именно поэтому я постучался в твою дверь этим утром. Кавех прищурился с еще больше силой — за этой внезапной сменой тона, за этими выверенными формулировками явно пряталось что-то ещё. Аль-Хайтам, только что практически признававшийся в тоске, теперь говорил как отчёт составлял — изначально он точно не говорил об отсутствии исследований, да и в письме… и стоп, что? Аль-Хайтам хочет использовать его дом — как перевалочный пункт? И это все? То есть это — «готовлю две чашки кофе вместо одной» — потому что его мозг гниет без новых знаний и тайн? — Допустим, я тебя впущу. И сколько продлятся твои «важные встречи»? — Кавех демонстративно скрестил руки на груди, прислонившись к дверному косяку. Только сейчас до него дошло, что он красуется в шелковой пижаме на весь город — в той самой, с вышитыми пустынными лисятами. — Неделю. Возможно, две, — аль-Хайтам впился в него взглядом — ни тени усталости, только стальная решимость и едва уловимый вызов. — Ты не платил за аренду мне в Сумеру в течение шести месяцев — я вполне имею право жить здесь бесплатно. Кавех едва сдержал рвущееся наружу раздражение. Ну конечно — теперь это не аль-Хайтам наглый незваный гость, заявившийся посреди ночи — а он, Кавех, оказывается, негодяй, не плативший за жильё. Как удобно вывернуть ситуацию! — Архонты всемогущие, — архитектор в который раз потер слипающиеся глаза. — Заходи уже. Что мы как чужие — через порог переговоры ведем? Аль-Хайтам аккуратно оставил грязные сапоги у входа — и застыл посреди тесной гостиной-кухни. Отсюда вели только две двери — в ванную и спальню Кавеха. Да, Фонтейн славился такими компактными квартирками — построенными специально под сдачу туристам или искателям приключений. Идеальное решение для временного жилья — и по карману, и одному вполне хватает. — Я пойду спать, — хозяин квартиры, уже не стесняясь, зевнул во весь рот. — До начала моей смены еще три часа — сегодня сокращенный день у всех, обычно я там к семи... короче, я не намерен жертвовать драгоценным сном ради тебя! — Разумно, — кивнул аль-Хайтам, но тут же вскинул голову. — А где мне...? — Комната одна, кровать тоже, — Кавех усмехнулся с ленивым превосходством — в такую рань он был не способен ни краснеть, ни смущаться. — Зато есть раскладной диван, можешь занять его. Уверен, ты оценишь это решение как... рациональное. Внутри разливалось тепло гордости — и тайного счастья от того, что аль-Хайтам действительно приехал. Пусть этот упрямец придумывает любые отговорки — с его-то зарплатой он мог снять точно такие же апартаменты и наслаждаться одиночеством, а не ютиться на неудобном диване. Но нет — нашел, пришел, явился сам. И Кавех впервые за эти бесконечные месяцы в чужой стране наконец-то смог расслабиться. ... Роковое решение — урвать два часа сна — обернулось настоящей пыткой: пробуждение выдалось мучительным, словно выныривание из вязкой патоки — веки, будто склеенные, едва поддавались, а чтобы вырваться из объятий сонного паралича пришлось приложить титанические усилия. Взгляд, блуждающий по знакомой до мелочей комнатушке, выхватывал привычные детали — верный признак реальности происходящего, ведь в иллюзорном мире всегда чего-то недостает: вместо картин могут возникнуть двери или нелепые вазы на столиках, которые Кавех в здравом уме никогда бы не приобрел. Требовалось время, чтобы прийти в себя — но что это? Воздух пропитался ароматом свежесваренного кофе — запахом из прошлого, которому здесь места нет. Ох, нет — в доме матери и ее мужа все же пахло кофе — но пережженным до горечи. А сейчас — идеальный симбиоз золотистой обжарки и шоколадных нот. Озарение ударило молнией — это был не сон, и аль-Хайтам и правда явился в Фонтейн — как чертов снег на голову… Спешно облачившись в нечто приличнее пижамы с лисами, Кавех застыл в дверном проеме — как же он все-таки сомневался в реальности происходящего. Но нет — вот он, аль-Хайтам, и его широкая спина заслоняла обзор, но характерный щелчок кофеварки не оставлял сомнений — скоро божественный напиток окажется в чашке. — Доброе утро, — слова слетели с губ привычно, словно вернулись времена совместной жизни в Сумеру. — Доброе, — лаконичный ответ сопроводился журчанием наливаемого напитка, и вот уже перед Кавехом материализовалась та самая кружка — реликвия прошлого, которую он не решился оставить Аль-Хайтаму, списав все на пьяный бред. Мелькнула мысль об отсутствии другой посуды, но судя по всему, Аль-Хайтам уже успел насладиться кофе из этой же чашки. Великолепно. А истинным великолепием предстал пышущий жаром омлет с кукурузой и бобами, томящийся под крышкой сковороды. — Эм... — взгляд Кавеха уперся в возникшую перед носом тарелку с завтраком. — Благодарю, — потерев глаза, он отбросил желание язвить и анализировать неожиданную галантность Аль-Хайтама, — правда, спасибо. Обычно я сплю до последнего и пропускаю завтрак... — Ешь, — Аль-Хайтам положил вилку на стол, сам же устроился напротив с ложкой и омлетом в суповой миске — другой посуды просто не было. — Расскажи мне о своей работе здесь. Кавех обхватил горячую чашку с кофе ладонями — снова запах дома:  — Знаешь, у меня здесь действительно все получается! — в голосе зазвучал неприкрытый энтузиазм. — Мы строим водный комплекс-санаторий. Фонтейн — удивительное место: здесь множество лечебных источников и термальных кратеров. Мы выбрали участок возле самого перспективного месторождения... — он сделал глоток кофе и продолжил с нескрываемой гордостью. — А самое главное — мои расчеты приняли с первого раза! Заказчик, хоть и брюзга, но явно в полном восторге от предложенных мной инженерных решений. — А конкретнее? — в голосе Аль-Хайтама прозвучала неподдельная заинтересованность — поразительный факт. — Два трехэтажных здания, соединенных переходами. Сложная система подачи воды, и я придумал новый способ ее очистки от мелкого мусора прямо внутри источника... представь себе: прямо в месте забора воды мы установили многоступенчатый фильтрационный модуль с гидроциклонами и мембранными элементами. Это позволяет очищать воду еще до попадания в основной контур, сохраняя при этом все минеральные компоненты. М-да, в Сумеру такой проект забраковали бы на стадии согласования... — Почему ты так думаешь? — О, слишком рискованно. Слишком радикальное вмешательство в природные процессы. Там любят традиционные решения, а здесь дали зеленый свет инновациям, — Кавех поморщился и отпил кофе — тело наполнилось теплом-предвестником бодрости, но все же он предпочел бы сон до двенадцати.  Потом подумал, вгляделся в точеные и ставшие такими родными черты лица напротив — не сон и не помутнение рассудка — и спешно добавил:  — Знаешь, видеть тебя здесь... крайне странно. Я ожидал, что приедет кто угодно — но не ты. Аль-Хайтам отставил пустую миску и сложил руки на столе — жест, который Кавех помнил слишком хорошо. Так секретарь делал, когда переходил к сути разговора: — Как я уже говорил, я здесь по делу. В Фонтейне существует разветвленная сеть подземных тоннелей. По моим данным, в них хранятся древние архивы, датируемые периодом до Войны Архонтов. Мне необходим доступ к этим данным. И для обеспечения доступа мне нужно наладить некоторые связи.  Кавех фыркнул в кружку: — И ты правда проделал весь этот путь только ради каких-то пыльных записей? — Именно, — аль-Хайтам даже не моргнул. — Это важно для исследований Академии. «Что-то здесь не так», — подумал Кавех, но вслух ничего не сказал. — К слову, — аль-Хайтам совершил резкий поворот в беседе, — позволь снова поинтересоваться. Неужели ты всерьёз намерен провести здесь целых три года? Замерев с застывшей на полпути ко рту вилкой, Кавех внутренне содрогнулся. Этот вопрос — снова. С чего вдруг такое внезапное копание в его душе — аль-Хайтам прежде никогда не позволял себе подобного! — Да, — несчастная вилка опустилась на тарелку с демонстративным звоном. — Условия превосходные. Передовые технологии, щедрое вознаграждение. И никто не висит над душой с бесконечными проверками. Аль-Хайтам склонил голову — будто бы перед ним находился редкий загадочный артефакт: — Вот как? Стало быть, местные порядки тебя полностью устраивают? Включая... своеобразное судопроизводство? Кавех скривился. — Да, я работаю на государственного заказчика. Моё дело — качественно проектировать и возводить объекты в рамках выделенного бюджета. А в политику я не вмешиваюсь. — Разумеется, — аль-Хайтам едва заметно улыбнулся. — Просто меня несколько озадачивает тот факт, что персона столь... щепетильная в вопросах морали, как ты, проявляет избирательную слепоту к определенным обстоятельствам.  — В Сумеру тоже много законов и порядков, которые иностранцам покажутся дикостью, — пробормотал Кавех сквозь стиснутые зубы. Раздражение клокотало внутри, грозя вырваться наружу — аль-Хайтам, даже после месяца порознь, умудрялся молниеносно пробудить в нем все самые худшие черты. — Не думаю, что мы имеем право судить то, чего не понимаем. Но похоже аль-Хайтам вполне считал себя обязанным высказаться: — В Сумеру правит в первую очередь мудрость, здесь же — вместо абсолютной истины — попытка найти справедливость через публичное разбирательство. Фонтейнцы превратили суд в театральное представление, где судьбу обвиняемого решает толпа зрителей, а приговор выносит бездушный механизм. И где любое дело может пойти не так из-за недостатка доказательств или ошибки в их трактовке. Повторюсь, в Сумеру закон основан на мудрости веков, здесь же — на том, что удастся доказать в зале суда. Кавех знал об этом. В оперном театре «Эпиклез» днем шли судебные заседания, а вечером — спектакли, и часто одни и те же люди приходили и на то, и на другое, словно не видя разницы между вымыслом и реальностью. И хотя Кавеха правда смущало, что чья-то судьба зависела от красноречия и реакции толпы, он все же был заинтригован этой системой. Впрочем, театральные постановки интересовали его куда больше, чем судебные разбирательства. И чтобы закончить этот, оставляющий неприятный вкус во рту, разговор, Кавех с грохотом отодвинул и тарелку, и стул. — Знаешь что? Мне пора на работу. Некоторым из нас нужно действительно что-то делать, а не охотиться за мифическими архивами. — Не буду задерживать, — аль-Хайтам откинулся на спинку стула. — Но позволь дать совет — внимательнее читай мелкий шрифт в контрактах. И зачем аль-Хайтам снова поднял тему контракта? Беглого взгляда Кавеху было более чем достаточно — документ казался безупречным с юридической точки зрения. И всё же Кавех, не желая показаться мелочным параноиком, намеренно пропустил детальное изучение всех пунктов при подписании. Такая дотошность могла бы серьезно подорвать его репутацию профессионала в глазах будущего работодателя. Но сейчас появился червь сомнения  — может, стоило всё-таки перечитать документ внимательнее? Или хотя бы сейчас взглянуть на него свежим взглядом... Возможно, аль-Хайтам что-то знает и неспроста заговорил об этом? — Спасибо за заботу, но я как-нибудь сам разберусь со своей жизнью, — язвительно ответил Кавех, хотя в мыслях поставил себе галочку — перечитать документ.  — Как скажешь, — аль-Хайтам неотрывно следил за ним, явно не собираясь затыкаться: — Ты всегда начинаешь суетиться, когда нервничаешь. Как тогда, когда собирал свои вещи пару месяцев назад.  — Я не нервничаю! — Кавех резко развернулся — и почему он терпит это в своем доме!? — Знаешь что? Тебе не стоило останавливаться у меня. Мы не друзья и… у меня наконец-то все хорошо, аль-Хайтам. — Хорошо — это снова пахать как проклятый, пытаясь кому-то что-то доказать? — Да как ты...! — Кавех захлебнулся от возмущения — да как аль-Хайтам смеет его судить? — Да, я никому ничего не доказываю, я создаю нечто революционное и нужное! А не просиживаю штаны в кабинете, записывая протоколы и перекладывая бумажки — ух, какая сложность! И я уже подписал контракт... что мы вообще обсуждаем? Упрямство — их общий порок. В спорах они сшибаются лбами, как два барана — и Кавех обычно первым теряет голову. Потому что аль-Хайтам бьет не только упрямством, но и логикой: — Который можно расторгнуть при определенных условиях. Я проверил. Аль-Хайтам словно оглох к его словам — без наушников, но все равно упрямо талдычил свое — снова эти изощренные, завуалированные уговоры вернуться. Видимо Кавех застыл с совершенно потерянным выражением лица — он действительно не находил слов для ответа — и тогда секретарь поднялся, бросив: — Я уберу посуду, а тебе пора на работу, — и еще эта удушающая любезность. Ах да — чертова посуда. — Прекращай, — Кавех скривился — посуду он и вечером помоет. — Ты здесь не останешься. — А почему нет? Гостиницы дорогие, а у тебя просторная квартира, пусть и кровать всего одна. — Я тебя не приглашал! — Несомненно. Но и прогнать не решишься, — аль-Хайтам со всей серьёзностью притащил свой баул и принялся раскладывать книги по столу. Силы на перепалки иссякли — работа ждала. В то утро Кавех ушёл, затем и в последующие дни — аль-Хайтам обосновался на диване в гостиной, колдовал над утренним кофе с завтраками — хотя ничего кроме омлета с бобами и кукурузой он, оказывается, готовить не умел, — а по вечерам, когда Кавех приносил ужин из соседней закусочной, они делили трапезу за обсуждением местного быта и рабочих будней, совсем как в старые-добрые, а потом... Потом как-то вечером аль-Хайтам навис над столом с кипой бумаг в руках и спросил: — Кстати, когда я закончу поиски, составишь компанию в архивах? Кавех фыркнул прямо в свое консоме и откусил добротный кусок чесночного багета. — У меня работа, я занят, — с полным ртом звучало не очень, но смысл был понятен. — После семи вечера ты свободен каждый день, а так же — в воскресенье. Я проверил твой график. — Сколько можно? — Кавех поднял тяжелый взгляд. — Прекрати лезть в мою работу и всё проверять, аль-Хайтам. — Тогда прекрати разыгрывать равнодушие к тому, что тебя явно завораживает, — аль-Хайтам протянул ветхий, рассыпающийся пергамент. — Взгляни же. Эта архитектурная конструкция бросает вызов всем современным постулатам. Древний лист крошился в руках — Кавех машинально принял его, мысленно проклиная собственную податливость любопытству.  — Немыслимо... подобный угол наклона неминуемо должен был привести к обрушению,  — что-то настойчиво царапало сознание, словно смутное воспоминание, никак не желающее оформиться в четкую картину. Казалось, этот чертеж уже как-то мелькал перед глазами... — Именно, — аль-Хайтам сбил с мысли, придвигая к нему стопку бумаг — о, да, самое подходящее дополнение к ужину. — Это может быть небезопасно — поэтому ты нужен мне. Взглянешь на мои расчеты? Раньше Кавех просил аль-Хайтама проверять — потому что аль-Хайтам умел видеть даже мелкие детали среди хаоса, а теперь… — Будь добр — дай доесть, — Кавех отложил пергамент и вновь схватился за ложку.  Перспектива исследования местных руин с аль-Хайтамом манила своей загадочностью, но интуиция настойчиво нашептывала о возможном подвохе. В сознании вспыхнуло озарение — ловушка. — Вообще, знаешь, это какая-то ирония судьбы, — протянул он, искусно маскируя внезапное напряжение показной небрежностью. — В Сумеру я жил у тебя. Теперь ты здесь, и... — И веду себя куда более деликатно, чем ты тогда, — перебил аль-Хайтам и метнул выразительный взгляд. — Вот именно! Это... обескураживает, — Кавех не стремился признавать свою былую бесцеремонность, но поведение аль-Хайтама в эти дни поражало своей учтивостью. — Ты даже жертвуешь утренним сном ради приготовления кофе, хотя обожаешь валяться в постели до последнего. И сегодня принёс этот багет из пекарни, который я люблю. И теперь хочешь взять меня в архивы… — Разве это проблема? Судя по его тону — совсем не проблема, но все же Кавех слишком долго пробыл с этим человеком под одной крышей, чтобы так быстро откинуть подозрения: — Нет, но... это так не похоже на тебя. Куда подевались твои язвительные замечания? Где извечное неодобрение моей неорганизованности? Он осознавал странность вопроса, но именно таким был аль-Хайтам — вечно критикующим. Всех подряд. И особенно Кавеха. — Возможно, я научился ценить... определенные вещи. — Ценить… определенные вещи? — со скрипом переспросил Кавех — настолько он был шокирован. И уточнил осторожно: — Например? — Например, твое общество, — ответил аль-Хайтам с обезоруживающей простотой, отчего Кавех уронил багет в суп, ибо нет-нет, аль-Хайтам был создан для критики Кавеха, а не для... признания его ценности! — И наши беседы. Ты — единственный человек, с которым я могу проводить долгие часы за обсуждением не только серьезных научных трактатов, но и тех причудливых народных сказаний из Снежной. — Я... эм... это... — Кавех растерянно подбирал слова, раздраженный собственной неспособностью постичь происходящее. Годы соседства научили его читать малейшие нюансы в безразличном выражении лица аль-Хайтама, приучили к его тактической глухоте, к социальным условностям — но это новое поведение вызывало иррациональный страх. — Погоди-ка, ты пытаешься сбить меня с толку! — с какого толку Кавех не знал. — Вовсе нет, — аль-Хайтам поднялся, принимаясь за уборку посуды. — я учусь быть искренним. Это сложнее, чем может показаться. В памяти Кавеха всплыла информация о механических куклах — совершенных копиях людей, созданных из хитроумных механизмов и элементальной энергии в местном энерго-кинетическом институте. Может быть, настоящий аль-Хайтам сейчас в Сумеру, потягивает пиво в своем жилище, а этот — его искусственная копия, замышляющая заманить Кавеха в подземелье для... надругательства? Убийства? Или жертвоприношения вестникам бездны? — Ты никогда не бываешь откровенным, — салфетка скользнула по губам, стирая крошки и маскируя опасливую дрожь в голосе. — Аль-Хайтам. Что происходит? Аль-Хайтам оставался собой — те же выверенные жесты, знакомые интонации, неизменные манеры — лишь слова дышали непривычной искренностью: — Ничего особенного. Просто осознал важность произносить некоторые вещи вслух. Пока есть такая возможность. Очередная дрожь пробежала по позвоночнику Кавеха, покалывая кожу мурашками, и он выдохнул: — Звучит до жути зловеще. — Не стоит искать потаенный смысл во всем, Кавех, — изрек аль-Хайтам, который сам никогда не говорил ничего просто так и находил скрытые значения даже в случайной запятой — после чего мимоходом коснулся плеча Кавеха. Если бы Кавех в этот момент что-то ел — непременно подавился бы насмерть. — Порой чашка кофе — это просто чашка кофе. Кавех провожал взглядом удаляющуюся фигуру соседа, ощущая, как что-то неуловимо изменилось. Что-то фундаментальное. Но суть этой перемены ускользала от понимания. Одно он знал точно — происходит что-то ненормальное. *** — Отлично поработали сегодня! — с искренним воодушевлением произнёс Кавех, окидывая внимательным взглядом группу инженеров-геологов — молодых дарований из Фонтейна, чьи способности превзошли все его ожидания. Их совместные усилия принесли впечатляющие результаты — за эти пару месяцев им удалось не только провести полный комплекс подготовительных работ, но и собрать все необходимые разрешения, включая сложнейшие согласования по использованию термальных источников. Учитывая особенности местного грунта и специфику строительства на воде, такие темпы казались почти невероятными. Первый этап работ был завершён настолько безупречно, что Кавех мог с чистой совестью поставить в проектной документации заветную галочку, знаменующую начало следующей фазы. Однако его немного смущали некоторые моменты. Изначально проект представлял собой масштабное государственное учреждение: два трёхэтажных здания, соединённых переходами, с инновационной системой водоподготовки — об этом он недавно горячо рассказывал аль-Хайтаму. Однако после нескольких встреч с подрядчиком (которого он видел всего пару раз при подписании договора и согласовании начальных чертежей), через его заместителя внезапно поступила информация о кардинальном изменении проекта. Якобы власти не одобрили первоначальный план из-за того, что здание нарушало некий древний миграционный путь местных птиц, и теперь вместо масштабного госучреждения они строят базу отдыха с термальными источниками. Новый проект оказался значительно проще прежнего и в основном опирался на стандартные государственные проектные решения, где уникальные инженерные идеи Кавеха практически не требовались. Несмотря на то, что вся эта ситуация вызывала у него подозрения, Кавех решил не заострять на этом внимание, тем более что финансовые условия контракта остались неизменными. Единственное, что его огорчило – это невостребованность его исключительных профессиональных навыков в новом проекте. И все же, несмотря на совершенно чужой менталитет и не очень понятные законы, с каждым днем в Фонтейне внутри все сильнее поднималась волна упрямой решимости. Какими бы ни были намерения аль-Хайтама здесь — решение Кавеха останется неизменным. Контракт — это не просто бумага с подписью, это его обещание самому себе. Его путь к искуплению и независимости. Каждый кирпич, заложенный здесь — это шаг к погашению долгов, оставшихся в Сумеру. Каждая галочка  — ответ на вызов, который он сам себе бросил. Прежний Кавех, быть может, стал бы искать лазейки в контракте для отступления — стоило только аль-Хайтаму появиться на пороге его дома. Но это только прежний Кавех — тот наивный студент-мечтатель, который был готов перечеркнуть собственное будущее ради призрачной надежды на взаимность. Да-да, он давно перестал быть тем наивным юношей, чье трепетное сердце готово было выпрыгнуть из груди от случайного взгляда или мимолетного касания пальцами. За несколько лет совместного бытия Кавех в совершенстве овладел горьким искусством — различать между простым соседским участием и тем волнующим подтекстом, что рождался исключительно в его богатом воображении. Аль-Хайтам всегда был прямолинеен — будь Кавех интересен ему в романтическом — или, того пикантнее, сексуальном — плане, он бы незамедлительно обозначил свои намерения. Хотя... поди разгадай, что творится в загадочной душе этого одержимого книгами затворника — возможно, это его изощренный ритуал ухаживания — заманить к себе жить, а потом методично изводить годами томительного ожидания. И неужели этот гений не предусмотрел очевидного — что Кавех, вообще-то, свободный и амбициозный парень и однажды может просто взять и уйти? Рабочий день был закончен — Кавех возвращался домой — и анализировал, думал-думал и прокручивал в голове недавнюю — абсурдную — беседу с соседом —  «Я научился ценить твое общество». «Я учусь быть искренним». «Я понял важность произносить некоторые вещи вслух». За годы в Сумеру Кавех выучил аль-Хайтама как свои пять пальцев: каждый жест, каждое действие можно было разложить по полочкам прагматичного расчёта. Купленные продукты? Конечно, ведь самому тоже нужно питаться. Помощь с расчётами? Разумеется — отличный способ продемонстрировать интеллектуальное превосходство и размять мозг заодно. Уборка в гостиной или спасение подвыпившего Кавеха из таверны? Элементарно — проще потратить время на эти действия, чем терпеть беспорядок или шумные последствия. Аль-Хайтам всегда был воплощением рационального эгоизма. Он мог позаботиться о Кавехе — но лишь потому, что это каким-то образом служило его собственным интересам. Никогда прежде он не говорил о ценности общения, не признавался в своих чувствах, не тратил время на то, чтобы быть... искренним? Какими бы ни были намерения аль-Хайтама здесь... — черт возьми, он точно пошатнул быт Кавеха — архитектор не станет себя обманывать. Только обжился, только немного привык к местным, как вдруг — человек, так похожий на аль-Хайтама появляется на пороге и говорит «я ценю твое общество», а потом варит кофе по утрам.  Он сказал: чашка кофе — это только чашка кофе? Как бы не так. Мысли распирали голову все сильнее — складывались в причудливый узор паранойи. К тому моменту, как Кавех добрался до своего дома — его уже потряхивало от подозрений. Он еле справился с замком, толкнул дверь — и замер: аль-Хайтам сидел за столом и — черт возьми — ел луковый суп, который подавали в местной закусочной. Такого быть не могло — чтобы аль-Хайтам, имея выбор из сотни изысканных фонтейнских блюд, добровольно притронулся к этому вареву из одного лука — тем более к супу, который он всегда обходил стороной. Это стало последней каплей. — Добрый вечер, — для начала отвлек «самозванца» любезностью Кавех, а потом метнулся в свою комнату за припрятанной веревкой. Вредить соседу он не собирался — насилие без причины претило его натуре. Он лишь бесшумно подкрался со спины и одним молниеносным движением активировал несколько дендро-ядер, которые взорвались ослепительными вспышками вокруг ничего не подозревающего мужчины. Перед глазами аль-Хайтама, должно быть, заплясали разноцветные звезды — ничего смертельного, не мечом же его огрели — но этой заминки хватило, чтобы Кавех, орудуя с отточенной годами сноровкой, намертво примотал его к стулу — вязать крепкие узлы он умел не хуже, чем проектировать. Процесс он сопровождал тихим бормотанием себе под нос: — Просчитался, так просчитался! Суп он ест! Да аль-Хайтам ни один суп в жизни при мне не ел — и лук он ненавидит, если он не микроскопического размера и не зажарен до состояния незаметности! Связанная фигура застонала — оглушение потихоньку проходило, и Кавех быстро оттащил стул на середину гостиной и навис над своим пленником, сжимая глаз бога и готовый в случае чего взорвать еще пару дендро-ядер. — Кто ты такой? Куда дел настоящего аль-Хайтама? Растрепавшаяся челка закрыла и второй глаз секретаря, но Кавех вполне себе понял, какое сейчас у него выражение глаз. И судя по поджатым губам — он был очень недоволен. — Знаешь, Кавех, — аль-Хайтам говорил тихо и сдержанно, — в Фонтейне за такое нападение полагается пожизненное заключение в подводной тюрьме. Кавех знал об этом — но он не нападал, а защищался. Он непременно докажет любящим справедливость зрителям в суде, что этот самозванец замышлял нечто зловещее. — Заткнись. И отвечай на вопрос, — от напряжения звенел не только воздух, но и его голос. Ответ последовал — и в этот момент пленник как никогда походил на настоящего аль-Хайтама — саркастичный тон с едва уловимой ноткой затаившейся угрозы: — Настоящий аль-Хайтам сейчас прикован к стулу и размышляет, не приключилось ли с тобой какое-то несчастье на строительной площадке, повредившее твои умственные способности. Впрочем, судя по происходящему, они были повреждены задолго до... — Твоё положение не располагает к подобному тону, — архитектор с видом бесконечного терпения потёр переносицу. О, боги, в какую пучину безумия он погрузился? Жил себе размеренной жизнью — и вдруг... — Что ж, я готов ответить на все твои вопросы, — неожиданно сговорчиво отозвался «самозванец». В этой уступчивости сквозила типичная хайтамовская расчётливость. — Но только, если ты объяснишь, что привело тебя к выводу о моей ненастоящести? О, Кавех подготовился. — Твоё поведение в последнее время полно странностей, проявлений несвойственной любезности и нехарактерных привычек: ранние подъёмы, приготовление кофе, порой даже завтраков, отсутствие разбросанных книг... — Кавех надеялся, что его аргументация звучит достаточно убедительно. —…и... и поедание супа! — наконец добавил он. Аль-Хайтам издал тихий смешок — о да, только он мог в такой ситуации излучать превосходство победителя. Возможно, у Кавеха нет против него шансов, если вдруг они станут судиться. — Занятно, — секретарь звучал с легкой подначкой. — То есть, по-твоему, мои попытки проявить элементарную вежливость и бытовую заботу — это неопровержимые улики подмены? Воистину... феноменальная логика. — Пф, там в Сумеру ты никогда не снисходил до подобной вежливости со мной и уж точно не варил для меня кофе ни свет ни заря. Да ты вообще не показывался из спальни раньше полудня! — Кофе ни свет ни заря не варил, но все же... — аль-Хайтам подался вперед, насколько позволяли веревки, а его голос стал опасно тихим. — Я терпел твои пьяные выходки, когда ты заявлялся за полночь и бил посуду. Оплачивал счета и продукты, пока ты терпел неудачу за неудачей и влезал в еще большие долги. К бездне, Кавех, я предоставил тебе кров. И после всего этого ты связываешь меня из-за... супа? Кавех определенно терпел поражение — окажись здесь те самые зрители из зала суда, они бы неодобрительно цокали языками и осуждающе качали головами в его сторону. Да, вероятно, он совершил опрометчивый поступок, связав соседа, но отступать было поздно и некуда. Поэтому он лишь горделиво выпрямился, скрестил руки на груди и презрительно фыркнул: — Вот именно! Суп! Объясни мне это, умник. Ты никогда не ешь суп. Никогда! — Поразительно, — это аль-Хайтам пробормотал себе под нос, а глядя в глаза Кавеху уже сказал: — Раз уж какой-то суп стал поводом связать меня словно последнего преступника, я тебе отвечу. Причина до смешного проста — я нахожусь в чужой стране и мне захотелось отведать нечто, воплощающее истинный дух Фонтейна. Я приметил, как местные жители в закусочной с явным удовольствием поглощали именно луковый суп, вот и решил понять, что же в нем такого особенного. Эксперимент, если угодно. Весьма неудачный, должен признать — и суп и лук все еще не мои фавориты. Звучало невероятно логично. Ну и правда, чего это он… захотелось аль-Хайтаму супа! Мало ли что? Кавех нервно туда-сюда прошелся по комнате, не зная, что делать — развязать ли или все же продолжить допрос.  — Скажи мне честно, аль-Хайтам, — выбрал он второй вариант и снова навис. — Зачем ты вообще приехал? И не надо мне талдычить про архивы — я не верю, будь это правдой, ты бы точно не остановился у меня и не стал бы любезничать. Аль-Хайтам помолчал несколько секунд, Кавех думал уже, что мужчина не станет отвечать — окончательно замкнется в себе, превратится в неприступную крепость и будет упрямо сидеть здесь, пока Кавех, измученный его упорством, не сдастся и не освободит его. Но нет, похоже, Кавеху все же удалось достучаться до очередного нерва искренности в душе этого загадочного аль-Хайтама. — Нет, архивы существуют на самом деле, но, скажем так — это был предлог, чтобы поехать сюда, к тебе. Как я уже говорил, дом стал... неправильным. Пустым. Раньше я ценил тишину, но теперь она кажется чрезмерной, — все это было сказано тихо и как-то совсем бесцветно. Но этого хватило, чтобы у Кавеха задергался глаз: — Ты... ты хочешь сказать, что скучаешь по мне? — выдохнул он. — Я хочу сказать именно то, что сказал, - бесцветность аль-Хайтама окрасилась раздражением. — И был бы признателен, если бы ты развязал меня, чтобы мы могли обсудить это в более... подобающей обстановке. — Нет уж, подожди! Кавех был слишком напуган этой откровенностью. Аль-Хайтам уже не скрываясь заявил, что скучает по Кавеху — Кавеха не хватает, без него сложно дышать  — и это было нечестно, это было жестоко. Тут аль-Хайтам рванулся связанным торсом, встряхнул головой, пытаясь сбросить непокорную челку с глаз — движение вышло почти звериным: — Это переходит все границы, Кавех. Немедленно освободи меня. — Подожди, я… — Кавех облизал губы и сглотнул. — Аль-Хайтам, почему ты не мог сказать всё это раньше? До того, как я подписал контракт? До того, как я собрал вещи и уехал? — Я сказал тебе там достаточно, — процедил аль-Хайтам, а потом решил напомнить: — Более того, я попросил тебя оставить комиксы и кружку... Абсурд происходящего буквально вытолкнул глаза Кавеха из орбит — они стали размером с небольшие яблоки. — Комиксы... и кружку? — повторил он с нескрываемым скептицизмом. — Ты это всерьез сейчас? Архонты всемогущие, «Оставь комиксы и кружку» — это твой способ удержать человека рядом? Даже намеком это сложно назвать —чистейшее издевательство! — Я приводил множество аргументов против твоего отъезда, пытался убедить остаться. Полагал, твоей хваленой проницательности хватит, чтобы расшифровать... — Расшифровать что именно?! — Кавех резко всплеснул руками. — Что великий аль-Хайтам не способен произнести простую фразу «Послушай, Кавех, я испытываю к тебе глубокие чувства и хочу, чтобы ты остался»? Конечно же нет — гораздо проще изъясняться загадками про какие-то комиксы! Аль-Хайтам демонстративно отвернулся, но предательский румянец, окрасивший его точеные скулы, не укрылся от взгляда Кавеха, вызывая новую волну потрясения — невероятно, но факт: этот невозможный человек действительно влюблен... — Я написал тебе письмо, а ты даже не соизволил на него ответить, — в этих словах сочился неприкрытый упрек, но главное — аль-Хайтам не отрицал, всемилостивые боги, свою влюбленность. Но у Кавеха была достаточно крепкая броня против всей этой слабости. — Знаешь что? — тихо заговорил он. — Я два бесконечных года ждал, что ты обронишь хоть слово. Хоть полслова о... своих чувствах. Но нет, ты просто занимался своими делами, а потом созерцал, как я собираю вещи, и снова молчал. О, прости, нет, ты не молчал, ты решил освоить высокое искусство нелепых намеков! Аль-Хайтам все еще безмолвствовал — очевидно, ему было крайне некомфортно и от обвинений Кавеха, и от впивающихся веревок, — потому Кавех все же поддался укору совести — он ведь, в сущности, миролюбивый человек — и с плохо скрываемым раздражением он потянулся к путам, стараясь максимально быстро освободить пленника и при этом избегая любого лишнего прикосновения к нему. — Знаешь что? — пробормотал он. — Неважно. Всё это уже неважно. — Почему же? — конечно, аль-Хайтам не мог не спросить, выворачивая голову в попытке поймать зрительный контакт. — Потому что я здесь, а ты там, — Кавех неопределенно махнул рукой в пространство, обозначая это «там», а потом дернул последний узел — веревки змеями соскользнули на колени аль-Хайтама. — Я подписал контракт на три года. Три долгих года, понимаешь? И я не намерен искать лазейки или подводить людей, которые в меня поверили. На бледной коже аль-Хайтама — на оголенных запястьях и плечах, там где касалась веревка — проступили розовые следы — он машинально потер их, а Кавех ощутил острый укол вины: — Ты как? — возможно, он все же перегнул палку? — В порядке? Я не слишком...? — Я в порядке, — аль-Хайтам был не из тех, кто стал бы жаловаться на синяки. — Прости за всё это…, ну, за то, что связал и обвинял… — избегая встречаться с пытливыми бирюзовыми глазами, Кавех подобрал веревку — намереваясь сбежать в свою комнату — к демонам, он и без ужина обойдется, лишь бы этот бесконечный день закончился, утром — на работу, а потом…  — Кавех, я не могу повернуть время вспять, чтобы раньше рассказать тебе о своих... желаниях, — бросил аль-Хайтам в спину — о да, как изящно он завуалировал слово «чувства»! — А сейчас — наихудший момент для признаний, — Кавех развернулся вполоборота — боги, случись этот разговор парой месяцев раньше... возможно, он действительно никуда бы не уехал. Но и то — всего лишь возможно. Сейчас чувства к аль-Хайтаму уже не казались столь значимыми — на кону стояла его карьера, в конце концов! — Три года — не такой большой срок, — аль-Хайтам поднялся со стула — расправил небрежным движением складки на своей домашней тунике. — Мы могли бы поддерживать связь. Я мог бы приезжать. Раз в месяц, например. Это вполне осуществимо с точки зрения логистики. Кавех издал нервный, полузадушенный смешок, живо представив эту нелепую картину: как они с аль-Хайтамом обмениваются слащавыми любовными посланиями, чинно встречаются раз в месяц и ходят на свидания, обсуждая какую-то формальную чушь, а первый поцелуй — о боги! — случается только на третьем месяце их встреч, потому что Кавех принципиально не целуется раньше третьего свидания. — Ты сейчас серьезно пытаешься построить график наших... свиданий? — спросил он вслух, отбросив эти мысли — потому что в мыслях он уже дошел до пятого месяца, когда уже можно и в постель лечь. — Как деловые встречи? «С точки зрения логистики»? — Я пытаюсь найти рациональное решение, — в голосе аль-Хайтама снова проскользнуло это нетерпеливое раздражение. — Часто пользоваться телепортами — вредно, можно и по частям телепортироваться. А путь займет четыре часа. В Академии ко мне достаточно лояльны, чтобы отпускать каждый месяц на несколько дней. И мы могли бы... — Нет, — Кавех принялся нервно складывать веревку, что держал — еще чуть-чуть — удавится ей на месте. — Нет, аль-Хайтам. Я не хочу отношений по расписанию. Не хочу ждать тебя как... как посылку с доставкой раз в месяц. Не хочу урывать редкие выходные и считать минуты до следующей встречи. Это... это не то, чего я хотел. — А чего ты хотел? — аль-Хайтам шагнул ближе, а Кавех — шагнул назад. — Я хотел, чтобы ты попросил меня остаться два месяца назад! — почти выкрикнул Кавех. — Хотел, чтобы ты сказал что-то настоящее, а не про…! — он осекся — воздуха не хватало. — Неважно. Сейчас уже всё неважно, — засуетился — пора было уже заканчивать этот фарс, черт возьми. — У меня есть работа. Обязательства. Я не могу... не могу отвлекаться. — Ты ведешь себя глупо, — аль-Хайтам сердился — судя по сжатым кулакам, он едва держал себя в руках — конечно, все шло не так, как он хотел. — Я предлагаю вполне жизнеспособный компромисс. — Вот именно! — Кавех горько усмехнулся. — Компромисс. Расчет. График. Ты даже сейчас не можешь просто... просто чувствовать, без всех этих выкладок и планов. Знаешь что? Оставь себе свою логистику. А я пойду спать. Завтра рано вставать. — Кавех... — Тебе не стоило приезжать, — горько бросил Кавех — очередной кирпичик для стоящей между ними стены. — Правда. Я только-только начал привыкать. Только начал выстраивать здесь свою жизнь. А теперь... — он горько усмехнулся. — Теперь ты появляешься и говоришь все эти вещи, и я... — он оборвал себя. — Просто уезжай, ладно? Вернись в Сумеру. Забудь про комиксы, кружки и... и про меня тоже забудь. *** Сколь бы познавательными, а вместе с тем изнуряющими ни были рабочие дни Кавеха на строительном объекте, истинный кошмар поджидал его в стенах собственного дома. Аль-Хайтам, вопреки всем ожиданиям и здравому смыслу, не только не вернулся в Сумеру, но, казалось, вообще забыл о существовании своей работы там. Он, как ни в чем не бывало, продолжал обитать в квартире Кавеха под предлогом «поиска тайных архивов» — и Кавех, проклиная собственную наивность, не находил в себе сил усомниться в его словах. Ведь аль-Хайтам прежде всего был ученым — существом, для которого новые знания и головоломки были столь же необходимы, как воздух для дыхания. Да и самого Кавеха с каждым днем все сильнее затягивала эта загадка — что же там за архив такой таинственный, что даже признанный гений уже вторую неделю блуждает в потемках поисков. Но вот стоило Кавеху начать прощупывать почву осторожными расспросами — тот лишь туманно отмахивался. И мучимый паранойей Кавех все же не выдержал и отправил письмо в Сумеру с вопросом, а потом получил подтверждение — аль-Хайтам действительно отбыл в Фонтейн по академическим делам. Но вместо того чтобы успокоить, это известие только усилило его метания между двумя мучительными версиями: либо отстраненный и полный одной только логики аль-Хайтам действительно влюблен и не собирается этого отрицать — боги, и с этим придется как-то смириться, — либо в доме Кавеха поселился искусный самозванец, а настоящий секретарь давно мертв, закопанный под каким-нибудь неприметным валуном. А ведь если бы аль-Хайтам просто занял Кавехов диван и погрузился в работу — все было бы проще. Но нет же — секретарь упорно нарушал все мыслимые границы личного пространства. Взять хотя бы эти утренние ритуалы с кофе и завтраком, от которых веяло такой интимностью, что Кавех начинал задыхаться. Он пытался отказаться, намекая, что не стоит так стараться, но в глубине души паниковал: что если этот кофе — прелюдия к чему-то большему? Приглашение разделить не только завтрак, но и постель? А еще аль-Хайтам флиртовал. Боги, он действительно это делал — своим особенным, почти научным способом. Его пристальные взгляды и странные комплименты вроде «У тебя поразительно симметричные локти, Кавех» или «Твои волосы приятно пахнут» балансировали на грани между неуклюжим ухаживанием и социальной катастрофой. И будь проклят сам Кавех за то, что не мог просто посмеяться над ситуацией или излить душу Тигнари в письме. Вместо этого его предательское сердце заходилось от каждого такого момента, а разум все чаще нашептывал: «А может, рискнуть? Что если просто поддаться этому безумию? Начать с поцелуя, например... да, я не целуюсь раньше третьего свидания, но мы с аль-Хайтамом уже достаточно прожили вместе — думаю, можно сделать небольшую поблажку…» А аль-Хайтам, словно прочитав эту затаенную надежду в его глазах за ужином прошлого вечера, решил действовать наверняка. На следующий вечер, едва Кавех, измотанный пыльной работой, привел себя в порядок и попрощался с рабочими, из-под раскидистой кроны дерева появился силуэт — загадочный и притягательный в сумеречной дымке, с лицом, частично скрытым в вечерних тенях. — Я подумал, что было бы уместно предложить тебе совместную прогулку до фонтана Люсин, — проговорил аль-Хайтам, в то время как Кавех в очередной раз ощутил внеземной трепет внизу живота. — В этот особый период, обусловленный лунными фазами, происходит аномальный феномен: фонтан и водные экспозиции рядом будут демонстрировать мультихроматическое свечение, а водные потоки будут синхронизироваться с акустическими колебаниями флейты. Кавех мысленно благословил вечерний сумрак, скрывший его выражение лица. Не только румянец, предательски расползшийся по бледной шее и скулам, выдавал его — само предложение вызвало почти экстатический трепет. Фонтан Люсин славился как одно из самых романтичных мест Фонтейна — Кавех читал, что молодые супруги часто просили у фонтана благословения для будущего ребенка. А полюбоваться светящимися струями держась за руки в темноте — и вовсе было сродни многовековой романтической традиции. А такое приглашение от аль-Хайтама казалось откровенно интимным. И да, путь предстоял неблизкий — два раза тесниться в аквабусе, потом брести вдвоем по лунной тропинке — квинтэссенция неловкости. Но Кавех понимал: отказ он будет помнить как величайшую ошибку всей жизни. — Кавех? — молчание, видимо, затянулось, и аль-Хайтам задумчиво склонил голову. — Да, конечно, — архитектор машинально потер пылающую шею. — Знаешь… идея превосходная. Несмотря на то, что я чертовски устал, пропустить такое зрелище — не могу. Он старался говорить небрежно, боясь, что его энтузиазм аль-Хайтам воспримет как приглашение к большему.  Дорога шла в легкой неловкости, и Кавех, взбудораженный предвкушением, болтал без умолку — надо же, он настолько погрузился в работу, что забыл о самой жизни! О том, что создавая великое, нужно питать и душу красотой! И кто бы мог подумать, что именно аль-Хайтам напомнит ему об этом? — Только не думай, что это свидание, — решил уточнить Кавех, когда они сошли с аквабуса на станции Маркот. Вместе с ними ехали-толкались еще дюжина человек — пар — все хотели посмотреть на особое явление. Эти люди торопились — и скоро аль-Хайтам и Кавех остались наедине среди лесистой местности. — Разумеется, — в голосе аль-Хайтама промелькнула едва уловимая усмешка. — Просто двое коллег наслаждаются редким природным феноменом. Совершенно обыденная ситуация. — Именно! — Кавех нервно поправил воротник. — Научный интерес, подернутый любовью к прекрасному. Гидродинамика, акустика, оптические эффекты и...  завораживающая феерия красок в танцующих струях! — И тот факт, что во время этой луной фазы фонтан считается самым романтичным местом в Фонтейне... — и откуда секретарь — мне не нужны никакие социальные связи — знает подобные вещи? — Это просто совпадение! — почти выкрикнул Кавех. — Я мог оказаться здесь с любым коллегой — не обязательно с тобой, и это тоже не было бы романтично. Я здесь исключительно как художник… и ученый, ох! — прозвучало не слишком убедительно, потому что Кавех споткнулся о корягу, вмиг растеряв весь уверенный пыл. Если бы аль-Хайтам придержал его за локоть — получил бы пару плюсов, но нет, он продолжал, блин, насмехаться: — Охотно верю. Особенно учитывая твой румянец чисто академического интереса.  — Хватит издеваться. Ты просто не можешь видеть румянец в такой тьме, — Кавех цокнул и закатил глаза. Аль-Хайтам больше ничего не сказал, продолжил идти чуть впереди — и Кавех не мог отделаться от навязчивой мысли, что он был бы совсем не против, если бы надоедливый сосед взял его за руку.  *** В сгущающихся сумерках — с каждой минутой становилось все темнее и темнее, — площадь преображалась, будто пробуждаясь к новой жизни под чарующие переливы одинокой флейты — вообще в Фонтейне страстно обожали не только театральность, но и музыку, и на каждом углу звучали удивительные мелодии, способные заворожить любого прохожего. Центральный фонтан уже начинал мягко светиться изнутри, испуская нежное голубоватое сияние, которое, отражаясь в каскадах воды, создавало причудливые узоры на мощеной площади. Даже величественное здание театра Эпиклез, что всегда представлялось Кавеху жутким местом — сейчас поражало все мыслимые ожидания. И Кавех на секунду ощутил себя совершенно никчемным по сравнению с тем, кто создал этот шедевр. В желудке снова поселилась неявная тревога — но ненадолго, ведь представление перед ним разыгрывалось куда более значимое. Водные струи, точно заключённые в хрустальные оковы мелодии, вели свой завораживающий танец: взмывали ввысь серебряными копьями, рассыпались алмазной пылью, сплетались в причудливые кружева воздушных спиралей. Каждый вздох флейты рождал новую историю в этом водном театре, превращая обычный фонтан в живое воплощение музыки. Кавех не мог оторвать взгляда — в который раз кляня себя за забытую фотокамеру. В этом моменте таилось что-то невыразимо правильное, словно все дороги судьбы вели именно сюда, к этому мгновению рядом с аль-Хайтамом. С человеком, с которым судьба сводила снова и снова, и вот, они здесь, и Кавех так счастлив. — Аль-Хайтам, — архитектор повернул голову, вглядываясь в лицо мужчины рядом, совсем рядом, они стояли плечом к плечу, — спасибо тебе. Разноцветные блики играли на лице аль-Хайтама, высекая из темноты то одну черту, то другую, делая его почти нереальным. Он тоже повернулся, и — о боги! — лёгкая улыбка тронула губы за миг прежде чем... ...прежде чем он преодолел последние сантиметры между ними, даря Кавеху поцелуй. Черт возьми, кто бы мог подумать, что аль-Хайтам, вечный скептик, окажется таким романтиком. Расчётливым и хитрым, возможно — неловким в словах, но безупречным в выборе момента. И пусть поцелуй вышел почти невинным, как у неопытных подростков, но Кавех чувствовал в нём всё — любовь, принятие, готовность рискнуть отказом, желание... — Кавех? — волшебство момента разбилось вдребезги — кто, во имя всех архонтов, смеет прерывать первый поцелуй под симфонию танцующих струй?! Кавех был уверен, что подай он в суд на этого человека — фонтейнцы бы поддержали его возмущение, и наглец сел бы в тюрьму. Кавех с неохотой развернулся. За их спинами стоял Этьен — местный частный ювелир с репутацией назойливого ухажёра. Их случайное знакомство в очереди за знаменитыми тортиками в «Дебор отеле» переросло в настойчивые попытки Этьена завоевать внимание Кавеха. Несколько недель он преследовал его, осыпая приглашениями, в том числе и на это великолепное шоу — и от всех Кавех вежливо, но твёрдо отказался. «Только этого не хватало», – мысленно простонал Кавех. — О, так вот почему ты не захотел пойти со мной? — в голосе Этьена прорезались очень недовольные нотки — предвестники конфликта. — Предпочёл другую компанию? Аль-Хайтам расправил плечи — Кавех физически ощутил, как от него повеяло холодной, опасной энергией. Они все были одного роста, но один только взгляд аль-Хайтама, тяжёлый и пронизывающий, делал его поистине устрашающим. Кавех слишком хорошо знал этот взгляд — так аль-Хайтам смотрел на особо назойливые помехи в своих исследованиях. — Предпочёл более близкого человека, — поправил аль-Хайтам с убийственной прямолинейностью — и даже Кавех потерял дар речи. — Думаю, вы понимаете разницу между случайным знакомством и... — Случайным? — Этьен не повышал голос, все же они были в общественном месте и разрушить магию местной романтики — страшное преступление. — Мы с Кавехом говорили два часа. О дизайне, об искусстве! Кавех, ты обещал зайти в мою мастерскую!  — Кавех, ты в очередной раз своей чрезмерной вежливостью довел человека до безумных фантазий о любви. — Аль-Хайтам, ради всего святого... — Кавех с силой стиснул переносицу, потом резко хлопнул секретаря по плечу. — Побудь здесь, мне надо самому разобраться с Этьеном. Кто бы мог представить, что Кавех окажется в эпицентре любовной драмы, выясняя отношения со своим поклонником из-за аль-Хайтама? Но, как говорится, сердцу не прикажешь — никому не приятно получить отказ на приглашение, а затем лицезреть своего фаворита в означенном месте с другим. Впрочем, Кавех не собирался оправдываться — он не давал никаких обещаний и не был никому ничем обязан. — Ты сказал у тебя никого нет, — словно оскорбленная дама заявил Этьен, когда они уже оказались в отдалении. — Зачем было врать? Кавех вздохнул. — Я не соврал. У меня и правда никого нет, — звучало максимально не убедительно, но не будет же он сейчас доказывать, что поцелуй с аль-Хайтамом — чистая случайность, они поддались моменту и.. — О, а он тогда кто? Явно не местный… твой любовник из Сумеру? — Прости, Этьен, — Кавех покачал головой, в один момент приняв решение. — Я не хотел тебя обижать тогда, но я действительно был заинтересован только твоими работами… «Несмотря на то, что я и правда был свободен и ни с кем не встречался, в душе я уже давно сделал выбор в пользу аль-Хайтама». Мелодия фонтана сменилась, узоры струй преобразились, а Этьен всё стоял, беззвучно открывая и закрывая рот, пока наконец не развернулся и не растворился в толпе зрителей — даже не оставив за собой последнего слова — что ж, поступил достойно мужчины. — Ты был... довольно резок, — заметил Кавех, когда вернулся к своему спутнику. — Он прервал наш первый поцелуй, — аль-Хайтам произнёс это с такой значительностью, будто речь шла о священном таинстве или, как минимум, о получении диплома с отличием в Академии. — Я счёл это достаточным поводом для резкости. И, честно говоря, Кавех не мог с этим поспорить. *** Честно говоря, член Кавеха пребывал в возбуждении с того самого мига, как аль-Хайтам прильнул к его губам — проклятье, он больше не мог сосредоточиться на световом представлении, ведь уподобился тому самому юнцу, чей разум затмевается, стоит лишь крови прихлынуть к паху — а ведь аль-Хайтам и впрямь привел его сюда явно ради этого поцелуя, ведь его мало занимало сие зрелище, большую часть времени он не сводил жаждущих глаз с объекта своих желаний.  Архонты, кто бы мог помыслить, что скептик и рационалист будет так себя вести под властью этого колдовства, именуемого любовью. Моментами казалось, что аль-Хайтам и впрямь не способен думать ни о чем ином, кроме Кавеха — все эти взгляды, жесты, это свидание... — и Кавех отчаянно отсчитывал секунды до неизбежного финала, пока наконец не сдался сам. Он решительно схватил ничего не подозревающего секретаря за руку и увлек прочь, и как только они растворились в бархатной тьме ночи, укрывшись от любопытных глаз — немедленно свернул с этой проклятой каменной тропы, окаймленной рвом с водой (какая возмутительно опасная конструкция, сюда ведь дети могут упасть!) — чтобы дойти в молчаливом нетерпении глубже, в чащу, полную зелени, и припереть к самому раскидистому дереву и продолжить то, на чем их прервал Этьен. Только теперь все было по-взрослому, более страстно и порочно. И чтобы убедиться, что в искусстве поцелуев аль-Хайтам не слишком искушен — зато весьма хорош в том, чтобы тереться возбуждением о бедро. Кавеху безумно нравилось сжимать в ладони этот твердый жар, чувствовать плоть аль-Хайтама сквозь ткань брюк. Ох, тот рассудительный секретарь Академии сейчас бы возразил против столь дерзких действий в публичном месте — «За столь непотребное поведение, Кавех, нас могут немедленно арестовать, и ты определенно не захочешь предстать перед грозным местным юдексом, чтобы он при всем честном народе огласил свой суровый приговор за твою постыдную неспособность держать член в штанах!» — но этот новый, охваченный любовью аль-Хайтам лишь судорожно дышал Кавеху в губы в ответ на смелые ласки. Его ладони — о бездна! — жадно стискивали Кавеха, скользили по разгоряченной коже под блузой там, где обычные соседи друг друга не касаются, а после — ниже, к обтянутым штанами ягодицам, надавливая меж них в недвусмысленном желании.  — Кто бы знал, что ты столь нетерпелив, господин секретарь, — хрипло поддразнил Кавех, когда аль-Хайтам в очередной раз настойчиво втиснул пальцы меж половинок и потерся пылающим пахом о бедро. Вокруг царил непроглядный мрак, но оттого было лишь проще — знаешь, кто рядом, но нет нужды смотреть в глаза. И избавляться от одежды на ощупь — тоже завораживающе, хотя и в равной степени раздражающе. На ощупь член аль-Хайтама был вполне обычным — твердым, горячим. Любопытно было очертить пальцами невидимую головку, затем ниже — по выступающим венам. Аль-Хайтам в этот миг тяжко и часто дышал через нос, уткнувшись пылающим лбом в кавехово плечо, и Кавеху так нравилась эта покорность, нравилось, что закрытый от всех секретарь сейчас так бесстыдно тает от его прикосновений, что он столь безумно влюблен, что теряет остатки разума.  И Кавеху самому хотелось того же — до ярких искр перед глазами, до сладостного помрачения рассудка, до полной потери себя в экстазе. Где-то там билась мысль о том, что стоит остановиться и прекратить все прямо сейчас — и тут же Кавех мысленно бил себя по щекам — остановиться!? Даже если сейчас на них нападут меки — он не остановится, не услышит, не отвлечется от члена в своей руке — а особенно когда аль-Хайтам наконец справился с Кавеховыми штанами — и их члены уже соприкоснулись в горячем, невероятно приятном ощущении — как тут остановиться!? Пальцы сплелись в безумном, почти грязном стремлении ласкать оба члена разом, все быстрее, отчаяннее, словно в помешательстве. Поцелуи были столь же безумны, они сталкивались зубами, замирая от особо острых ощущений внизу. С каждым движением сладость нарастала, приближая Кавеха к пику — еще чуть-чуть, еще пара резких рывков... и вот, он выдохнул стон из самой диафрагмы вместе с брызнувшей спермой. Это было грязно, но аль-Хайтам не убрал руку, никак не показав, что ему больно от того, как Кавех вцепился в его бок. — Фух, ты… — архитектор сморгнул пелену экстаза, говорить все еще было тяжело, — аль-Хайтам, ты не кончил…! — Повернись, — велел аль-Хайтам и отстранился. После оргазма тело быстро остывало, и вместе с прохладным ветерком на коже пришел запоздалый стыд. Кавех был рад отвернуться — пусть в темноте они и не видели друг друга, но все равно… стоп, повернуться? — Аль-Хайтам! — шероховатость древесной коры обожгла ладони не меньше, чем ладони аль-Хайтама, развевшие ягодицы в стороны. Секретарь прижался сзади, и его намерения стали более чем очевидны, когда головка члена проскользнула вниз, по дырке, уткнувшись под мошонку. — Я не стану заходить так далеко, — хрипло и словно нехотя успокоил аль-Хайтам, — сожми бедра. Кавех, все еще пребывая в некотором смятении от происходящего, послушался, ощущая как твердый и скользкий от смазки член аль-Хайтама проскальзывает между ляжками. Жар чужого тела, прижавшегося сзади, и ритмичные толчки, от которых Кавех невольно покачивался вперед, цепляясь за дерево, чтобы удержать равновесие — все это вызывало и стыд и неописуемый восторг. Он с утра и помыслить не мог, что день закончится вот так, и ему безумно хотелось продолжить — уже дома, как следует, не боясь и не таясь от невидимых глаз в темноте… словно подтверждая его мысли аль-Хайтам содрогнулся сзади, оттолкнулся назад и с глухим стоном — архонты, он точно не двойник скупого на эмоции секретаря? — излился Кавеху на поясницу и ягодицы. Кавех не сдержал досадный вздох — и как теперь возвращаться домой в таком виде? Еще и не видно ничерта! — Подожди, я оботру тебя, — это аль-Хайтам, кажется он снял плащ — серьезно? Когда неловкие обтирания закончились, Кавех оттолкнулся от дерева — он так сильно сжимал кору, что на ладонях остались следы — и обернулся. Аль-Хайтам похоже уже привел себя в порядок и теперь невозмутимо шуршал чем-то — наверное своим грязным плащом — будто ничего особенного не произошло. — Нам пора возвращаться домой, — спокойно произнес секретарь. — Да, — согласился Кавех и торопливо натянул штаны, радуясь, что в темноте не видно, как пылают его щеки.  Пока он думал о том, чтобы предложить дойти до какого-нибудь водоема и сполоснуть руки, аль-Хайтам вдруг торопливо и слегка изменившимся голосом добавил: — Дома продолжим, и я не собираюсь больше спать на диване, — будто боялся, что на этом все. — Эм… хорошо, — не стал разыгрывать невинность Кавех. Какая теперь разница? Они переспали — ну или как там это назвать если не в постели, а возле дерева. А дома, после неловкого совместного душа, вопреки своим словам, аль-Хайтам разложил Кавеха как-раз таки на диване, потому что до комнаты они просто не дошли. *** Все казалось идеальным — правда, настолько, что Кавех порой ловил себя на абсурдной надежде, будто аль-Хайтам каким-то чудом выторговал себе целых три года в Фонтейне. Пусть даже мысль о том, что тот мог оставить свою драгоценную Академию ради отношений, звучала как прекрасная, но несбыточная сказка — даже эгоистичный Кавех не смел такое требовать от — теперь — любовника. Аль-Хайтам, конечно, был здесь по делу — те самые архивы, таинственные исследования пока днем Кавех пропадал на стройке. А потом тот возвращался, и вечера принадлежали только им двоим. Поначалу они целовались до головокружения и занимались любовью на каждой доступной поверхности, а чуть позже, когда страсть друг по другу из волны превратилась в рябь на воде — уже просто проводили время вместе, или прогуливались по великолепному Кур-де-Фонтейну, или, как однажды случилось, по настоянию Кавеха посетили детективный мюзикл в оперном театре «Эпиклез». После представления аль-Хайтам неосмотрительно заметил, что Фонтейн идеально подходит Кавеху — местные жители столь же склонны к драматизму, как и он сам. Это замечание глубоко задело Кавеха, разгорелся жаркий спор о его характере и бестактности аль-Хайтама. Но вопреки обыкновению, дома они не разбрелись по разным углам — напротив, подстегнутые напряжением ссоры, они с удвоенной страстью набросились друг на друга в спальне. И потом оба не могли не признать, что так стоило сделать уже давно. А в некоторые моменты Кавеха накрывало острой тоской по друзьям из Сумеру — как же хотелось поделиться с ними своим счастьем, взахлеб рассказать об отношениях с аль-Хайтамом, увидеть их улыбки и услышать поддразнивания. Но, конечно же, еще сильнее его терзала мысль о неизбежной разлуке — она висела над их с аль-Хайтамом только расцветающими отношениями, как дамоклов меч. Они с секретарем только-только начали открываться друг другу, только начали наслаждаться сладостным витком в их вечно напряженных отношениях — и неужели все это закончится в одночасье, оставив после себя только безжизненные строчки писем и горькие встречи раз в месяц? Но, как бы не было сладко вот так просто жить вместе и наслаждаться друг другом — что-то аль-Хайтам действительно задерживался, и когда его пребывание здесь перевалило за месяц, Кавех наконец решился задать мучивший его вопрос: — Ты говорил, что пробудешь в Фонтейне неделю, максимум две, — он старался, чтобы голос звучал непринужденно, и уж точно не как упрек, мол, ты мне надоел. — Прошло уже больше месяца. Он замолчал, не решаясь озвучить главное: «Когда ты уедешь?» Этот вопрос жег язык, но Кавех слишком боялся услышать ответ. Боялся, что стоит произнести эти слова — и волшебство рассыплется пеплом, время начнет утекать как вода сквозь пальцы. Что однажды он просто проснется в пустой постели, и останутся только воспоминания о теплых вечерах и жарких ночах — то, чего он и боялся, когда отказал аль-Хайтаму в первый раз. Аль-Хайтам, сидевший за столом над какими-то записями, поднял голову и посмотрел на него своим привычным спокойным, чуть отстраненным взглядом. — Исследования оказались... сложнее, чем я предполагал изначально, — ответил он после паузы, и в его голосе проскользнуло что-то неуловимое. Тут он решительно поднялся и подошел к Кавеху — словно тот действительно был важнее всех этих бумаг, словно вот так коснуться его щеки — ему не меньше необходимо, чем самому Кавеху почувствовать его прикосновение. Кавех невольно подался навстречу — его сердце болезненно сжалось. — Не думай об этом сейчас, Кавех, — тихо произнес аль-Хайтам. Кавех прикрыл глаза, пытаясь загнать подальше свои навязчивые переживания. Но даже сквозь теплоту момента он чувствовал: аль-Хайтам что-то недоговаривает. И что-то с этими «архивами» определенно не так — и только он собрался снова копнуть в эту непроглядную почву, как аль-Хайтам вдруг спросил невпопад: — Мы ведь в Фонтейне, в стране справедливости, верно? — при этом его рука многозначительно соскользнула с щеки Кавеха на шею. — Ну да, — нахмурившись кивнул Кавех, и замер на выдохе, когда длинные секретарские пальцы скользнули в вырез домашней блузы, подразнивая кончиками правый сосок. — Я так и не пожаловался жандармам на тот твой жестокий акт со связыванием, — смысл слов не сразу доходил до Кавеха, потому что он был занят мыслями о соске в чужом захвате, — но справедливости ради — будет честно, если я свяжу тебя в ответ. Кавех и представить не мог, что аль-Хайтам способен на такие развратные фантазии, не говоря уже о том, чтобы озвучить их вслух. Он почувствовал, как щеки и шею заливает жаркий румянец, а в паху разгорается пламя возбуждения. О да, аль-Хайтам определенно знал, как отвлечь его от тоскливых дум. Веревка нашлась быстро — Кавех точно помнил, что небрежно закинул ее на верхнюю полку, лишь бы с глаз долой. — Разденься, — мягко попросил аль-Хайтам. Обнажаться перед ним Кавеху было не стыдно — о нет, он прекрасно осознавал свою привлекательность и наслаждался каждым мгновением, когда бирюзовые глаза аль-Хайтама увлажнялись от возбуждения, жадно пожирая взглядом все больше открывающейся взору кожи. Есть у него, оказывается, способность по-настоящему оценить и насладиться прекрасным. — Лечь на живот или...  — На спину, — веревка в руках застывшего аль-Хайтама выглядела слегка угрожающе. Кавех переступил босыми ногами по прохладному полу и пробормотал: — Может, не стоит? Знаешь, неумелое связывание чревато травмами... — Не переживай, я привяжу только руки, — глаза аль-Хайтама заблестели в предвкушении, а голос подернулся хрипотцой. К слову, когда они впервые занялись сексом — не принимая во внимание тот неловкий и несколько грязный акт, случившийся возле дерева — Кавех был поражен внезапным открытием, что аль-Хайтам, несмотря на все свои попытки казаться опытным и искушенным в подобных делах, на самом деле был практически невинен в искусстве любви. Его движения были нарочито уверенными и вместе с тем трогательно нерешительными, а когда он наконец оказался внутри Кавеха — через пелену боли, что сменилась наслаждением не сразу — его тело сотрясала неконтролируемая дрожь, а с губ срывался шепот, в котором он признавался, насколько невероятным и потрясающим находит Кавеха.  Когда Кавех напрямую спросил о его опыте, аль-Хайтам с невозмутимым видом ответил, что никогда не занимался сексом с другими людьми, предпочитая справляться своими силами. В то время как все его сверстники, будучи подростками, сходили с ума от бушующих гормонов и пробуждающейся сексуальности, аль-Хайтам был одержим жаждой знаний и стремлением к интеллектуальному развитию. Впоследствии как-то так сложилось, что у него просто не было возможности или желания вступать с кем-то в связь — ведь она неизбежно влекла за собой обязательства, риск нежелательной беременности, ненужные эмоциональные привязанности, да и сама мысль о столь близком физическом контакте с другим человеком казалась ему отталкивающей. Однако, будучи начитанным и любознательным, аль-Хайтам теоретически представлял, что нужно делать, основываясь на информации, почерпнутой из книг.  Услышав это признание, Кавех разразился нервным смехом — не потому что ему было весело, а от переполнявшего его волнения и осознания того, что он стал первым для аль-Хайтама. И этот неуместный порыв чуть было не разрушил всю интимность момента. С тех пор он с удовольствием наблюдал за тем, как аль-Хайтам, будучи всегда прилежным учеником, постигал теперь науку любви, набираясь опыта и уверенности в себе с каждым разом. И, судя по всему, аль-Хайтам был совершенно очарован и сведен с ума телом Кавеха — иначе как объяснишь эти его взгляды?  И сейчас тоже — аль-Хайтам пристально наблюдал. Под этим взглядом Кавех медленно разделся, опустился на кровать и вытянулся на спине. Что скрывать — от пикантности ситуации возбуждение нарастало, хотя он и не особенно жаловал эксперименты в постели. А когда аль-Хайтам навис над ним — полностью одетый, в то время как сам Кавех с каждой секундой чувствовал себя все более беззащитным — и привязал к изголовью первое запястье, Кавех вдруг остро пожалел, что не сможет прикоснуться к аль-Хайтаму, схватить его за шею и расцарапать ему спину как следует! О да, аль-Хайтам не просто так выбрал связать только руки — за пару недель усвоил, насколько же Кавех тактилен. Веревка скользнула по коже второго запястья неприятным шершавым ощущением, — Кавех задрал голову, чтобы видеть, с каким сосредоточенным лицом секретарь затягивает крепкие узлы.  — Чтобы не пораниться, постарайся сильно не дергаться, — в голосе аль-Хайтама звучала неприкрытая забота, от которой у Кавеха защемило в груди. И он отчаянно попытался восстановить сбившееся дыхание, когда изящная ладонь секретаря, оставляя за собой дорожку мурашек, подбадривающе скользнула от солнечного сплетения вниз по напряженному животу, заставляя каждую мышцу под кожей судорожно подрагивать в предвкушении. Ладонь исчезла. Кавех сглотнул и нервно нахмурился, потому что аль-Хайтам неожиданно отстранился полностью весь — но тут же облегченно выдохнул и оттаял, осознав, что секретарь просто небрежно и торопливо стягивает с себя майку, открывая вид для жадного взгляда: по открывшейся мраморной коже, по напрягшимся от движения мускулам. Кавеху пришлось с силой зажмурить глаза, потому что ощущение того, как раздражение на скованность копится вместе со слюной во рту от желания — было невыносимым. Аль-Хайтам не давал ему возможности прикоснуться, как и не дал времени насладиться зрелищем — без предупреждения он порывисто наклонился и захватил зубами беззащитный сосок, а его рука весьма настойчиво опустилась ниже, пощекотала бедро. Кавех дернулся в первый раз и свистяще застонал сквозь зубы — и от боли, и от удовольствия. Невыносимо было смотреть на сизую макушку, видеть юркий язычок на бусинке соска, эту сильную руку, властно накрывшую член — и не иметь возможности прикоснуться, обнять, сплести пальцы и направить, куда нужно.  Аль-Хайтам отстранился, в очередной раз лизнул взглядом тело под собой и вдруг потянулся к лицу, но не тронул, щекотно задел волосы — и достал слегка помятое голубое перо из-за уха. — Ох, я совсем забыл… — пробормотал Кавех, а потом понимающе распахнул глаза, увидев на губах аль-Хайтама лукавую улыбочку. — Нет… нет-нет-нет! Аль-Хайтам, даже не думай! Но Кавех прекрасно понимал, что сейчас не в том положении, чтобы диктовать условия. От одного вида такого выражения лица у вечно закрытого секретаря, ему самому захотелось чего-нибудь грязного, и он, выдохнув, невольно развел ноги еще шире, открываясь, отдаваясь на милость победителя. Аль-Хайтам ободряюще коротко чмокнул в губы, а потом вычертил на теле путь пером от шеи до груди, едва касаясь разгоряченной кожи, и Кавех закряхтел-захихикал — очень хотелось почесаться и прекратить это — заерзал, сначала судорожно выворачивая запястья, а потом хватаясь руками за изголовье кровати, боясь сломать себе руки. Перо скользило по груди, животу, очерчивало выступающие косточки таза, пока наконец не добралось до налитой кровью головки члена. — Аль-Хайтам, я же тебя так не мучил! — совсем капризно, с мольбой в голосе простонал Кавех.  — Я бы очень удивился, если бы ты выкинул что-то подобное в тот раз, — вкрадчиво усмехнулся аль-Хайтам, явно наслаждаясь этой «пыткой» над любовником. — Не умничай! И убери уже это чертово перо! — Кавех попытался испепелить аль-Хайтама взглядом, выразить все свое негодование, но получилось скорее жалобно и умоляюще. — Ну хватит, прошу! Это совсем не сексуально! Вместо «хватит» — перышко чувствительно огладило головку — и, боги, это разительно отличалось от прежней щекотки, ощущения были куда более острыми, и Кавех ахнул, от напряжения заныл живот. Аль-Хайтам будто почувствовал это — успокаивающе прижал ладонь под пупком, будто «слушая», как напрягаются и подрагивают мышцы, а потом наклонился, целуя «пострадавшую» от щекотки головку. Возмущение Кавеха растаяло почти мгновенно — дразнящая пытка быстро сменилась обжигающим дыханием и влажными поцелуями — он чуть повернул голову, чтобы было лучше видно, облизнул губы, сначала вздохнул прерывисто, а потом сосредоточился на ощущениях внизу, судорожно цепляясь пальцами за изголовье — на том как Аль-Хайтам прикусил тонкую кожу на внутренней стороне бедра, посылая по телу волны удовольствия, на то, как втянул губами яички — сначала одно, потом другое. Кавех прикусил губу(порой ему чудилось, что стоит лишь моргнуть — и этот нежный аль-Хайтам растает как мираж), не сумел сдержать тихий стон и нетерпеливо подался навстречу ласкающим прикосновениям. Но аль-Хайтам, хоть и отложил перо, похоже, все равно решил продолжить сладкую пытку. Его губы переместились — скользили по бедрам и животу Кавеха, дразня и распаляя, но избегая прикасаться к жаждущему внимания члену. Впрочем, Кавеху с лихвой хватало одних только взглядов аль-Хайтама — жадных, голодных, пожирающих. А когда тот подхватил его под колени, задирая почти небрежно — неожиданно грубо — и раскрывая в бесстыдной позе, Кавех сдавленно крякнул, снова затерзал зубами губу и замер на вдохе, завороженный от того, каким горячим взором аль-Хайтама прожигает сжимающееся розовое колечко мышц между ягодиц. — Ты мой, Кавех, — прошептал аль-Хайтам, и от этого низкого голоса, от властности и страсти в нем, у Кавеха мурашки пробежали от паха до макушки и осели в глазах влажными каплями. — Весь мой. Ты не представляешь, что я хочу с тобой сделать. И тут Кавеха накрыло — он с пронзительной ясностью ощутил, как скоро эта кровать станет пустой и холодной, как исчезнут из комнаты вещи секретаря, и между ними ляжет бескрайнее море, которое не пересечь одним лишь желанием. Сейчас, прикованный к кровати, с руками, лишенными свободы движений, он вдруг с пугающей ясностью ощутил свое бессилие перед чудовищным расстоянием — ведь невидимые цепи контракта, связывали его по рукам и ногам. Аль-Хайтам исчезнет, оставив после себя лишь призрачный след на подушке и выцветающие следы поцелуев на коже. Архитектор резко дернул головой, судорожно втягивая носом воздух в тщетной попытке сдержать неуместные сейчас слезы, но предательская влага все равно скатилась из уголков глаз по вискам. — Эй, — аль-Хайтам наклонился, поймал лицо в ладони, стер большими пальцами слезы, — я сделал тебе больно? Развязать? — он дернулся было к веревкам, но замер. По измученному выражению лица любовника он мгновенно понял — это не признак нетерпения от желания прикоснуться, а глубоко затаенное страдание, мучительная тоска от неизбежности скорой разлуки. — Прости, нет, ты не…, я… - Кавех мотнул головой, то ли пытаясь уйти от испытующего взгляда, то ли отрицая собственную беспомощность перед ситуацией. — Просто подумал, что тебе скоро уезжать и… — Тебе не нужно об этом беспокоиться, — слова секретаря звучали невыполнимым обещанием, как бы страстно Кавех ни желал им верить. — Ты вообще понимаешь, что говоришь? — с горечью Кавех увернулся от поцелуя. — Как я могу не беспокоиться!? — Ты всегда можешь привязать меня, — невозмутимо отозвался аль-Хайтам и спрятал улыбку под линей челюсти Кавеха. Его влажный язык скользнул в чувствительную впадинку за ухом, заставив любовника судорожно вздохнуть и издать смешок, больше похожий на всхлип: — Ты просто невозможный человек, аль-Хайтам. Аль-Хайтам вжался в него всем телом, недвусмысленно двинул бедрами  — Кавех прекрасно ощущал твердость возбужденной плоти аль-Хайтама, прижимающейся к его собственной — слегка опавшей от накатившей печали. Откинув грустные мысли, Кавех выгнулся навстречу ласкающему языку, жадно впитывая каждое ощущение — пока аль-Хайтам здесь, нужно урвать каждую крупицу близости. И как же хотелось почувствовать его внутри, ощутить, как горячий член заполняет его, как мозолистые пальцы скользят по разгоряченной коже... как губы… — аль-Хайтам словно прочитал его мысли и поцеловал с неторопливой страстью, исследуя каждый изгиб и впадину, словно изучал драгоценный манускрипт, а его язык выводил на них замысловатые письмена. Каждое движение — как новая глава, каждое прикосновение — как откровение. — Пожалуйста… — выдохнул ему в губы Кавех с жалобным скулежом. — Пожалуйста, развяжи… Веревки поддались не сразу, но как только узлы ослабли, Кавех рванулся вперед, повалив секретаря на спину. Он жадно впился в его губы, словно желая отомстить за грязную игру. Аль-Хайтам с усилием отстранил Кавеха, и тот успел заметить лишь его самодовольное и нетерпеливое выражение лица, прежде чем оказался перевернутым на живот, — боги, аль-Хайтам вертел его будто свою личную игрушку. Впрочем, Кавех не имел ничего против. От того, как аль-Хайтам его гладил, как целовал лопатки, позвонки, от того как разрабатывал и тщательно подготавливал для себя — веяло такой невыносимой любовью, что Кавеху снова захотелось плакать. Аль-Хайтам любил его и не скрывал, аль-Хайтам — эгоист до мозга костей — так берег Кавеха и боялся причинить боль. Кавех скользил грудью по простыням, вскидывал бедра в раскрытой позе — такой же раскрытый чужими пальцами — и не мог отделаться от горькой мысль о том, сколько же времени они потеряли… — Думаю, ты готов, — пробормотал позади аль-Хайтам и убрал руку, поигрался немного с ягодицами, развел их, любуясь на мягкое, влажное отверстие, а потом наклонился и лизнул широким жестом, будто на пробу. Кавех ахнул, его брови изогнулись причудливым домиком, отражая бурю эмоций — от глубочайшего смущения до праведного возмущения. — Аль-Хайтам, что ты…!? — Тише, — секретарь выпрямился, легким жестом надавил ему на поясницу, опуская чуть ниже, а потом зашуршал одеждой, освобождая, наконец, свой изнывающий без внимания член. Кавех почувствовал, как к растянутой дырочке прижалась горячая головка и нетерпеливо облизнул губы. Первые движения всегда причиняли боль, как бы аль-Хайтам ни старался. Даже чудо-смазка, созданная для облегчения боли и расслабления мышц, помогала не сразу. Каждое движение, каждый толчок давался Кавеху с трудом, но он пылал от осознания, что в нем был аль-Хайтам — его невыносимый ученый, так любивший глупые намеки и книги. — Кавех, — сбивчиво прошептал аль-Хайтам, его пальцы скользили по ягодицам Кавеха. Он был внутри, и, черт возьми, они занимались любовью, потому что любили друг друга! Наслаждение от глубоких движений превратилось в морские волны, накатывающие на Кавеха всякий раз, когда член внутри ласкал чувствительную точку. Жаркие, как пустынный ветер Сумеру, поцелуи покрывали его спину и плечи. Изнемогая под натиском ласк, Кавех почти сошел с ума. Он прикоснулся к себе лишь единожды и кончил, упав за грань, похныкивая, словно маленький ребенок. — Кавех! — аль-Хайтам почти сразу ускорил темп, не жалея, вонзаясь в тело с первобытной яростью, и тоже достиг разрядки, содрогнулся, задышал тяжело и часто, как после тяжелого боя. После они лежали, касаясь плечами и восстанавливая дыхание. Кавех нащупал руку аль-Хайтама и в немного неловком движении сжал его влажные пальцы. Повернул голову — аль-Хайтам дремал, наслаждаясь негой в теле. Он всегда становился таким после близости — расслабленным и сонным, словно большой ленивый кот. В груди Кавеха разливалось тепло, смешанное с горечью. Сердце сжималось от нежности и тоски одновременно. Как же сильно он хотел совместить свое призвание и личное счастье, найти эту чертову гармонию, не жертвуя ни тем, ни другим! Работа здесь приносила удовольствие, но аль-Хайтам... боги, аль-Хайтам занимал его мысли и сердце намного дольше. Кавех закусил губу, борясь с подступающими эмоциями. Почему же они были такими безнадежными идиотами и тянули так чертовски долго? *** Кавех знал, что однажды наступит день, когда все закончится, но даже в самых мрачных фантазиях не мог представить, что в одно безмятежное утро его законного выходного на пороге его служебного жилища будут стоять двое жандармов в отутюженной форме. — Здравствуйте, мы из жандармерии. Вы — месье Кавех? — официальным тоном поинтересовался старший из них, демонстрируя служебное удостоверение. — Да, это действительно я, — растерянно ответил архитектор, машинально принимая защитную позу и скрещивая руки на груди. Даже элементарное приветствие вылетело из головы. — Я совершил какое-то правонарушение? — В вашем случае никаких нарушений нет. Вы проходите в качестве свидетеля по делу господина Флави. Кавех замер, пытаясь осмыслить услышанное. Через несколько секунд его озарило пониманием. — Вы имеете в виду того самого господина Флави? Крупного государственного заказчика, на которого я сейчас работаю? — Именно так, — подтвердил второй жандарм, кивнув. — А... могу я узнать, в чем конкретно его обвиняют? Первый жандарм решительно раскрыл потертую кожаную папку и зачитал официальным тоном: — Господину Флави предъявлены обвинения в систематическом получении взяток в особо крупном размере, преднамеренной фальсификации результатов государственных конкурсов и мошеннических действиях при проведении оценки конкурсных заявок. — Нам необходимо, чтобы вы проследовали с нами для дачи официальных показаний, — настойчиво повторил второй жандарм первоначальную просьбу. Все, что испытывал Кавех — замешательство, граничащее с оцепенением. Еще вчера он находился на объекте, где заместитель господина Флави источал любезность, расплываясь в приторных улыбках и согласно кивая на каждый заданный вопрос. И вдруг сегодня выясняется, что... неужели Флави предъявили обвинение в фальсификации результатов того самого конкурса, благодаря которому Кавех получил эту работу? — Я... я ничего не знаю об этом, — выдавил Кавех, с трудом сдерживая так не вовремя подступающие слезы. — Я всего лишь архитектор, меня наняли... то есть я выиграл конкурс и просто выполнял свою работу... вы понимаете? Нет, он категорически не мог идти в суд — он был в полном неведении, ничего не понимал, да и кто знает, вдруг его самого признают соучастником!? — Прошу прощения, — аль-Хайтам появился со спины неожиданно. Он вышел на крыльцо, облаченный в такой представительный наряд, какого Кавех прежде никогда на нем не видел. — Вы по делу Флави? Я занимался этим расследованием. Дрожь пронзила колени архитектора, скрутила желудок в тугой узел тревоги, а затем вырвалась наружу вместе с хриплым голосом: — Каким, черт возьми, расследованием?.. И тут Кавеха будто молнией поразило — он никогда не видел никаких документов об архивах, о которых постоянно твердил аль-Хайтам. Кроме того загадочного наброска... И тут память услужливо подбросила важную деталь — рисунок имел поразительное сходство с древними руинами в Разломе, изображения которых Кавех видел в старинных фолиантах, хранящихся в доме даэны. Неужели, неужели аль-Хайтам под предлогом «поиска архивов» все это время... вел расследование, словно какой-то проклятый детектив? Зачем? Впрочем, сейчас явно был не лучший момент для выяснения отношений. — Здравствуйте, месье аль-Хайтам, — поприветствовал первый жандарм с невозмутимым видом, — месье Нёвиллет уведомил нас, что вы представляете сторону обвинения. Прошу следовать за нами до оперного театра Эпиклез. До начала заседания осталось сорок минут. — Хорошо, — аль-Хайтам чуть повернулся к Кавеху. — Кавех, одевайся, нам пора. У Кавеха нещадно кружилась голова, но он все равно торопливо натянул одежду и вылетел наружу. Пока шли, висела давящая тишина, и Кавех лихорадочно пытался собрать мысли в кучу. И стоило только опуститься на сиденье аквабуса — его прорвало, словно плотину: — Я в полном недоумении! Какой смысл господину Флави подтасовывать результаты в мою пользу? Что это ему даст? Почему именно я? Я всего лишь рядовой архитектор, исполнитель его распоряжений, черт возьми! — Кавех скривился. — И вообще, аль-Хайтам, если ты с самого начала знал о моей роли в этом деле, почему ничего не говорил? Двое сопровождавших их жандармов настороженно поглядывали, но хранили молчание. — Мне были необходимы неопровержимые доказательства, — едва слышно произнес аль-Хайтам, отчужденно застыв — ни единого движения, ни намека на улыбку или попытку утешить прикосновением. — Любое изменение в твоем поведении могло насторожить Флави. — Я не понимаю, — Кавех раздраженно сжал свои колени, чтобы не начать кричать, — это не имеет никакого смысла. Я видел все записи, видел документацию от верхушки из дворца Мермония… это ведь социальный проект, полностью финансируется из казны администрации! Почему… — он сокрушенно втянул воздух сквозь зубы, — я не понимаю… — Мы с Сайно заподозрили схему мошенничества почти сразу после объявления результатов, — аль-Хайтам чуть повернулся — и теперь он смотрел только на Кавеха. — Твой проект действительно хорош, но победа была подстроена. Среди участников были архитекторы со всего Тейвата — мастера с десятилетиями опыта. А как ты сам сказал — это административный социальный проект. В Фонтейне очень настороженно относятся к новшествам от иностранцев, если это касается административных сооружений. Даже при твоем таланте шансы были... — секретарь недоговорил, отвел глаза, будто ему было сложно произнести такое вслух — хотя раньше, не боялся любыми словами обжечь Кавеха. — Практически нулевые, — шепотом закончил архитектор. И наконец картинка стала складываться — и принесла она только невыносимое огорчение.  — Подробности ты узнаешь позже, — подвел к точке в разговоре аль-Хайтам. — С разрешения юдекса Фонтейна я занимался этим делом сам, так что я буду выдвигать обвинение. От тебя требуется только молчать или же говорить то, что знаешь, если вдруг к тебе обратятся, — и он отвернулся, отстраняясь окончательно. И Кавеху вдруг стало холодно. Всю оставшуюся дорогу до театра он терзал себя беспощадным самоанализом, не замечая ни интересных видов вокруг, ни других людей. Он прокручивал в голове каждую деталь этих нескольких месяцев и корил себя — архонты, как он мог быть настолько слеп и самонадеян? Все признаки были налицо: необъяснимое отсутствие Флави на объекте, его странное поведение, внезапные кардинальные правки в проекте — из-за птиц! А Кавех как последний дурачок, списывал всё на специфику Фонтейна, занятость заказчика и радовался своей мнимой удаче. А теперь он видел все кристально чисто — проект базы отдыха был до неприличия прост. Типовая фонтейнская планировка, которую использовали уже сотни раз. Стандартные архитектурные решения, минималистичный декор. Даже систему очистки и подачи воды в итоге была взята из существующих разработок, а не из тех, кавеховых, которые изначально так понравились заказчику. С таким справился бы любой выпускник Кшахревара. Где здесь место для гордости? Где тот особый почерк, которым Кавех так кичился? «Талантливый архитектор...» — Кавех почти физически ощущал горечь этих слов. Какой же он талант, если проект — всего лишь компиляция чужих идей? Если единственная крупная победа досталась ему благодаря закулисным играм?  Аквабус мягко покачивался на водных потоках, а Кавех погружался всё глубже в трясину самобичевания. Каждое прошлое достижение, каждый успешный проект теперь виделся фальшивкой, случайностью, обманом. Может, он всю жизнь только и делал, что обманывал себя? Принимал посредственность за уникальность, банальность за оригинальность? Бескрайние фонтейнские воды расстилались внизу мутным полотном — таким же мутным, как его собственное будущее. Куда двигаться дальше — когда почвы под ногами нет? Как доказать — нет, не другим, а самому себе — что ты чего-то стоишь? И стоишь ли вообще...? *** В зале суда царило столпотворение — люди скупали места, точно билеты на премьеру в театре. Каждому хотелось своими глазами узреть это действо, а не довольствоваться строчками «Паровой птицы» или пересказами очевидцев. Несмотря на всю помпезность и торжественность обстановки, Кавех чувствовал себя так, словно это его должны были судить — нервы звенели натянутой струной. И пока он шел к своему месту, до него долетали обрывки перешёптываний: «Глядите-ка, это же те самые господа из Сумеру, кажется, большие шишки...» «Точно-точно, тот самый архитектор, что, говорят, нечестно выиграл международный конкурс!» «Отчего же тогда он среди обвинителей?» «Не знаю, но как же захватывающе!» Их с аль-Хайтамом — державшимся отстранённо, будто и не было между ними тех нежных недель (что ж, если на этом все — Кавех не станет унижаться) — препроводили на левый балкон. На противоположном расположились месье Флави с адвокатом под бдительным оком жандарма. Кавех сглотнул вязкий ком в горле, переводя взгляд между колоритной фигурой юдекса Нёвиллета и гидро архонтом Фокалорс, изучавшей новоприбывших с любопытством естествоиспытателя. Стук судейской трости и зычный глас Нёвиллета возвестили начало: — Требую тишины в зале! Открываем заседание по делу о коррупции и фальсификации конкурсных результатов. Обвиняемый — господин Флави. Прошу сторону обвинения изложить суть претензий. Аль-Хайтам выступил вперед, его голос звучал ровно и уверенно: — Ваша честь, я располагаю неопровержимыми доказательствами того, что господин Флави, работая на администрацию Фонтейна, годами манипулировал результатами архитектурных конкурсов, получая взятки от различных бюро за победу их кандидатов. Когда его махинации начали вызывать подозрения, он организовал международный конкурс, намеренно продвинув молодого иностранного архитектора в качестве отвлекающего манёвра. Судья Нёвиллет, что уже сидел на своем роскошном троне, кивнул и повернулся к обвиняемому: — Претензия принята. Сторона защиты, что вы можете сказать в свое оправдание? Адвокат Флави по имени Дюпон гордо развернул плечи — но заведённые за спину руки придавали ему вид прилежного ученика. — Все обвинения безосновательны. Проект месье Кавеха действительно превзошёл остальные, и его триумф полностью заслужен. Его иностранное происхождение не имеет значения — гений не знает границ. — Прошу сторону обвинения представить более детальное изложение обстоятельств дела, — потребовал Нёвиллет и изящно закинул ногу на ногу. Аль-Хайтам сделал уверенный шаг вперед, полностью заслонив от Кавеха обзор — или же заслонив Кавеха от испытывающего взгляда Флави: — Подозрения в мошеннической схеме возникли у нас с генералом Сайно сразу после оглашения результатов конкурса в Сумеру. Несомненно, проект Кавеха безупречен с технической стороны. Однако сам факт его победы вызывал вопросы. В конкурсе принимали участие прославленные архитекторы со всех уголков Тейвата. Более того, речь шла о социальном проекте в Фонтейне — государстве, известном своим консервативным отношением к иностранным веяниям в административной архитектуре. Ловким движением аль-Хайтам достал из ниоткуда папку с документами — будто они и вправду находились на театральном представлении: — В ходе расследования я обнаружил системные нарушения. За последние пять лет господин Флави курировал девять крупных архитектурных конкурсов. В восьми из них победили проекты бюро «Эхо волн» и «Коралловый свод». При детальном анализе прибыли господина Флави я обнаружил тщательно замаскированные, но регулярные безымянные выплаты от этих компаний на счета господина Флави. Суммы варьировались от 5 до 10 миллионов моры. При этом премиальные, полагающиеся из государственной казны победителю после окончания контракта по строительству превышают эту сумму в два раза — весьма прибыльная схема для бюро, не так ли? Зал захлебнулся коллективным вздохом. Аль-Хайтам, не сбавляя драматического накала — что так любили в Фонтейне, — выудил из папки увесистую стопку бумаг: — У меня есть полные итоги всех конкурсов. Изучив их, видна закономерность — господин Флави намеренно занижал оценки конкурентам в категориях «техническая реализуемость» и «соответствие городской среде». Когда его махинации начали привлекать внимание, он организовал международный конкурс, используя Кавеха как прикрытие. Триумф талантливого иностранного архитектора должен был рассеять возникшие подозрения и создать иллюзию честного состязания. Кавех не сводил с него глаз, поражаясь тому, как мог прожить с аль-Хайтамом бок о бок два месяца и не заметить масштаба проводимого им расследования! — Система работала годами, нанося ущерб репутации города и честным архитекторам, — заключил аль-Хайтам и передал документы подошедшему жандарму. — Хочу отметить, что все обвинения строятся на косвенных уликах и домыслах. Нет ни одного прямого доказательства противоправных действий! — с железной уверенностью в голосе парировал адвокат Дюпон. Кавех был вынужден с горечью признать его правоту. Когда Нёвилетт потребовал разъяснений, Дюпон с непоколебимой убежденностью методично разгромил все доводы аль-Хайтама — безупречная логика адвоката была поистине впечатляющей, что, впрочем и могло объяснить многолетнее существование преступной схемы этих бюро и Флави. Кавех слушал его блестящую аргументацию, внутренне соглашаясь с каждым словом: постоянные победы определенных бюро не доказывают преступного сговора; все выплаты месье Флави абсолютно законны — он консультант по городскому планированию, а их анонимность объясняется защитой коммерческой тайны; каждое экспертное заключение Флави подкреплено оценками других специалистов; а победа Кавеха неопровержимо доказывает непредвзятость подзащитного — при наличии сговора независимый участник не имел бы шансов на успех. — Более того, гонорар за этот проект был исключительно высок — получается, месье Кавех тоже замешан в махинациях и давал взятки ради победы? — торжествующе подытожил Дюпон, горделиво вскинув подбородок в позе триумфатора. — Безупречно стелет, — негромко произнес аль-Хайтам, заставив Кавеха в ужасе повернуться к нему. Но когда секретарь улыбнулся ему одним уголком губ, все сомнения Кавеха рассеялись — аль-Хайтам выиграет это дело. Недаром его называли умнейшим человеком не только Сумеру, но, возможно, и всего Тейвата. В это время зрители в зале перешептывались, все больше склоняясь на сторону защиты. Дюпон и Флави, чувствуя поддержку публики, уже готовились праздновать победу, когда аль-Хайтам неспешно поднял руку и попросил у судьи слово. — Есть еще кое-что, о чем я бы хотел сказать, — он достал новый комплект документов — и где только прячет? — Недавно господин Флави инициировал внезапное изменение проекта. Вместо масштабного административного санаторного комплекса, который проектировал Кавех, было решено построить обычный дом отдыха с термальными ваннами. Формально это объяснялось «оптимизацией бюджета». Но, — без остановки продолжил Аль-Хайтам, — все инновационные архитектурные решения, разработанные до этого Кавехом, невероятным образом «всплыли» в другом проекте. А именно — в новом административном здании, которое строила компания «Коралловый свод». Та самая, что регулярно делала выплаты господину Флави. В зале пронесся удивленный шепот — как это проморгала палата Кардиналис!? А Фурина, сидевшая в почетной ложе, с явным одобрением наблюдала за логическими построениями необычного чужестранца. Её глаза сверкали неприкрытым удовольствием, когда аль-Хайтам безжалостно вскрывал каждый пласт преступной махинации. — Это... это было деловое решение! — попытался оправдаться Флави, впервые заговорив во время процесса. — Месье Кавех получит полную оплату согласно контракту... — О, вы так уверены. Что ж, у меня как раз имеется оригинал контракта месье Кавеха, — перебил аль-Хайтам с легкой ехидной ноткой — без преувеличения, но чтобы слегка подразнить. — Можем ознакомиться вместе. Вот, смотрите, пункт 36.3 завуалированно предусматривает урезание гонорара при изменении концепции: «При появлении факторов, обуславливающих корректировку первоначальной концепции, инициирующая сторона сохраняет возможность соразмерной адаптации финансовых договоренностей с учетом обновленного масштаба задач». А эти документы доказывают: средства, предназначенные для санатория, были хитроумно перенаправлены на проект «Кораллового свода». Зал взорвался штормом негодования. Кавех, до сих пор сохранявший стоическое молчание, почувствовал удушающую потребность бежать — воздух стал невыносимо тяжелым... В памяти вспыхивали бесконечные ночи над чертежами, мучительный месяц расчетов и моделирования. Каждый элемент проекта был выстрадан, отшлифован до идеала. Теперь он понимал истинную причину настойчивых требований предоставить все исходники якобы «для архива». И он, наивный простак, даже не заподозрил подвоха! Каждый эскиз, каждое инженерное решение — все было цинично похищено под прикрытием будничной бюрократии. — Итак, — резюмировал аль-Хайтам, — господин Флави не только погряз в коррупционных схемах, но и фактически совершил интеллектуальное воровство, передав наработки Кавеха своим пособникам. Несомненно, Кавех проявил неосмотрительность, не изучив договор досконально — но разве это оправдывает тех, кто цинично эксплуатировал чужую доверчивость ради собственного обогащения? Суд продолжался, а Кавех, задыхаясь, вырвался из душного зала — его не стали останавливать. Ноги привели его к фонтану Люсин. Опустившись на прохладный бортик, он бессильно уронил голову на руки и просидел так некоторое время — никто его не трогал, похоже, подобные сцены здесь не редкость. Журчание воды пыталось унять его смятение, но — о, если бы только эти хрустальные струи могли смыть горечь самобичевания! «Как же я был слеп! Аль-Хайтам ведь столько раз намекал перечитать контракт... а я всё отмахивался, считал, что он просто хочет снова оказаться во всем правым... тешил себя иллюзиями о собственной значимости… а по идее я… всего лишь был просто... отвлекающим манёвром?…» Только что солнечные блики играли на водной глади — и тут, будто по щелчку пальцев, к симфонии фонтана присоединился шёпот дождя. Кавех поднял лицо к небу — и оно тут же расцвело россыпью капель, а одежда, будто губка, впитала влагу. Но архитектор чувствовал лишь блаженное безразличие. — Я рассчитывал найти тебя здесь, — голос аль-Хайтама прорезал шелест воды. Кавех, застывший с прикрытыми глазами, не шелохнулся. — Суд вынес решение, — продолжал аль-Хайтам, где-то там, за плотно сомкнутыми веками Кавеха, где стена дождя словно рассекала его жизнь на «до» и «после». — Флави признан виновным. Как и все причастные к этим преступным махинациям — похоже, Фонтейн лишится сразу двух крупнейших архитектурных бюро. Из средств Флави тебе полагается компенсация за кражу интеллектуальной собственности и за моральный ущерб. Завтра тебе нужно явиться в дворец Мермония для получения компенсации и подписания документов. И... — он помедлил, — еще до конца недели необходимо освободить служебное жилье. Кавех приоткрыл воспаленные глаза — размазал мокрым рукавом влагу с ресниц и болезненно нахмурился — уезжать? Сейчас? После всего, что он вложил в этот проект? — Но разве на место Флави не назначат другое лицо? Формально — я ведь числюсь архитектором по документам. Голос звучал надломленно — исчезли привычные живые интонации, угасла всякая воля к спору. Архонты, как же он смертельно устал. — Поскольку объект административный, а ты не являешься законным победителем конкурса… работы будут продолжаться по существующему проекту, но под неусыпным надзором специальной комиссии и с местным архитектором во главе. Кавеха хватило только на горькую усмешку: — Какая ирония... справедливость восторжествовала, но я все равно не смогу построить этот санаторий, а я ведь столько уже вложил в него сил… — Они готовы выкупить у тебя авторские права на чертежи за внушительную сумму. Но если ты против… — Категорически против, — отрезал Кавех с неожиданной яростью. — Мои наработки останутся только моими. Я не позволю кому-либо присвоить мой гений и поставить под ними свое имя. Аль-Хайтам размытым силуэтом опустился рядом — Кавех наконец заставил себя выпрямиться и посмотрел на его прилипшие ко лбу и щекам спутанные пряди. Удивительно, но аль-Хайтам даже не хмурился, хотя всегда люто ненавидел любые капризы погоды. — Очередная неудача, — Кавех пошатнулся и прильнул лбом к его плечу. — Я думал, это будет прорыв, мой шанс... а в итоге всё как всегда. Вся моя жизнь — череда провалов и разочарований. Стоило ли вообще пытаться? Я думал, что наконец-то доказал... а оказалось, что даже эта победа — фальшивка! — Твоя работа не фальшивка, — спокойно возразил аль-Хайтам, и его голос снова стал мягким. — Проект действительно превосходный. Флави выбрал тебя именно поэтому — твой талант сделал победу достоверной. — Но я недостаточно талантлив, чтобы победить честно, так? — Достаточно талантлив, чтобы создать нечто выдающееся, — от этой искренней похвалы щёки Кавеха вспыхнули жаром, и он инстинктивно потёрся виском о плечо аль-Хайтама, словно ласковый кот. — В такой конкурентной среде, как твоя, сложно быть абсолютным лидером, и пусть судьба втянула тебя в эту мерзкую историю, но господин Флави покусился на твои разработки и пытался присвоить их другому бюро именно потому, что признал их исключительными. Никто из тех гениев в бюро, с которыми он сотрудничал, не мог создать подобное. Только ты. Затем аль-Хайтам развернулся —  приник губами к его лбу, затем одним движением притянул к себе, вжимая в грудь — хлынувший дождь так кстати разогнал вокруг всех случайных свидетелей. От прикосновения пальцев к подбородку Кавех содрогнулся, подался навстречу, покорно раскрываясь под напором требовательных губ — и наконец сломался окончательно — горячие слезы побежали по щекам, способные соперничать с ливнем. — Я так устал, — он обвил шею аль-Хайтама дрожащими пальцами, уткнулся лицом в плечо. — От этих бесконечных интриг, от необходимости постоянно что-то доказывать, от того, как даже родная мать смотрит на меня — будто я явился отнять ее славу. Я верил, что справлюсь, что смогу... но больше нет сил.  Провал и облегчение сплелись у него в груди в тугой узел. Грядущие два с половиной года разлуки с аль-Хайтамом все это время нависали над ними немыслимой пыткой, и тут — от нее его избавила насмешливая судьба — ценой крушения всех надежд. Но мысль о том, что секретарь и вправду мог уехать в Сумеру, оставив после себя лишь гулкую пустоту, отзывалась куда более глухой болью где-то под ребрами, чем боль от провала. Да уж, жизнь порой бывает удивительно изощренной в своей жестокости. — Наверное, даже к лучшему, что все так вышло — я бы не продержался здесь и полгода... — «без тебя» — чего уж говорить о трех? — продолжал Кавех, и твердая рука аль-Хайтама коснулась его спины, тревожно скользнула по лопаткам и замерла там. — Завтра закончим с формальностями и вернемся домой, Хайтам. В Сумеру. В наш дом. К друзьям. Даже если мне придется снова работать за бесценок — плевать. Я просто хочу домой. Они застыли так на долгие минуты — промокшие до нитки, сплетенные в неловких объятиях у того самого фонтана, где случился их первый поцелуй — где аль-Хайтам впервые проявил настойчивость, а Кавех наконец перестал убегать.  — Да, в наш дом, Кавех, — эхом отозвался секретарь, и это прозвучало так напыщенно-книжно, что Кавех не сдержал смешка — ох уж этот его неуклюжий ученый... — Прости, что я такой плакса, — шмыгнул носом он. — Прощаю, — аль-Хайтам подбадривающе похлопал пару раз по спине. Кавех отстранился, чтобы взглянуть в бирюзовые глаза, подернутые нежной искоркой. — И позволь заметить, что сумма компенсации и за моральный ущерб довольно внушительна… ты можешь выплатить большую часть долга. И он даже не упомянул про первоочередной платеж за аренду. Что ж, похоже, их отношения действительно вышли на новый уровень! — Ты был бесподобен в суде, — Кавех небрежно смахнул слезы — его лицо озарила улыбка, яркая, как внезапно проглянувшее сквозь тучи солнце. — Настолько великолепен, что я даже не держу обиды за то, что ты сразу не посвятил меня в свои планы… Аль-Хайтам промолчал и поднялся — расправил широкие плечи и с досадой стянул промокший плащ, выжимая его, словно тряпку. Не к месту Кавех вспомнил, что пережил это плащ совсем недавно и неподалеку отсюда — от волнующих воспоминаний предательски дрогнул кадык и не только он. — Но, если что, архивы действительно существуют, и я предлагал тебе их исследовать со мной не просто ради отвлечения внимания, — счел нужным добавить секретарь, когда они не спеша направились в сторону аквабуса. — Но чтобы до них добраться, мне пришлось нырять в воду. — Под воду? Архонты, ты как заправский дайвер искал сокровища? — насмешливо поддел Кавех, пихая его локтем. — Здесь есть удивительная статуя, дарующая способность дышать под водой. Весьма любопытный феномен. — Что!? — Кавех застыл на месте, задыхаясь от восторга. — И ты молчал!? Я хочу как следует поплавать перед отъездом, Хайтам! Дышать под водой — это же мечта детства! Тебе когда-нибудь снилось такое? И чем я тут вообще занимался? Столько всего упустил!...