мир, в котором хочется жить

      Удар. Удар. Удар. Удар следует за ударом. Вай бьёт. Вай бьют. Красный цвет течёт из носа приятной теплотой, и ей почти нравится. Наверное. Она не знает, она ничего уже не знает и ничего не хочет. Кто она такая? Никто. Она мажет выбитое на скуле имя чёрной смолой, смесью смога, копоти и вороньих крыльев. Она сама, как копоть. Выливает на голову ведро чёрной краски, из такого же смога и вороньих внутренностей — чтобы не узнали, но в первую очередь — для себя. Вай — признак прошлого, не принадлежащий ни к одному из городов, Вай — никто.       Так легче. Легче не видеть ненавистный красный цвет собственных волос, кровью выжигающий белки глаз. Она смотрит в зеркало и не понимает, что за человек стоит напротив, что за человек отражается в нём. Человек ли? Разве человек способен бросить собственную семью, проклясть её ненавистным именем? Разве человек способен потерять всё в одно мгновение, в секунду, когда закрываешь глаза, чтобы моргнуть? Разве человек способен выжить в нечеловеческих условиях пилтоверской тюрьмы, на нижних этажах, где почти нет воздуха, где про тебя вспоминают только, когда местным блюстителям порядка хочется размять кулаки, где не существует солнца и неба, где ты не знаешь, а человек ли ты или просто животное, которое из-за всех сил борется за свою ничтожную, никому не сдавшуюся жизнь?       В Тихом Омуте от тихого только название; в Тихом Омуте она не Вай, не человек, никто, грязное животное; в Тихом Омуте она не личность; в Тихом Омуте она заключённая 516. Вай почти забывает своё имя, и только призрак сестры испуганным, нуждающимся криком, напоминает ей, кто она. Красные вспышки злополучной ночи бьют в голову шипованным кастетом, крики сестры разрывают мозги в клочья, взрывают черепную коробку чёртовы воспоминания, кроваво-красными вспышками искрящиеся перед глазами, зарево крови, судный день судьбы, что так несправедливо расположилась к обычным людям, хотевшим просто жить.       Красный цвет напоминает Вай о её неспособности спасти собственную семью, о её беспомощности, слабости, смирении. Вай — и есть красный под свои волосы, цвет несчастья, цвет предателя, цвет, что навсегда останется с ней на её руках по локти. Подростком она горела местью Верхнему городу с его дьявольскими отродьями, нелюдями, что в один миг так бесчеловечно расправились с половиной Нижнего города, но тюрьма усмиряет, учит не доверять, учит опасаться, учит быть жестокой и бить первой, и вдруг Вай понимает. Внезапно понимает, что Вандер сидел в тени, словно бесхребетная облезлая крыса не потому, что боялся верхних, а потому, что хотел защитить. Хотел защитить детей, взятых под и так сломанное крыло, хотел лучшего будущего для них, где не будет бедности, серого неба и нехватки лекарств. Вай чувствует, как скрутило желудок, и не может перестать истошно орать и плакать.       На второй год в каменном мешке медленной, неминуемой смерти Вай набивает собственное имя на скуле, чтобы не забыть, чтобы нести позор до конца своих дней в Тихом Омуте, чтобы помнить, что случилось в две ночи, по-одинаковому окрашенные в красный огромными кричащими пожарищами, в красный — кровью родителей, кровью названного отца, братьев и сестры на пальцах Вай; ночь, разделившую её жизнь на «до» и «после», и, пока крики сестры будут напоминать об этом, всё будет хорошо; Вай набивает собственное имя на скуле, чтобы ёбаные блюстители порядка знали, как её зовут, знали, что она человек, она личность со своими чувствами и эмоциями. Но разве кого-то волнует? Здесь никто никому не нужен, и Вай тоже становится плевать, что о ней думают эти самодовольные ублюдки. Вай смотрит в зеркало за решёткой грязного, вонючего туалета и вспоминает своё имя, которое произносит лишь сестра, приходящая в редких снах — настоящей, а в реальности — призраком.       Свалившаяся из ниоткуда хорошенькая девчонка-миротворец оказывается новой надеждой, проблеском чего-то яркого в её слишком тёмной жизни. Она приносит такую приятную, горячей патокой льющуюся в глотку мысль о сестре, свободе и солнце. Теперь её имя знает не только призрак сестры, но и Кейтлин. Непривычно слышать, как кто-то к тебе обращается по нему. Неужели раньше — когда-то давно, когда родители были живы и возвращались домой после тяжёлого рабочего дня в шахтах, когда можно было разлечься на старом жёстком диване, слушая наставления Вандера, ворчание Майло и нежный смех сестры, когда в Зауне было небо и в нем летали свободные птицы — кто-то звал её по имени, кто-то нежно, любяще-щемяще звал её Вай, Вайолет? Вай не верит своим ушам, и сердце заходится в бешеном темпе от одного лишь произношения голосом Кейтлин. Кейтлин кажется другой, не такой, как остальные миротворцы, она не из этого мира, она здесь чужая, ведь как могла появиться в семье советницы лживого Пилтовера такая милосердная, чистая и благородная дочь? Как она могла появиться такой подлинной, до скрипа в зубах искренней, до боли под рёбрами нежной? Вай не верит, что что-то в её жизни стало улучшаться. Разве такая жизнь существует..? Разве это не детские сказки, придуманные уже пожившими взрослыми с целью не пугать детей ужасами реального мира?       Кейтлин кажется понимающей, принимающей правду, ей можно верить, и Вай впервые за семь лет выживания в кишащей пираньями тюрьме наконец доверяет, открывает сердце такой же, как и она, лишней, чужой в этом мире девушке, они находят утешение в друг друге. С Кейтлин она чувствует себя живой, с Кейтлин появляется желание жить. Ведь вместе не страшно, верно? Верно..?       На свободе дышится по-другому, слишком свежо, у Вай слезятся глаза от чистого, не затхлого воздуха, жжёт лёгкие, а красный возвращается в жизнь очаровательным румянцем на щеках Кейтлин и закатом солнца, такого яркого, но такого желанного, что Вай готова ослепнуть, лишь бы не отрывать от него взгляда.       А потом появляется Джинкс, такая чужая, так до необыкновенного похожая на призрака сестры, но так отличающаяся от него. У сестры Вай были голубые глаза и невинный взгляд, у Джинкс — радужки горят розовым, её сердце качает мерцание, а в глазах жажда крови. Такой ненавистно-красной крови, которой Вай нахлебалась сполна в Тихом Омуте. Вай — защитница, смысл её жизни — защищать, защищать семью, она волчица, отвечающая за своих волчат, она встанет на пути любого, способного причинить им боль. Так раньше она думала. Так раньше казалось, до того момента, когда половины её семьи не стало за мгновение, когда кричащий голубой взрыв разделил её жизнь на «до» и «после». Вай лишь хочет вернуть прошлое назад, повернуть время вспять, когда Паудер мастерила свои побрякушки и жалась к старшей сестре в поисках утешения и защиты. Джинкс не нужна защита. Вай не знает, что делать.       Вай не знает, что делать, что будет дальше в её жизни. Впрочем, когда ты семь лет живёшь — выживаешь — в каменном мешке, не приходится задумываться о завтрашнем дне, самое главное — пережить сегодняшний; когда выживаешь в отчаянии бетонных стен — нет привычки думать о несбыточном будущем. Вай не знает, что будет дальше, и, когда вроде твоя сестра запускает ракету в здание Совета Пилтовера, начиная гражданскую войну, — это определённо не то, что ожидаешь от завтрашнего дня.       И когда вступаешь в ряды вчера ненавистных миротворцев — тоже определённо не то, что ожидаешь от завтрашнего дня. Красный цвет — цвет яркой, всеобъемлющей ненависти, ярости Кейтлин к Джинкс, а после — и к Нижнему городу. На её форме красный чокер, и Вай хочет выдрать себе глаза, лишь бы не видеть его. Ведь больше нет Кейтлин, разбитой гибелью матери, на людях стойко держащейся, хотящей быть целой — не разбитой, но так беспомощно падающей в объятия Вай, крошащейся осколками такой серой и тягучей печали, цепляющейся за её плечи, словно она спасительная кислородная маска в смоге и дымах нижних уровней Зауна. Вай чувствует боль, пожирающую её изнутри, и ничего не может больше сделать, кроме как на пару секунд заслонить её от тяжести, камнями упавшей ей на плечи, на пару секунд дать вдохнуть ей кислорода. Вай чувствует себя лишней в огромном, помпезном особняке Кирамманов, грязным пятном на белоснежной рубашке, но остаётся — только для неё. В груди Кейтлин — чёрная, пожирающая дыра, и Вай хочет выть, потому что она понимает, через что Кейт проходит, но никак не может помочь.       Она разрывается на части от собственного предательства. Она предала Заун, свою пеплом похороненную там семью, но самое главное — предала маленькую себя, которая всю жизнь с гневом смотрела на миротвоцев, что так безжалостно расправились с её родителями. Она чувствует осуждающий взгляд на затылке — не оборачивается, потому что знает — собственный призрак прошлого будет с таким же отвращением смотреть на неё, не отделяя от остальной серой массы таких же миротвоцев. Внутри тошно, хочется выблевать внутренности, лишь бы не было этого чувства, хочется выкинуть кричащую синюю форму в ближайший помойный бак. Вай не знает, что ей делать и не знает, что она делает.       Когда Кейтлин ударяет прикладом ей в живот, Вай чувствует, как внутренности разрубили на кусочки и раздробили в огромном блендере. Не от боли приклада. Нет. Где-то внутри что-то орёт, бьётся в истерике, колотит по размолотым органам. Она не хочет смотреть в глаза Кейтлин, потому что знает — ненависть и ярость, прежде обращённые к Джинкс, теперь будут обращены к ней. Вай боится увидеть это во взгляде изумительно голубых, но таких чужих и холодных глаз, не может найти в себе силы посмотреть на неё, боится увидеть вместо голубого ярко-красный, горящий ненавистью, без зрачков, такой, какой обычно рисовали самым плохим персонажам из детских книжек сестры, взгляд.       Кейтлин уходит, оставляя после себя лишь призрак красного и жгучее чувство поцелуя на губах, она чувствует себя преданной, преданной единственным человеком, кому доверяла и смогла показать настоящую себя — под шестью чугунными дверьми она была обнажена перед ней душой и мыслями. Почему так больно? Дыра в груди, до этого сузившаяся, растёт в геометрической прогрессии, поглощая всю Вай, её нутро и переживания. Паудер-Джинкс, Джинкс-Паудер, Заун-Пилтовер, Кейтлин Кирамман — всё это разрывает Вай на куски, она плачет, но ей хочется кричать. Сил не хватает, она так устала, так устала, что поднять голову с собственных колен оказывается непосильной задачей, она плачет. Она устала, устала быть сильной, устала от выбора, устала от неправильных решений.       «В твоих жилах — её кровь» — Вай становится горько и почему-то доказательство сестринского родства оказывается слишком сильными, колюще-режущими словами для такой сломленной сейчас Вай.       Вай бьёт очередного противника на ринге, вбивает его в грязь пола, не запоминает лицо, следующий — точно такой же. Вай тоже вбивают в пол, но почему-то меньше головная боль от этого не становится. Вай красит красный в чёрный, топит мысли в спирте и ей слишком плохо, чтобы пытаться выбраться из этого состояния в одиночку. Тянет блевать, желудок крутит от нехватки еды внутри и переизбытка алкоголя, Вай пьёт-пьёт-пьёт, не замечает, что за три месяца — или четыре? — в её комнатной коробке собирается свалка из склянок и всевозможных бутылок. Здоровяк Лорис своим присутствием напоминает, что когда-то она была в ударной группе Кейтлин Кирамман, отравлявщей Заун Серым Небом. Становится тошно. Вай блюёт.       Кейтлин Кирамман, кажется, появляется в галлюцинациях, — надо завязывать с выпивкой — только вот эта Кейтлин Кирамман не командир ударной группы, это Кейтлин, Кейт, Кексик — давнее прозвище горечью отдается на языке и Вай морщится — она мило улыбается, и Вай хочется зарядить ей кулаком по лицу, ей хочется нежно провести пальцем по её щеке, ощутить тепло чужих губ на своих, спрятаться в её объятиях.       Горькая реальность ударяет Вай муралом Командира Кейтлин Кирамман со взглядом, решительно направленным на благополучное будущее, и Вай смотрит-смотрит-смотрит и не может поверить, что когда-то была знакома с ней, что в воспоминаниях, таких далеких и кажущихся неправдивыми, будто они произошли где-то на грани разума, Кейтлин сверкала во взгляде огромных голубых глаз смущением и нежностью, любовью; не может поверить, ведь взгляд Командира Кейтлин Кирамман совсем не такой, в который влюбилась израненная жестокой судьбой душа Вай, он кажется чужим, кажется неправильным, кажется притворным — как у неё дела? И через что она сейчас проходит? Вай вспоминает, что Кейт-галлюцинация, такая красивая, но неживая, в битах клуба кажущаяся такой лишней и мешающейся — неправда и лишь утешение её мозга. Ненавидеть слишком тяжело, когда это ложь, когда пытаешься обмануть себя. Она устала. Ей хочется услышать её настоящий голос, не тот, что придумала собственная больная голова; хочется услышать слова извинения, сердце рвётся, обливается ненавистно-красной кровью, и Вай хочет выблевать его вместе с другими перемолотыми внутренностями и алкоголем.       Вай видит муралы и фрески с лицом сестры и не верит своим глазам. Сестра была похожа на маму, до задыхающихся лёгких и сжимающегося горла была похожа на маму, нос, губы, телосложение, да даже чёртов голос — всё это призраки умершей матери, что любила танцевать и смеяться, любила играть с ними, когда они с сестрой были маленькими девочками. Что бы сказала мама, увидь она своих дочерей сейчас?       На глаза почти наворачиваются слёзы, но не льются — закончились за несколько месяцев слишком быстрой жизни «ринг-бар-коморка-ринг», которую Вай наполовину не помнит, потому что легче не помнить, забываясь на дне бутылки, чем быть трезвой и думать-думать-думать, пока голова не станет разрываться от слишком большого количества красной глобулой завязанных мыслей. Вай — слабая, и она это знает, ведь легче бежать от проблем, собственными руками копая себе глубокую могилу, чем пытаться разобраться с чем-то настолько запутанным и сложным.       Джинкс приходит вместе с маленькой девочкой, о которой, кажется, слишком сильно заботится, она смотрит на неё с такой нежностью и любовью, что Вай хочется кричать, она знает этот взгляд — точно такой же она ещё подростком дарила Паудер, Вай чувствует себя лишней и ненужной в их компании, к горлу подступает ком. Сестра уже давно в ней не нуждается, зачем она пришла? Лучше бы Вай так и продолжала бить морды, чем быть здесь. Сердце болит, и хочется выть.       Вандер. Сестра сказала, что Вандер жив. Когда монстр, которого Джинкс называла их отцом, набрасывается на них, рефлексы срабатывают быстрее разума. «Защищай семью» — голос Вандера никогда не покидал её головы, фраза, ставшая жизненной установкой, стала её же проклятием, непосильной ношей, с которой Вай никогда не справлялась.       Джинкс умоляет довериться ей, в глазах сестры Вай видит Паудер, и сердце не может не послушаться её просьб. Душа ноет, ковыряет старые раны, подбрасывая киноленту всей жизни, всех событий, когда она не справилась. Вай надеется, что делает правильный выбор.       Вай сломлена, сломана и всё, чего сейчас она хочет — как можно дольше ощущать тепло объятий отца и сестры под боком. Хочется навсегда обернуться пеплом, лишь бы не сдвигаться с места, лишь бы подольше продлить тепло, замену которому так долго не получалось найти. Тепло отца и его медвежьи объятия, огромной лапой обвивающие её голову, до безумия громко бьющееся чужое сердце набатом долбит в и так раскалывающуюся черепную коробку, но Вай готова разорваться на атомы, сгореть живьём в костре воспоминаний, лишь бы не отрываться от отцовской груди. Она дома, рядом отец и рядом сестра со своей маленькой приятельницей, крошечными пальчиками обвивающая ногу отца. Вай почти впервые за несколько лет чувствует себя счастливой.       Красным горят глаза зверя, бывшего когда-то человеком; человеком, когда-то отвечающим за весь Нижний город; человеком, когда-то имевшим семью. Они приходят к какому-то чудо-целителю из расщелин, лицо которого кажется отдаленно знакомым, где же Вай его видела? Он обещает помочь, и Вай почему-то хочется ему верить. Удивительно много случилось в её жизни за последние несколько месяцев по сравнению с последними семью годами в Тихом Омуте; жизнь не даёт передышку, хочется стабильности.       Отношения с сестрой, кажется, начинают улучшаться, они разговаривают, бросают редкие шутки в сторону друг друга, почти забывают старые обиды и вместе пытаются залечить слишком большие и глубокие раны, у Вай появляется надежда на что-то хорошее, может, они смогут переписать свою историю? Может, у них получится жить обычной жизнью, всем вместе: отец, сестра, её маленькая приятельница, что до боли под рёбрами напоминает ей Паудер, и Вай? Может, у них ещё есть шанс попробовать снова? Вай забывается в слишком хороших и таких запретных мечтах, оглядывается вокруг и не может избавиться от неприятного предчувствия, разливающегося в груди, голова трещит по швам, и ей кажется, будто скоро произойдет что-то плохое.       Последний человек, которого она ожидала увидеть в тихом, отделённом от остального мира пристанища местного пророка — Кейтлин. Вай сразу замечает изменения в ней — Кейтлин кажется постаревшей на пару лет со своими новыми морщинами на лице, Вай замечает, как потухли когда-то горящие голубые глаза. Кейтлин кажется виноватой и смертельно уставшей, Кейтлин хочется обнять, крепко, до хруста в рёбрах, но в голове красным фейерверком взрывается их ссора и как много дерьма Вай пережила из-за их общей неспособности говорить словами. Вай много раз представляла их встречу, представляла, что скажет, что выскажет всё, что думает о ней… но разве она сможет? Каждый раз она билась о железную пластину влюбленности, задолго до встроенной в мозг. Сначала ей хотелось извинений, что-то далеко внутри больно скреблось от обиды. Вай уже давно простила её, но услышать таких желанных пары слов извинений хотелось сильнее.       Вай окончательно прощает её, когда по-настоящему видит — видит виноватый взгляд, поджатые в извинениях губы и перманентную усталость в напряжённых острых плечах. Они обнимаются, обрушивая друг на друга свои судьбы, что оказались слишком неподъёмными для обеих, хватаются друг за друга, как за спасительные круги, только не учитывают, что двое утопающих никогда не смогут спасти друг друга. Вай внезапно оказывается злобным нефтяным пятном и впервые задумывается, что ей нравятся её родные красные волосы.       Красным цветом горит Вандер, когда что-то идет не так. Когда время кажущейся счастливой, налаживающейся жизни насчитывает уже пару дней, всё идёт совсем не так. Нет! Так не должно быть! Тощий вестник обещал помочь, вылечить отца, он должен был исцелится, стать снова человеком, их папой, которого так не хватало обеим сёстрам. Вместо этого Вай видит, как всё вокруг — люди, поле, цветы, Вандер — превращаются в пепел. Вместо этого Вай видит орущего от боли зверя, что обливаясь всё ещё ненавистной красной лавой, уничтожает остатки психического состояния Вай, которые она так бережно пыталась сохранить до лучших времён. Вай падает в бездну отчаяния и страха — почему когда в её жизни всё начинает помаленьку налаживаться, в следующее мгновение оказывается лишь памятным камнем на могиле зарождающейся надежды? Вай видит крошечную фигурку Иши, видит её гордую ухмылку и огромный в маленьких пальчиках пистолет, светящийся ярко-голубым от хекстек-самоцветов, видит, как она направляет дуло в Вандера и как сестра сломя голову несётся к ней. На бешеных рефлексах Вай удается закрыть Джинкс собственной спиной, взрывная волна отбрасывает слишком резко и неожиданно.       Следующее пробуждение оказывается одним из самых ужасных за все семь лет Тихого Омута. Всё тело болит, а под веками ярко-красными вспышками взрываются картинки пережитого: взбушевавшийся Вандер напоминает огромную мясорубку, рубящую всё вокруг, безжалостно разрывающую секунду назад живых людей, вой и крики набатом бьют по вискам, и Вай кажется, что в следующее мгновение у нее взорвётся голова. Иша, во взгляде которой Вай болезненно читает желание помочь — как и Паудер в ту ночь, которая, несмотря на наставления старших, тоже всего лишь хотела помочь своим родным — улыбается, и у Вай перед глазами вспышками появляется заплаканная маленькая сестра. Сердце туго сжимается. И Джинкс. Сестра, которая бросилась во взрыв, лишь бы спасти свою маленькую приятельницу, Вай кажется, будто за это время Джинкс стала другой, стала более стабильной, перестала дёргаться от резких движений и её глаза уже не такие ярко-розовые, сияющие мерцанием.       Лицом отца Лорис встречает Вай. Он как-то по-Вандеровски улыбается, и вокруг его глаз собираются морщинки усталости. Сейчас Вай больше всего на свете хочет увидеть отца, сестру и Кейтлин. Чтобы всё оказалось лишь долгим-долгим сном, после которого в большие, медвежьи, такие теплые и безопасные объятия её заключит отец. Лорис что-то говорит, и Вай на две секунды представляет на его месте отца, Лорис говорит даже как-то по-Вандеровски, с какой-то добротой и гордостью. У Вай схватывает дыхание и она почти не чувствует, как всё тело ломит усталостью и болью от ран.       Сестра оказывается запертой где-то внизу, под Пилтовером, перед глазами мелькают картинки недавней встречи с Кейтлин и попытки сдержать собственную ярость на неё. Вай выкрадывает ключи с поста охраны, где по-странному никого нет, но её сейчас это не волнует, её волнует Джинкс, которая выглядит слишком плохо, чтобы пытаться обмануть собственный мозг и представить, что всё хорошо. Джинкс, чьи голубые тусклые волосы больше никогда не будут собраны в привычные длинные косы, разговаривает странно, слишком безэмоционально, слишком безучастно; сейчас она не здесь, сейчас она там, на месте Иши, там, где навсегда остались её добрая, по-детски наивная улыбка и задорный взгляд огромных медовых глаз. Джинкс слишком плохо, чтобы быть здесь, в окружении бетонных стен, рядом с Вай. Вай смотрит ей в глаза и в ужасе понимает, что не видит в них самого главного — желания жить, лишь всеобъемлющая тоска плещется на дне малинового взгляда.       Вай бросается к ней, хочет быть ей спасительным кругом, хочет, чтобы всё было как прежде, как когда разочарованная Паудер приходила к ней после очередной неудачи со своими бомбочками. Но она забывает, что сестра уже давно не ребёнок, нуждающийся в утешениях. Она забывает, что Джинкс не нужна защита.       Сестра отталкивает её, вспышкой оказывается по ту сторону решётки, запирает на ключ, чтобы Вай точно не пошла за ней, и говорит, что разомкнёт круг. Вай чувствует, как трескаются собственные рёбра, как сердце обливается красной кровью, как внутри что-то протяжно воет и орёт, бьётся, хочет вырваться наружу. Джинкс исчезает в тени лифта, Вай разрывает на части, Вай орёт, Вай колотит стены, Вай снова сделала неправильный выбор. Она не может сделать полный вдох, потому что в лёгких появился тяжёлый булыжник, что тащит Вай к низу, к полу, ко дну, сердце бьётся попеременно, пропуская удары, Вай боится, что видела сестру в последний раз. Вай варится в котле своих мыслей и снова ненавидит красную себя, ненавидит алое марево на бетонном полу — кровь Джинкс из ногтей, растерзанных ею же в попытках заглушить боль душевную болью физической. У Вай раскалывается голова.       Своим присутствием Кейтлин забирает красно-чёрные мысли, что стервятником пожирали её голову, методично дробили черепную коробку. Когда градус в помещении увеличивается, кажется, раза в два, всё, о чем может думать Вай — сияющие лазуритами, смотрящие из-под приоткрытых век глаза Кейт, опухшие от губ собственных губы Кейт, тихие вдохи Кейт и самозабвенное «Вайолет», сама Кейт, кажущаяся слишком соблазнительной и сексуальной в этот момент — впрочем всегда, не только в этот. Они тихо смеются, когда Вай не может дрожащими пальцами уцепиться за застёжки чужих брюк, голова пустая, становится слишком жарко и Вай может только целовать, целовать уши-глаза-нос-щеки-губы-ключицы-грудь-живот, хочется доставлять Кейтлин удовольствие, хочется навсегда остаться в этом моменте. Пока надвигающаяся война давит на бетонные стены камеры, крошит их на мелкие кусочки, они позволяют нескольким ничтожным минутам поглотить другу друга, спрятаться, уделить время только самим себе. Вай забывает о всех переживаниях, позволяет за столь долгое время подумать о себе, подумать о своих чувствах и желаниях. А сейчас она желает только одного — руку Кейт в собственных волосах на затылке, Кейт, стонущую её имя, Кейт, при одном только взгляде на которую непроизвольно загибаются кончики пальцев, а сердце заходится в тахикардии, Кейт, от голоса которой Вай готова пасть на колени, преподнести ей весь мир, всю себя — слишком открытую, слишком обнажённую, слишком чувствительную — только для неё. Вай обязательно найдёт сестру, они заживут нормальной жизнью и решат все свои проблемы — но это всё потом, ведь когда на переднем плане мыслей Кейтлин, не получается сосредоточиться на чём-то другом. Они слишком много ходили кругами, слишком долго лелеяли мысли, приторным мёдом льющиеся по венам, слишком долго воздерживались друг от друга. Поэтому когда все обиды забыты, все недопонимания улажены, они, единожды коснувшись друг друга, уже не могут оторваться — нельзя, жизненно необходимы, неразделимы, неразлучны, один организм, сломается одна половинка — придёт в нерабочее состояние и вторая, ведь если позволить себе на секунду отвлечься, то красно-чёрные мысли снова заполнят голову.       Кейтлин тянет её наверх для поцелуя, Вай не может больше сдерживаться, когда граница контроля была пройдена уже давно до, целует жадно, пытается насытиться и не может, не может, ведь Кейт слишком мало, всегда будет чересчур мало для Вай. Кейтлин проводит дорожку поцелуев на её груди, и она не может думать больше ни о чём другом, кроме Кейт, такой родной и любимой, томно смотрящей прямо ей в глаза, Вай плавится и стонет и не может поверить, что происходящее — реальность. Нежность красным раскалённым железом, огненной лавой течет по венам, и Вай хочет, чтобы она выжгла ей сосуды и капилляры, перемолола внутренние органы в кашу, лишь бы Кейтлин продолжала смотреть на неё своими изумительными, всепоглощающими глазами.       Бежать во взрывах с раненным человеком на плечах нелегко. Вай молится, чтобы у Кейтлин сейчас дела обстояли лучше. Под противогазом миротворческой формы Вай видит голубые волосы и на секунду представляет там сестру, сердце сжимается, и в горле появляется огромный ком, так сильно мешающий дышать. Вай не дышит. Вай не дышит, когда схватившаяся за её руку в последней надежде незнакомка испускает смертельный вздох, когда её глаза навсегда становятся стеклянными и безэмоциональными. Вай много раз видела смерти, смерти родных и совсем чужих людей, но почему-то именно сейчас эта девушка так сильно зацепила душу, будто Вай знала её всю жизнь. У неё наверняка были близкие люди, мечты и планы на будущее, но в мгновение секунды всё это испаряется, испаряется прямо на глазах у Вай, и она не может понять, почему жизнь так жестока к обычным своим детям, что так жаждят жить? Вай не может дышать и не может перестать видеть в лице незнакомки сестру, такую же бездыханную и с такими же пустыми, стеклянными глазами.       Вай не может дышать и когда видит большую фигуру Лориса с торчащей из шеи стрелой. И если до этого у неё были силы сопротивляться накаченному чёртовым мерцанием ноксианскому солдату, то сейчас они покидают тело, сил и желания давать отпор не остаётся. Лорис всегда чем-то напоминал Вандера: как и он, любил давать ей мудрым, вековым голосом наставления, как и он, заботился о ней, провожая её, уже не способную адекватно держаться на ногах, до комнатной коробки после очередного запоя. Лорис не был важной фигурой в её жизни, и сейчас она слишком сильно сожалеет об этом, сожалеет, что не потрудилась узнать его получше. Грудь сдавливает колючей проволокой, и Вай в который раз хочет выть от своей же беспомощности.       Биты взрывают ушные перепонки, спасительно выбивают все мысли, и Вай видит на огромном летающем механизме Джинкс, сразу замечает изменившийся взгляд — больше нет желания умереть, только решительность и уверенность в своих действиях. Вай стыдно, что не была рядом с ней, когда больше всего должна была. Длинных голубых кос сестры внезапно не оказывается у неё за спиной, на лице и одежде размазаны кричащими цветами надписи. Неоновыми всполохами перед глазами пролетают файерлайты Экко.       Вай видит Вандера, он слишком изменился, но она сразу его узнает, Вандер выглядит странно-неживым, мёртво-роботизированным, что-то внутри подсказывает, орёт, чтобы Вай не приближалась к нему.       С твёрдостью и решительностью Вай доверяется старому другу детства и прыгает с обрыва — Экко подхватывает её на ховерборде, и они мчатся на помощь к Джинкс, она обязана спасти её от Вандера, отца, с которым в очередной раз сотворили нечто ужасное и нечеловеческое. Правильно ли его так называть? Осталось ли хоть что-то в нём от Вандера? Экко выруливает летающий механизм — и Вай на долю секунды вновь поражается способностям сестры мастерить необычные штуки — под её испуганным взглядом Вай отвлекает внимание Вандера на себя и понимает, что не может пошевелиться — руки, ноги, тело в целом охватывает странная судорога, паралич, в следующую секунду Вай ничего не помнит и почти перестает ощущать лапу отца, обвившуюся вокруг её шеи. Перестала.       С грохотом всё падает, Вай бьётся затылком о железную балку, левая рука невыносимо болит, в ушах — слои ваты, перекрывающие доступ звукам. Сестра зовёт её откуда-то издалека, её голос переходит на второй план, Вай почти не слышит, потому что перед глазами лежит отец, кажется, в этот раз точно мёртвый. Вай перестает слышать Джинкс, не замечает, как опасно трясётся балка под весом тяжёлого зверя, и может только дышать-дышать-дышать-уженеможет, смотря на неподвижное огромное тело отца. Отца, которого Вай слишком любила, слишком не хотела отпускать, добрый, гордый взгляд которого слишком жаждала увидеть вновь. Вай живёт призраками прошлого, укутывается их холодными, прозрачными руками и не может перестать думать, как повернулись бы события, не пойди они в тот злосчатый день грабить одну из мастерских Пилтовера. Перед глазами встаёт красная ночь и лицо Вандера, которое она видела в самый последний раз. Человек, который никогда не должен был становиться ничьим примером для подражания, стал авторитетом Вай, тем, кем она должна стать в будущем, тем, кем она себя видит. Вандер не рассказывал о своём прошлом, но зато рассказывал об их маме и говорил, как она гордилась бы ими с Паудер, будь она жива, рассказывал, как мама любила смеяться и как любила их. Вай плачет, и слёзы жгут глаза и щёки керосином, нужна лишь одна искорка, и её вмиг охватит красное пламя, освобождающее от страданий и мучений. Вай берёт его лицо в ладонь и картинки проклятой красной ночи врезаются в голову острыми гвоздями. Рука перестаёт болеть.       Зверь бушует, и Вай не может поверить, что когда-то он был её отцом, таким заботливым и любящим, огромные руки которого сейчас так безжалостно пытаются её убить когда-то бережно обнимали её, обрабатывали пахучими мазями раны; кислород выбивает из лёгких, и Вай чувствует фантомную боль на костяшках от тех самых пахучих мазей, Вай почти готова, сил сопротивляться больше не остаётся, когда в последний момент розовой вспышкой сестра отталкивает его, забирая вес зверя на себя, жертвует собой ради неё, Вай видит, как она улыбается, улыбается счастливо, внутри Вай что-то рвётся, бухается вниз, истошно орёт, царапает-разрывает-дробит внутренности, мозжит черепную коробку, Вай кричит, но не слышит саму себя, сестра, с которой они впервые за семь лет смогли наладить отношения, больше никогда не будет с ней, Вай снова разрывает от неправильного выбора: она могла отойти от тела Вандера, как и умоляла Джинкс, но пошла на поводу эмоций и чувств, слишком сильных и слишком пожирающих, чтобы игнорировать их. Почему?! Почему на протяжении всей своей жизни она вынуждена кого-то терять?! Её родные и близкие — похоронены под грудами песка, толщами воды, развеяны в бесконечных ветрах ураганов. Это Вай виновата, Вай — проклятие. Внутри что-то умирает.       Красным цветом пульсирует левый глаз Кейтлин, когда они падают в объятия друг друга. Вай целует её глаз, целует щёки, целует лоб, в который раз осматривая её на предмет травм — самые серьёзные, которые замечает Вай — на животе от клинка этой жестокой боевой свиньи и на левом глазу — от её же оружия. Вай клянётся, что убила бы её за это, за то, что она посмела навредить её семье, Вай убила бы её безжалостно, гонимая кровавой яростью, размолола бы кости в порошок, внутренности — в кровавое месиво, если бы она уже не была мертва. Вай целует каждую царапину, каждую рану Кейтлин, хочет склеить разбитые части, забыться в заботе о ней, старается не показывать, что сама она — разбита не меньше Кейтлин, со шрамами глубокими и незаживающими. Они обе сломанные, но не сломленные, они нашли утешение друг в друге, стали кислородом друг для друга. Вместе они обязательно справятся, заживят свои раны, несмотря ни на что. Треск красного огня в домашнем камине в гостинице Кирамманов слишком успокаивает, но не заглушает мыслей, алкоголь в стакане справляется с этой задачей лучше. Пилтоверское пойло отличается от заунского — не такое крепкое и выжигающее глотку. В последнее время слишком много произошло в жизни Вай, события пролетали пулемётной очередью, и, пока Вай пыталась осознать первое — происходило уже пятое. Она слишком устала эмоционально, в голове пластинкой граммофона прокручивалась собственная жизнь. Жизнь, в которой смерть играла особо важную роль, забирала слишком много, оставляя после себя лишь горькое пепелище. Смерти мамы и папы, смерти братьев и отца, смерть сестры, Вай не может адекватно дышать, внутри лёгких что-то очень тяжёлое тянет её ко дну.       Они с Кейтлин и Экко, так внезапно сильно начавшим беспокоиться за Джинкс, в свободное от восстановления Пилтовера время уже несколько дюжин раз осмотрели здание Хексврат, изучили его вдоль и поперёк, но кроме груды обломков, тела Вандера, сохранившегося удивительно целым, и головы бомбы-мартышки ничего не нашли. У Вай в глазах появляется проблеск надежды, надежды, что сестра смогла спастить, сумела выжить. Они с Кейтлин изучают чертежи и схемы Хексврат, построенные лично рукой героически погибшего Джейса Талиса, и обнаруживают то, что делает в глазах Вай из проблеска надежды уже небольшую искру надежды — вентиляционные выходы, в которые свободно может поместиться человек. Экко лично проверяет их такую светлую гипотезу на практике — пробует вылететь на ховерборде в вентиляцию, и Вай чувствует, насколько легче становится дышать, когда видит свободно вылетающего из воздухопровода Экко, надежда заполняет всё её существо.       А потом Кейтлин рассказывает, как в порту не досчитались одного дирижабля, она передаёт Вай листочек бумаги, сложенный вдвое, Вай хочет плакать и биться в истерике, когда видит внутри рисунок красной обезьянки, слишком похожий на рисунки Джинкс, чтобы не быть одним из них, внизу корявая подпись — «я буду всегда с тобой, сестрёнка». Вай не может сдержать бегущих по щекам слёз и впервые за столь долгое время делает вдох полной грудью, жмётся к Кейтлин, делает ещё один вдох и замечает, что дышать становится намного легче, в лёгких почти ничего не мешает, чувствует, как внутри начинают распускаться первые цветы.       Джинкс хотела, чтобы Вай перестала гоняться за призраками прошлого, стала жить для себя, своей жизнью, построила своё будущее. Сёстры избрали разные пути, но они всегда будут помнить — несмотря ни на что, несмотря на расстояние и время, окажись они на разных концах света, в разных галактиках — они всегда будут друг у друга и всегда смогут прийти на помощь друг другу.       Красный ознаменует здоровый румянец на щеках Кейт, улыбку её губ, закатное солнце, яркими лучами освещающее вновь строящийся Пилтовер, ознаменует крепкую любовь. Вай смотрит на Кейтлин и наконец-то может нормально дышать, Кейтлин пахнет домом, она улыбается и Вай счастливо улыбается в ответ — они разбитые, сломанные, но на обломках прошлого, на осколках воспоминаний они смогут построить светлое будущее, смогут взрастить цветы подснежников и шафранов на земле, где прахом погребены родные и чужие, знакомые и незнакомые, друзья и враги — люди, пожертвовавшие собой ради спасения их будущего. Они создадут мир, в котором не будет вражды и войн, не будет недопониманий и ссор, не будет разделения на верхних и нижних. Они создадут мир, в котором хочется жить.