стёбы за рэп

одной квартиры не хватает на них троих — акуму, курседа и, удивительно, его рэп. последний занимает слишком много пространства, не говоря уже о времени и отобранных нервных клетках. ведь пространство умеет восстанавливаться, а они — нет. если поубавить шума, выкинуть абсолютно все ненужные, забившиеся в голову рифмы, то очистить пространство можно. всё как-то происходит само собой, когда на квадратные метры опускается относительный покой. привычно и адекватно здесь бывало редко, примерно раз в год, так что непонятно в какой из дней будет этот праздник, перекрывающий по значению дни рождения и новый год. узнать только предстояло, а интуиция оглушительно наводила на мысль, что такой день будет невозможно застать и что он, если всё-таки надумает случиться, повлечёт за собой конец света. печальная улыбка ежеразово срабатывала успокоением и кляпом для назойливой интуиции, которая грозилась превратить жизнь в паранойю. скорее, у серёжи возникала большая паранойя от кучи услышанных набросков текстов, которые никак не могли вязаться хотя бы под один ритм, не то чтобы уж там к смыслу стремиться. до него пешком не дойдёшь, не то, что на коленях не доползёшь, слишком уж нерешимая задача для того, что делается по приколу. и оказалось, что по приколу для курседа — возиться с чем-то очень уж серьёзно, подступаясь каждый раз новыми идеями, придумками и разгонами о том, как побольше хайпа срубить. каждый раз в голове вспыхивала невидимая лампочка, прямо как в мультиках, жаль, что только при каждом здравом подходе она не разбивалась в голове по-настоящему. к слову, здравый подход был только у заключённого — акумы. очевидно и просто на первый взгляд отследить его роль, только вот ему самому понадобилось гораздо больше времени, чтобы вжиться в роль заложника обстоятельств, когда назойливые идеи его вынужденного соседа по квартире начали воплощаться в жизнь. ладно, не так. всё, что хотел курсед, невозможно было воплотить в жизнь в самые короткие сроки — это априори так, издавна повелось и протянулось красной ниточкой. обычно они затягиваются вокруг запястья, оберегая, а здесь почему-то — вокруг шеи. бережёт? возможно. от чего? непонятно. серёжа решает, что раз живой, то, может, от смерти хоть бережёт. не нервные клетки, запомнил. там уже и беречь нечего от ночных вторжений, разборов собственной гениальности и массы покушений на личное пространство хотя бы в душе. как же забавно это выглядело со стороны, наверное, но ощущалось местами как не самые приятные вещи. не сказать даже, что дело в нарушении пространства и что курседа много... много рэпа, курседа там в меру, даже меньше. просто иногда казалось, что рэп и впрямь чувствует своё превосходство над новоиспечённой легендой рэп-индустрии, подтверждая свою позицию первого в словах «рэп-индустрия». он словно показывал своё превосходство над киром и насмехался над акумой, который был так далёк хотя бы от курседовской позиции. ладно, позиционно курсед проигрывал только в случае умоляний послушать демки, помочь с текстом и поделиться непредвзятым мнением. и с каждым пунктом такие необъяснимые реакции, как на недобросовестную проёбку, если вообще бывают добросовестные. слушание демок переросло в сплошной мем, где центром являлись не короткие отрывки гениальнейших (для развития курседа) панчей, а именно его самолюбие. оно было облюбовано, но периодически нуждалось в подкреплении одобренческими репликами. редко оно воспринимало покачивания головы или что-то, ставящее под сомнение гениальность автора. ясен хуй, никто не хочет слышать конструктивную критику, если этот кто-то — никто иной, как восходящая звезда рэп-индустрии, только с пылу с жару. серёже как-то тогда впервые захотелось засунуть человека в духовку всецело, когда на его прошенное и, что самое главное, конструктивное мнение вильнули хвостом и долбаёбом ещё обозвали. «зато я не пишу рэп. и дота-рэп тоже», — только и ответил акума. на правду не обижаются, но кир загонялся ещё пару дней. может, именно тогда на квартиру опустилась желанная тишина, но, видимо, в те пару дней разрабатывался коварный план. главной целью было довести серёжу до сумасшествия, показывая, что в этой квартире у него прав вообще нет, и его спрашивают чисто за неимением другого мнения, которое могло бы сойти за условное авторитетное. для полного блеска курседу нужно было попросить кого-то из своих братьев-личностей оценить новоиспечённой творчество. только вот, кажется, все поддержали бы идею с духовкой, так интуиция подсказывала. следующим отметилось рвение курседа положить односторонним нападкам, которым он подвергал сожителя, конец. такой, чтобы бесповоротный и окончательный. и, конечно же, положить его — этот длинный и толстый, наверняка прямо-таки огроменный — на душевное спокойствие серёжи. вот чтобы ни минуты без продыха, ни дня без сюрпризов. даже сам рэп, без приписки индустрии, снизошёл до ничего непонимающей натуры акумы и предложил, нет, настоял на том, чтобы ему помогли придумать текст. может, это было попыткой пойти на контакт, втянуть в своё дело и стать хоть на пару минут (серёжа не выдержал бы больше пяти) неебическим дуэтом, соединиться тонкими музыкальными душами в одну — но обязательно не менее тонкую, иначе никак. уж такую честь не предлагают абы кому, даже за неимением абы кого. одновременно простодушный и великодушный шаг был принят настороженно, но смог найти того, кто хотя бы попытался идти нога в ногу. курсед даже мог признать, что из серёжи может получится такая маленькая звёздочка рэп-индустрии, а тому в свою очередь хотелось бы получить воображаемую звёздочку на погоны за раскрытие совершённого убийства самолично. кто жертва, посмертно оставшаяся в нашей памяти? акума приписывал к этому пару сотен тысяч человеческих пар ушей, а потом навскидку около тысячи домашних ушей питомцев, которых хозяева не уберегли от прослушивания демок в канале. скептическое отношение просачивалось к делу «по угару», пыталось застебать даже свои новоявленные строки, вылетающие из серёжиного рта чуть посмелее реплик на собственных стримах. поначалу было смешно, а потом какая-то из личностей-братьев курседа (тот ещё фанат, видимо) пыталась достучаться до сознания кира и донести, что вот, мальчик уже перегибает. навязывалось-навязывалось, а потом акума уже и сам устал делать отсылки то на аниме, то на доту, то на тупость скидываться. последнего и без него было предостаточно — курсед отлично заполнял проблески ума в квартире одним своим присутствием. правильно, нахуй это дерьмо. творец должен быть ошизевшим. кому-кому, а вот новоиспечённой легенде рэп-индустрии это удавалось краше всех. напрашивался вопрос: кого это всех? акума бы тактично промолчал, но «краше всех» определённо бы выбил из этого положения строчку, даже две, чтобы подкрепить статус шизофреника и психа. с интернет-геройством было бесполезно бороться — только принимать. желательно не близко к сердцу и не вовнутрь. и слушать без звука. обязательно. непредвзятое мнение потиралось (бог знает чем) об прослушивание демок каждый раз, но так и не смогло адекватно кончить, чтобы кому-то не на лицо, попадая в глаз. честно, хотелось бы чтобы в ухо попало, в оба. и толк был, и расследовать дело массовых самоубийств, определённых за умышленное убийство, не пришлось бы. предвзятость была повсюду и начиналась она от мнения, что рофл нужно и оценивать по рофло-шкале, выражая точно такое же рофло-мнение, и заканчивалась размытым понятием сожительства. наверное, это было именно оно, ведь на дружбу язык не стоял и не ложился правильно под капли спермы. всё на лицо, да что ж такое. ещё как-то странно и неправильно, не говоря уже о красных болящих глазах и невозможности почувствовать эту адскую горечь в ушах, сравнивая с расплавленным в микроволновке сыром. не всегда непредвзятость скатывалась в полнейшую критику, но как-то снежный ком всё накапливался: когда серёжа видел то непомытую, но оговорённую посуду, то счётчик вторжений в личное пространство вёл, то ещё какая-то неебическая «легендарно-рэп-индустрийная» хуйня выдумается, что всё контролировать надо, чтобы с ума попросту не сойти и не отрастить себе по случайности брата-шизо-личность. он ели свой собственный голос в голове выдерживает, деля бошку условно на две неравных части, чтобы ещё и курсед влез со всем его новоприобретённым в короткие сроки багажом. чёрт его знает, сколько на самом деле там личностей под одной, но пусть уживаются тихонько и без лишних телодвижений. и ладно, да, акума реально пытался быть объективным, стараясь откинуть субъективное видение, потому что, как оказалось, это не одно и то же. попытки, скорее потуги, увенчались успехом кучу раз. даже больше, чем сама неприлично наваленная куча дота-рэпа на моднявый биток, который без слов выглядел куда лучше. мало того, что самолюбие не воспринимало, так ещё и пыталось отмазаться, что это всё по рофлу, для хайпа и навалить кринжа. достойного, перешедшего грань. но и с тем самым, оно отказывалось принимать хоть что-либо текущее не мёдом в уши, упираясь потом в загнанность курседа, которая переходила в ещё более агрессивные попытки изъебнуться и сделать хит. хотелось поддать это всё игнору, просто по-тупому уставившись в компьютер сутками напролёт, но поначалу никому не удаётся — даже если нервы грозятся улетучиться за невозможностью хоть что-то сделать. серёже тяжело давалось даже вертеть носом от рэпа после очередной, в штыки воспринятой, прошенной критики. да не только прошенной, а слёзно выпрошенной, выстраданной, вымученной. можно было давным-давно просечь фишку, чтобы выучить побольше красивых и хвалебных слов. и просёк же, снизив важность своего мнения до минимума, отмахнулся, мол, «пиздато». да только этого не хватило, даже если ситуация в последующем развернулась словами: «сука, дай поссать спокойно в одиночестве». это курседом считалось как камень в свой огород, да себе же в голову. поэтому агрессивных действий стало больше и стали они намного громче, чем до этого. назойливости курседу тоже не отнимать, чего один (но не единственный) случай с туалетом стоил. тем не менее, желание, если оно вообще когда-то было, слушать и оценивать демки, которые клепал кир штук десять за день, отпало. процесс всегда был принудительным, но инициативность или хотя бы отсутствие сопротивления поощрялось лучезарной улыбкой. сейчас в памяти отразилась не лучезарная чистота намерений, а сам сатана пытался не рассмеяться в лицо. акуме показалось, что это озарение — божья благодать, прозорливость и дар видеть глубже, чем позволено. куда уж глубже, чем задница? спустя два дня от негласно принятого решения акумы — игнорировать творчество курседа — начали возникать первые подозрения. на чём же можно было пропалиться, раз полноценно игнорировать творчество всё ещё не выходило, а кир даже не подступался с того случая с туалетом? ни одного кривого слова не было сказано, выкрикнуто или вякнуто, пока квартиру наполняли «звуки музыки». то ли иммунитет, то ли стальная выдержка всеми способами способствовали серёже, тем самым смогли колыхнуть натуру рэпа — ту, что была отдельно от курседа, а вследствие колыхнуть и самого рэп-исполнителя. это происходило не напрямую, поэтому и доходило так долго. кир тогда вывалился с комнаты с непонятным выражением лица. по крайней мере, его хотелось рассматривать больше, нежели проявления подселений сатаны в тело. и оборачиваться не хотелось, и цокать языком оставалось во рту, не позволяя звуку вырваться, а корпусу развернуться и глянуть на лицо. только и оставалось тогда через отражение монитора рассматривать всю растерянность, запрятанную за неопрятными волосами. два цвета сомнительно часто пытаются смешаться в какой-то третий, то и дело путаясь между собой. можно было бы вкинуть про то, что это другая личность никак не успокоится, но нельзя было точно угадать про какую бы пошла речь, так что хаос на голове был воспринят за творческие потуги, невообразимое усердие и кропотливую работу над чем-то поистине годным. таким могло считаться всё, что было дольше тридцати секунд, имея при этом не две строчки, перебиваясь то смехом, то всякой хуйнёй, что в голову придёт. чем-то менее обдуманным чем строки. это можно было найти, правда, акума сам видел. тогда видеть не хотелось, просто замирал всем телом и сердцем, метая взгляд по отражению в мониторе. одно только смогло сорваться с подозрительных губ: «демку слушать буш». это никогда не было вопросом, всегда было утверждением. серёжа отвёл глаза, вновь принимаясь метаться мышкой по однотипным вкладкам, всем видом показывая, что занят и на такое нет времени. в телеграме давно висело прочитанное и неотвеченное, даже несколько вариантов одного и того же. вероятно. акума не слушал, оттого и не ответил. похоже, это было реально важно, не стоял бы курсед мертвецом, дыша ему в спину. в руке точно был телефон, об остальном догадаться несложно. курсед включает демку — акума включает что-то, способное перебить этот кошмар, погружаясь буквально во что-либо в своих наушниках. это наугад выбранная песня, специально погромче и без растянутого тихого вступления — ему всё-таки нужно было сразу спрятаться от дурного влияния. уже не превентивно, но пусть так. секунды почему-то тянулись адски тяжело, мучительно откладывая личинки зазрений совести где-то глубоко, в мозгу, наверное. опять этот придурок рэперский занял там всё место и пытается за ниточки дёргать. как там его на твиче..? акума осуждает вроде, а потом снова насмешливо использует монитор как зеркало. слишком сильно рэп смог захватить не индустрию, а кира, судя по выжидающему лицу, что кривилось от нетерпения и какого-то настойчивого миролюбия. можно было бы спутать это с внутренней мольбой, взываниям к тому, чтобы на него и его творчество обратили внимание, но для серёжи всё осталось бестолку. даже трёхминутная песня смогла проиграться без особых проблем, а курсед просто понимал, что проиграл. непонятно было только: где, что и каким образом. разворот в сто восемьдесят градусов и акума наконец остаётся в покое. совесть пытается не терзать и не грызть, ведь если он сможет отбить хотя бы половину своих нервных клеток — заебись. сможет отбить у курседа желание приближаться к музыке на километр — прославят героем. почему-то уверенность во всевластии росла, но не давала жестокости разрастись за пределы курседовской рэп-индустрии. они всё так же общались, но в обход темы рэпа. кир не мог понять почему так выходит, что иногда акума замолкает на его мнимый успех, а иногда выводит сам на удобные темы, выстраивая между ним и рэп-индустрией стенку. курсед мог остаться на той стороне со своим рэпом, господствующим над индустрией, но упорно перелезал через стенку и оказывался рядом с серёжей. в такие моменты в одноцветной голове, в которой наконец перестали выедать мозги, проносилось: «из него может выйти человек». темы рэпа поднимались не единоразово, стабильно раз в час, а к концу какого-то там полуторового дня, как высчитал акума, курсед уже активно маячил и привлекал к себе внимание другими способами. в личку телеграма было наспамлено стикерами с котятами вперемешку с демками, название многих серёжа уверенно знал, видал и даже слушал. сейчас же его ждёт только очищение, никакой черни не будет суждено лопнуть его барабанные перепонки и заставить кровь потечь из ушей. начитки строчек прямо рядом с ухом так не думали. курсед не брезгует самыми удивительными рифмамы, использует даже придуманные акумой, пытаясь вызвать интерес и увидеть заинтересованность. да хоть до дрожи довести, ну! удобное положение чуть сзади кресла смещается в более удобное — немного сбоку, открывая возможность на ещё больше действий. рука серёжи прилипает к мышке, бесстыдно потея, но кликая туда-сюда по чему-то сверхумному. да, статистика последнего стрима же так важна, а вот ещё и новости, изрядно всех заебавшие. «да-да вчитайся в эти заголовки, так же тебе интересно» — интуиция разыгралась, то ли движения губ кира уже невозможно считать, метнувшись взглядом на другой монитор, потому что спалит, рядом же стоит. может, это какая-то из строчек неебического рэпа или чистая импровизация, фристайл, и в голове у курседа ещё играет вступление, в которое только и остаётся, что самые низкосортные фразы пихать, которые ни к селу ни к городу. всё становится в разы опаснее, когда музыки в наушниках акумы не оказывается на такой случай. только тогда осознание стучит по голове, когда не может противиться тому, как с него снимают массивные наушники, вежливо откладывают на стол, но лучше в сторонку, не давая добраться до них. казалось, что его сейчас захотят заглотнуть целиком, а в животе окажется какой-нибудь проигрыватель, dvd или на крайний случай диктофон со всеми способами самоубийств, заключённых в бессодержательные смыслы треков курседа. дыхание обжигает уши. не строчками. молчанием. жжёт, пытаясь выжечь надуманную злобу, конвертировав её из усталости в какое-то подобие обиды, намекнув, что такое всецелое игнорирование новой и важной для курседа сферы жизни может не слишком хорошо сказаться на их взаимоотношениях. отсутствие слов пытается быть выдано за молчание, но намеренных горячих вздохов хватает, чтобы расслышать в нём умоляние. серёжа с упоением готов вслушиваться даже в тишину, которая смогла улечься на его плечи хрупким слоем блажи. это не было навесомо, что неудивительно, почему-то с каждой секундной сдавливало напряжением сначала ухо, затем тело, а вовсе и всю комнату, оминая одного только виновника всего торжества. вид пресмыкающегося был настолько неправдоподобен, но исходящая покорность была удивительной, считываясь каким-то внутренним неозвученным мурчанием, которое пыталось излечить раненные подобием музыки уши. акума всё ждал когда это существо, обличённое в курседа раскроет свою натуру. удивительно, но пару глубоких вздохов, дважды горячих в самую раковину, растапливая всю ушную серу внутри, и голос наконец прорвался. первым заговорил, как ни странно, рэп. — демочку послушаешь? — тараторящее мурлыканье скрывало что-то демоническое, ради чего и затевался этот спектакль, да танцы с бубнами. наверное, пытался вызвать дождь жалости и снисходительности, но пока удавалось только мурашки. иммунитет к выкрикам, агрессии, бездумному и тараторенью невпопад уже сформировался. этот набор застающих врасплох наступательных движений уже приелся, поэтому адаптация прошла успешно, а значит, и тактика больше не работала. тогда и понятно было, что нужно выкинуть что-то диаметрально противоположное, сбивающее с толку и напрочь вышибающее мозги. почему-то кто-то свыше не скупился награждать кира таким качеством, позволяя выкидывать всё, что душа пожелает, и не быть предсказанным. акума старался даже сейчас скупиться на эмоции, пытаться обуздать мурашки по коже, не воспроизводить пересахаренный голос у себя на подкорке. просто игнорировать. просто дать этому исчезнуть, растворив поднятую тему и дать понять, что такое больше не обсуждается, не обкашливается и не обслушивается. «негласные решения никак не должны быть озвученными, ему должно было хватить моей реакции на это всё» — заверил серёжа сам у себя на уме. что-то из рэпа обкашливается, что больше напоминает харкание, и тянет уже курсед. — да чё ты, чел, — почему-то отдаёт душевно-родным, до появления его «рэп-индустрии», отдаляя в славные и спокойные времена, аж послушать хочется, — не хочу в игнор с тобой играть. удивительная способность везде подвязывать себя, своё присутствие и обоюдность каких-то действий. рэп точно захватывает слишком много, побуждая серёжу ещё усерднее выгонять из своих мозгов всех подряд мокрой тряпкой. — не игнорю ж, — собирается тянуться к наушникам внось, закрыть массивностью свою уязвимость, может, размерчик компенсировать, но по рукам бьют, — что? рукоприкладство как из способа агрессивных методов, но весьма новых, непривычных для них. тем не менее, удивительнее, что место звонкого ни то хлопка, ни то шлепка, потирают татуированными пальцами. гнев на милость или просто пытаются послевкусием перекрыть неожиданность? снова задышали в ухо. сколько ж их там, и все хотят пиздеть за рэп: неустанно и без продыху говорить о своей гениальности, возводя себя в абсолют, ставя на пьедестал и обкладываясь деньгами, бесстыдно творя какую-то немыслимую хуйню под себя же и напоказ всем же, кто обеспечил этими деньгами. акума тяжело вздыхает, сдаваясь под вытанцовывающими пальцами на своей руке, что успели уже дырку натереть в успокаивающем жесте. не удивился бы, если б это был какой-то хитровыебанный контракт, сокрытый от глаз простых смертных, и выписывался-подписывался как раз на его руке. почему-то её убрать не дали, но вынудили разжать пальцы на громоздких наушниках. — ты игноришь весь мой рэп, — началось мракобесие, даже разбираться не хотелось какая часть брала контроль над этим забаненным на твиче телом. клеймился он долго, неудивительно, что и гадость его всякая обхватила и даровала воображаемую радость, — а я пиздец стараюсь, всю душу, нахуй, вкладываю!.. хотелось добавить: «и срёшь на бит, да, знаем». почему-то воздержалось негласным правилом, а жаль. так было бы красиво, иронично, задевая чувства и пробивая на смех, если бы реально смогло задеть. тогда кир мог бы обличиться в каменное лицо, напоминающее непробиваемую броню, и уйти хоть на пару часов чиркать рифмы в заметки, каналы, чужие лички и отделы своего мозга. киру хотелось реакции молниеносно, хоть заставить голову повернуть, поднять взгляд и своим умоляющим добить его, выводя на ответ. а ему в ответ даже рукой не шевелят, тупо принимая бесплатное бесоёбское удовольствие ничего не отдавая взамен. с таким успехом мог бы просто постримить на ютубе или в телеграме, пиздеть о своём ненужном, но таком раздутом хоть для кого-то. поддержки там было бы в два раза больше, чем ноль, но смешно было умножать ноль хотя бы на что-то. да и низкокачественное его не особо устраивало. если и могла пробиться конструктивная критика от кого-то, то по окончанию сообщению видно было — избитые шутейки, подобны своим братьям, с предсказуемым концом. каждая пошучена по сотке раз, подана по-разному, но всё равно однотипно хуёвые. наверное, только от акумы он смог бы вытерпеть такую добивку, будь она в конце после, попадающей по всем местам, критики. — ты ж вообще ни одну мою демку не слушаешь! — преувеличивает размах своего творчества, определённо. от руки отлипают. осёкся, скорее всего, где-то что-то пробубнил про «ну ты понял за когда», ведь по чём попусту обвинять не хотелось и цель была воззвать к прошлому, а не затоптать на корню. — и меня как будто перестал слышать. татуированная лапища нарочно водит рукой перед тяжёлым взглядом, давным-давно расфокусированным. можно было предположить, что акума пытается принять состояние транса или за эту страдальческую часть поспать с открытыми глазами; сбитый режим и недосыпы, все дела. слишком долго такой жест мерцает, уже нагоняя холодного воздуха. правильно, остыть надо было, но и переохлаждение подхватить не хотелось. вынудился взглянуть глаза в глаза, молясь о том, чтобы ебучие волосы пропустили хоть какую-то видимость для обоих. чертей хотелось увидеть. интересно, как выглядят посланники рэп-дьявола? ну с этим то грибом понятно, даже комментариев не нужно. но он так, пешка мелкая, на разочек. пересекаются, а дыхание будто сбивается. у кира. мученическое выражение лица устраивается поудобнее, а звук изо рта продолжает изнурять слух помехами про музыку и будущую карьеру. причитания о том, как важно получить критику от ближнего своего, и принять её, кажутся таким мракобесием, что ужас просто! под кого этот «рэп» пытается уже маскироваться? только бы в католики не подался, а то и детей к рукам приберёт, начнёт тоже что-то придумывать. хотя, аудитория уже обо всём и позаботилась. тирада заканчивается надломленным голосом, мелкими и совсем не колкими попытками обвинить в том, что серёжа ни шанса не даёт ему развиваться в этой сфере и обрести желанное счастье. казалось, это всё и можно перестать пугать своим уставшим взглядом автора таких прекрасных монологов, а лучше устремить страшные круги под глазами на монитор, в попытках устрашить новости, чтобы они сгинули с глаз его долой. незадача. нытьё продолжалось. точнее оно зародилось, будто кто-то семечко одуванчика по-дурости кинул, а оно весь огород сорняками загадило, не давая огурцам и помидорам расти для салата. опять мольба, наскоро отодвинутые волосы с глаз, чтобы получше разрешить упираться и сжирать взглядом, будто тыкая, что самое большое зло — в акуме. снова рука смещается на чужую — злую и неумеющую сделать доброе дело, мало-мальски вкладываясь в будущую рэп-карьеру. от руки курседа тепло. оно не пытается обжечь, не лижет, не заглатывает целиком. оно просто есть. его достаточно. кажется, это и впрямь сам кир. — что мне сделать, чтобы ты послушал мою демку? — вот же выползает оно, обусловленное как часть музыки, её направление. вот оно уже пытается облизать, дорваться и ввести даже самого курседа в уязвимость, лишь бы получить какую-то эмоциональную подпитку. — и разъебал меня по фактам? как наивно это звучит. в какой-то мере слишком естественно, потому что самоуверенности там не занимать было, а в какой-то слишком наигранно. где-то притаивался призыв к тому, чтобы не расстреливать с пулемётной очереди всё подряд, всё-таки оружие осуждает и не поддерживает. унижать не хотелось, потому что куда уж там акуме до самой природы, которая направила медведя на уши кому-то наступать. из-за таких, как кир, медведи потом в анекдотах и в пепел обращаются в горящих машинах. оставалось слушать однотипные и скучные варианты, варьирующиеся от домашних дел до игровых приколов. ничего не вызывало интереса, только взывало зевать. сдерживался. банальное уважение. — буду всем говорить, какой суп у тебя вкусный! — неплохо, хоть позабавило. уже на такое не обижался, но осадок решил оставаться, сколько ему нужно. — у тебя и только у тебя такой вкусный и неебический получается! походило уже на полный балаган. этого хватило, чтобы голова попыталась разболеться, а горло, не прокашлявшись, смогло говорить. — блять, да пойми уже, что ни твоя уборка, ни твои мурлыкания на саппортах в доте мне не помогут. — тяжёлый выдох, натянутый воздух. это могло бы быть точкой кипения, но тянуть тон вверх не хотелось, а снижать не имелось потребности. поэтому вровень первой части, добавил: — моим нервам такая пизда. просто глубочайшая, больше ведра, от твоего рэпа, — серёжа скривился, называя нечто своим именем, — тут хоть, не знаю, хуй ты мне высоси — не поможет! это озадачило, дало пищу для раздумий и почву для действий. в голове у кира пытались сложиться яркие картинки с ведром, оттого и хотелось прыснуть смешинкой, но в данном контексте — просто неуместно. можно было посочувствовать и сказать, что бывают колодцы, но, увы, не в его пользу. хотелось подъебать акуму об его же интровертность, мол, тебе даже ведра не светит. только вот обижать почему-то не хотелось. обижаться — хотелось. извиняться — может быть, но наглость была приверженцем дорываться до более решительных и резких действий. — точно не поможет? — хрипотца от сдавленных смешков наконец вырывается, выдавая себя за возбуждённый тон. это не распознаётся, оставаясь чем-то настолько потаённым и не желающим раскрываться. просто впадлу лезть глубже. помнит, что хуже может быть, но куда приведёт — без понятия. акума отрицательно мотает головой, только на это и уходят последние силы. напряжённое тело наконец может расслабиться в кресле с новой силой, оперевшись о спинку своей спиной. киру хочется переломать такой надменный комфорт, потому что в его глазах серёжа безбожно стебёт жалкое и шаткое положение. ну да, сам себя загнал в такое, ещё и ждёт сочувствий. не ждёт — действует. сочувствие сменяется покорностью, будто под колени бьёт та самая часть рэп-индустрии без приписки «индустрия». именно она, как кажется, заставляет идти сожителя-мучителя на такие самоотверженности. можно ещё пару секунд представлять, что у его ног он будет заходиться слезами и криками или проходить по напряжённой тишине умоляними одними губами. думается серёже про его губы, что могли бы обогнуть собственные уши, но почему-то позволяли тогда меньше, чем сейчас. самому приходится выстраивать тактики насчёт себя, и он думает, что внезапность тогда была бы как никогда кстати. сейчас он искушённый зритель, слушатель и просто отгороженный стеной непоняток, не желая никогда впускать к себе. курсед пролезает под стенкой: роет подкоп или просто срезает низ сетки-рабицы, потом сгибает голыми руками всё остро-непринятное и кидает карту реверса, подгибая саму игру под себя. всё для себя, да только для своего блага, себе в руки, чтобы акума свои убрал и не препятствовал. они удивительно не дёргаются, а сама ладонь намного меньше курседовской. мучительно было бы обжигающей рукой трогать такую холодную, поэтому и съехала, когда пришлось стать на колени. почему-то собственные ново-рэперские не могли найти куда им примкнуть, пока взгляд оценивал шорты серёжи. шорты как шорты, ничего удивительного. чёрные, но можно было бы внести поправку и въебать «афроамериканские». не то, чтобы они плохие какие-то, нормальные, как у всех. сейчас смотрелись почему-то очень в тему, по-домашнему, хоть и были такими же домашними. — тебе своих мало? — подали голос сверху, чуть оторвав спину от удобного кресла, и попытались разглядеть весь интерес, сопоставив со шкалой пидорства, чтобы потом вынести вердикт. наверное, плохо на шкале отразилась попытка стянуть с серёжи шорты. приписали ещё пару штрафных, когда пытался красиво и пошло ткнуть языком себе в щеку. — я в ахуе, мужик. прям чересчур чувствовался перебор, но личности рэпа этого не хватало. что-то внутри подстёгивало не останавливать театр одного актёра с шизофренией, а просто посмотреть насколько хватит решимости. хватило. теперь акуму будто волокли под сеткой на другую сторону, не заботясь ни о целостности одежды, ни о своей репутации. не заботился курсед о ней, когда начал в музыку идти, а тут — ещё нормально, сойдёт. борьба не разворачивалась в голове, кто-то подстёгивал попробовать ещё раз, а серёжа даже послушно приподнялся, до сих пор вглядываясь в истинные намерения. курсед поглядывал пока что не на него. куда угодно мог дорваться его взгляд: комната, пол, приспущенные шорты акумы, ткань его трусов. но только дорваться до лица было непреодолимостью. его тут же пытались считать, предугадать и загнать в рамки, давая понять, что он — полная предсказуемость и абсолютная глупость в этом мире. почему-то из-за этого утверждается какой-то хлипкий статус серёжи в виде «натурала», потому что такой сладкий и непредсказуемый перед ним стоит, а у акумы даже не дёргается! кир проверяет ладонью, укладывая на член через боксёры. хочется не различать цвета, потому что это чёрное на чёрном, но взгляд упадает на руку, которая пытается мешать татуированной проводить свой тест на ориентацию, не одному ж акуме судить. удивительно, но рэп в голове почему-то дёргается, предлагая не строчки, а скандируя действия, идущие вразрез с тем, чтобы не завалить итоговую контрольную хотя бы перед собой. акума поджимает губы, это замечается, а член дёргается, когда татуировки служат тем самым верным охранником самого ценного под бледной рукой. тяжело выдыхают в ответ на такую преданность, маленькие руки укладываются на подлокотники. в самой здравой голове отбивает предупреждение «не терять голову», чтобы не уподобиться умещённым в одной двухместной. серёжа почти не дышит, только снова оказывает милость приподняться и молчаливо разрешить рэперскому рту облюбовать его достоинство. почему-то членом хотелось гордиться больше, нежели всеми вложениями курседа в рэп. горячо и уже без ладони, потому что рот у рэперов, как оказывается, обжигающий и создан только для таких дел. всегда можно сказать им, что орган всего-то микрофон и ничего нового придумывать не надо, просто говорить такие же гадости, но с ним во рту. почему-то здесь и сейчас, в таком положении, кир не оказывается таким глупым. наверное, нельзя думать плохо о том, кто пытается доставить тебе удовольствие. и, наверное, нельзя называть удовольствием то, как тебя пытаются дразнить и раззадоривать, проводя языком по головке. хитромудро так, извилисто, изъёбисто, но подчёркивая того, кто управляет его мозгами. хочется внести больше звука, серёжа командует, заходя издалека, подводя: — ты неплохо стонешь на бит, — кажется, и сердце курседа пропускает врыв в бит, а член отзывается, как собака павлова на разговор о музыке. — постони и здесь. удивительная глупость. самое забавное, что дало импульс. возбудило. разрешило получить ответное удовольствие, выставив уже не в свете тирана-мучителя-игнорщика акуму, а превознося где-то на уровне с новорождённым желанием стать легендой рэп-индустрии. курсед готов был застонать во всё горло, поскулить, принести тапочки и только тогда решиться попросить поговорить с ним ещё об этом. даже если в унизительном свете, даже если за каждую проёбку придётся рассчитываться, исправлять текст, менять тон и тембр. пока кир просто моргает, не понимая какая ответность будет удовлетворительной для таких придирчивых ценительских ушей, что млели от горячего воздуха, никак не от его треков, увы. слабый стон с членом во рту, даже не в полную силу, имел впечатление. обмазывал взглядом не красное лицо, подмечая, что и так знает его оттеночно, а подрагивающий живот, смеющий резко втянуться. даже футболка благодарственно смогла сама по себе задраться, чтобы дать такой вид. удовлетворительно. «но мало», — всё подсказывал рэп в голове, требуя всеобъемлющего признания. можно было попытаться чуть расслабить горло и начать воспроизводить строчки из недавно вышедшего трека, только под осторожными вздохами сверху всё моментально забывалось. хотелось иметь больше влияния и рычагов давления, но уши пытались уловить не собственные мелодичные мысли, а опороченные подсчёты дыхания. порочилось это им же, выдано не его ртом, с его помощью. серёже горестно аж до сладости, что такие таланты у курседа скрывались, но могли быть открыты только им. хотелось не журить больше рэп, а сказать «огромное спасибо». пока такой солнечный удар ещё не коснулся его чёрных выкрашенных волос, можно было ещё жить. всё-таки все преимущества у него, если откинуть ту пульсирующую мысль, что самое важное находится в сожительском рту. с упоением вроде, и без матерных частушек на дота-рэперский лад. пока что. член не собирается идти вразрез с возбуждением, да и выхода изо рта не видно, будто дальше только глубокий горловой, а в нём такой же стон. можно попытаться слить два стона в один, если курсед постарается. он старается. старается так, что кровь к собственным рукам не приливает, они обжигательно-холодно пальцами вцепляются в колени акумы. открыто и обаятельно, позволяя захваченному мозгу серёжи отвлекаться то на холод, то на ад, в который он заключён, пойдя на эту сделку без какого-либо согласия. пытается так, что сравнимо лучше, и выигрывает в схватке со своими же «случайными» стонами то в треках, то на стримах. и тогда горло готово разойтись прямо по невидимому шву, но разрешает с замиранием сердца услышать такой скромный и оглушающий стон акумы. коленки желают дрожать и содрогаться в обоих случаях, но это была бы не та нота. не то, чтобы курсед их учил или знал по звучанию. просто казалось, что это лишь начало. в самом начале и ввести что-то выходящее за рамки, а потом страдать от больного горла и собственного возбуждения, пытающегося закрыть прорывающийся ноющий член сквозь собственную одежду. рэп мог посылать звуки и знаки, но случайно послал нахуй. нет, это был не рэп. — ...просто иди нахуй, мужик. это был акума. напряжённо-разъёбанный и просто не мог уместиться в голове. он легко бы уместился в ещё меньших тесных шортах, в меньшем компьютером кресле, но не вписался ни в одном приблизительный курседовский образ, обрисованный фантазией. так долго подбирался, отбивал десятки вариантов, выкидывал как неумелые рифмы из панчей, но ни разу не попал. серёжа был красивым. не для такого рэперски-неумелого рта. так думалось и хотело ужиться истинной, но и отдалять его член от своего рта не хотелось. было желание услышать другие посылы нахуй, а не этот обессиленный. очень хотелось того бывалого энтузиазма, когда нагло отвлекал сожителя от более важных дел, пытаясь занять его уши демками. хотелось слышать ещё раз. озвучилось: — пошли меня, — теперь осторожно проводили кончиками пальцев по всему члену. бесстыдно было рассматривать, но и совесть не кусалась, потому что не было её отродясь в этом человеке, — нахуй. пошли меня нахуй. ещё. удивление не мелькало на сожительском лице. могло там прятаться смущение, выпячиваясь самым ярким цветом красного. хочется, да и можется, приписать это явления в свои заслуги, соотнести с цветом собственного сплита или кто там сидит за красным... беззлобные посылы доходят до ушей, но пока слабо влияют на то, чтобы курсед вместо щекочущих пальцев снова перешёл на собственный рот. соотношение удовольствия не равны друг другу, это и печалит. рэп вновь выбивает изо рта звуки. кажется, это называется речь. — включи мои демки. — сверкает глаза в глаза. серёжины пытаются упокоить замыленный взгляд, но карие напротив внизу заставляют встрепенуться. в них он видит недопустимый по рангу приказ, слишком много чести. кир улавливает. и дрогнувший вновь живот, и малейшие неудобства, и как акума сглатывает слюну, в предвкушении выдать доброго словца, донести до ушей и проехаться по ним пепельным медведем в горящей машине. — иди.., — дыхание соскальзывает, утаскивая за собой посыл, ставя позиционно выше стон. уязвлённый, новорожденный, но уже с привилегиями в этой жизни, — нахуй. всё-таки последнее успевается. с опозданием и в последний вагон, ни к чему и никак. просто как факт. уточнение «куда» остаётся в тени самого стона. не так важно получить унижение, сколько самоуничтожиться потом с самым лучшим звуком. он отбивается в ушах, кидается со стороны в сторону, облюбуя всецело тело курседа, не только уши, но ищет выход. всё это время стон ищет выход, хочет забыться и стереться по велению акумы. кир перекрывает все выходы и входы, приказывая оставаться только в нём и для него. пытается позволить извратить сладострастие, пока тянется прикоснуться к себе через шорты. рот всё ещё занят, а глаза пытаются состроить невинность и вопросительность. наглость невиданная, потому что серёжа свои закрывает от греха подальше, оказавшись в его самом центре. остатки рэперских мозгов и задатки талантливого исполнителя берут своё, предлагая очередную шалость. вне очереди, без расписания и планирования. неожиданную, чтобы подчеркнуть возможность к разноплановой исполнительности. всплывают в кратковременной памяти просмотренные видео о том, как лучше входить в хату (приобрести уважение в рэп-среде) и как кидать распальцовки. приходилось воспроизводить ещё какая за что отвечает, что означает. больше всего било по памяти то, какие действия могут произойти, если ошибиться хоть в одном положении пальца. неприятно, но скривиться возможности не имеется, что только подстёгивает сжимать себя сильнее, а член серёжи тешить редкими техничными обводками языка. всё равно же дёргается даже на такую банальщину, проваливая свой тест на ориентацию, автоматически подтверждая статус стримера твича. курседу и завидно, и смешно. на своё удовольствие хочется отозваться чужим недовольством, но пререкаться и чудить не хочется. — хочешь я в тебе распальцовку ебану, — чудит тем, что выпускает член изо рта, и хриплым голосом, уставшим горлом, выдаёт такую ебучую рэперскую пошлость, присущую явно не второсортному подобию дота-рэпера. — уляжься. команды снова не по ролям. абстрактные и абсурдные, потому что не хотелось соскальзывать со стула или перемещаться на любую горизонтальную поверхность. всё-таки рамки ещё были, пусть они обтопчут этот порог, но не перейдут его, разворотиком отправятся обратно в своё бесовское царство, почитать главного по дота-рэпу. акуме совсем отзываться о рейзе не хотел, ни лаской, ни мысленно обходить памятные вещи о нём в своём сознании. — чёт не так? — вопрошает удивлением курсед, будто забывая свои чудачества, переходя к более уверенным движениям, а не для обыкновенной поддержки возбуждения. — лан, не буду те в жопу пальцы пихать, ток пусть не падает у тебя так резко больше. хотелось добавить «я боюсь», но не захотелось. кир вновь прилипает жадным и пылким ртом, пока серёжа мысленно клянёт шадоурейза за все грехи. самым главным было — сбить эрекцию в такой трепетный момент. может, даже, если бы не основатель дота-рэпа, распальцовка бы состоялась во всей красе, надо же пробовать что-то новое в жизни. акума добавлял «сыт по горло новизной», но не себе. надеялся, что его мысли услышат, а остроумие подчеркнут, накинув воображаемых баллов. уже забыл и за что они должны были начисляться после таких предложений, извратов и кульбитов языком на его члене. курсед давал забыть, хотел забыться. негласно, подобно акуме, разрешал грубости и даже волосы спокойно можно было бы в порядок привести, ухватив правильно, чтобы видеть и взгляд, и контроль над ситуацией. хватило серёже всего несколько коротких поглаживаний по коленке, что никак не хотели тонуть в очередном пошлом звуке, изданным ртом кира. хватило совести оценить старания и разрешить чужим слюням попадать каплями на свои колени, не задерживаться на сожительском подбородке. добило окончательно и бесповоротно одно бесоёбское, явно воздушно-капельным передающимся. одна горящая мысль, что отпечатывалась уже за рамки головы, сознания, затраханных мозгов. единая мысль усыпалась много раз скопированной-вставленной: «я трахаю рэп в рот». только это бьющее по вискам, отбивающее бит сердцем, без единой запинки, смогло довести серёжу до желанного оргазма. все те курседовские узорчики, выведенные языком по члену, резко потеряли весь смысл и распались на некрасивые мелодии, позорные первые биты и бездарные матерные четверостишья. курсед долго пытался отдышаться, а рэп ещё дольше оправдаться. всё это не имело больше ни одного смысла. ни единой капли разума не осталось у акумы, пока невесомыми шагами шёл до ванной, оставляя комнате включённую оглушительную курседовскую демку. во сне к серёже приходил рэп, без приписки «индустрия». самолично и без предупреждения. сначала долго молчал, тупо пялился, изучая, когда и так всё было давно изучено. потом разражается чернью изо рта и подсасывает, будто до этого не хватило, нахваливая и подмечая весь его ум. зазывает к себе, даже глазом не моргает, только перспективы обрисовывает. красочно и несопоставимо — извечный конфликт. курседу снится озарение. очередное, как ему кажется. устремлённое на вебкам. просыпается среди ночи от сна о подрагивающем перед ним животе. пока что мысленно соглашается на онлифанс, не шлюха же он какая-то.