Долька сожаления

      Часы мигали. Двоеточие на них беззвучно отбивало секунды, потом менялась крайняя справа цифра. Иногда менялись крайние две. До момента, когда сменятся на нули все четыре, немногим больше двух часов — не разберëшь, местных или системных. Оно ни к чему. Чувство времени давно чуждо, но в эти часы особенно, будто насовсем отделено от разума и тела. Остальные ощущения ничем сейчас не лучше, и разум их точно так же отталкивает, чтоб не трогали и не касались. Не меняли восприятие. Мир беззвучен, бесцветен, безароматен. Неощутим. Пустышка, органы чувств не затронет, не возбудит. Не расскажет большего, чем первое впечатление. Блэйд и не пытается копнуть глубже — для него время просто… уходит? Оно движется, и его равные промежутки по всеобщему договору зовутся часами. Вот и всё, ни больше, ни меньше.       Шаги, наконец, слышно. Гостиничный коридор за тонкими стенами. Каблуки ботинок вязнут в малиновом ворсистом ковре и оставляют на нём незаметные следы. Кровь осталась на чёрном входном коврике. Увидит только ультрафиолет.       Ключ-карта дребезжит в замке. Удар двери об стену… Почти. Пружинящий порожек его предотвращает в последний момент. Замок защëлкивается после хлопка, дверь встаёт на место. Кафка, на ходу стаскивая пальто и сапоги, заворачивает в ванную. Бросает перчатки. Ищет перед зеркалом серьги. Продевает одну в ухо, мучается с другой. Бросает. Хватается за кисточку и помаду.       Блэйд позволяет себе шевельнуться. Он не чувствует, что тело затекло, но вращать шеей как-то неприятно тягуче. Кафка не знает, что он просидел несколько часов, абсолютно недвижимый — разве что моргающий, потому что зрение ему было нужно. Зачем, правда, он не ответит себе сам. Так и смотрел на часы, пока она не пришла. Вот и долгожданная смена часа — Кафка не опоздала, ещё оставалось три минуты. — Отдохнул? — спрашивает она из ванны, торопясь, собираясь, поправляя укладку, словно её это волнует больше всех прочих вещей на свете. Словно не била только что ладонью по затвору и не уворачивалась от тёмных капель, лишь бы не задели рубашку.       Блэйд кивает, она из ванны не видит. Какая разница? Хрустят кожей стропы, шуршит её блуза… Потом она босиком подлетает ближе, шелестя шёлком, слегка сыпя с его ненатуральности, синтетичности искрами, и Блэйд застёгивает на спине молнию. Она его даже не просит — кроме того, ненавязчивое тепло его забинтованной ладони ей безобразно привычно, если подумать. Ему тоже как будто её спина не в новизну. Потом она поворачивается боком, бедро проваливается в гостиничное одеяло, ладонь цепляет волосы и сбрасывает на спину, обнажая шею. Другая ладонь разжимается — в центре серьга с красным камнем.       Блэйд понимает без слов. Замочек щёлкает, и он медленно убирает руку, мешкает, словно бы смотрит на результат работы — отдельно на ухо, отдельно на продетую только что серьгу, но словно избегая смотреть на Кафку в целом.       Она одобрительно улыбается, вскакивает, торопит к двери, выбирает к платью туфли. — Пойдём, на ужин опоздаем.       Блэйд, встав, расправившись, как был, уже одетый, в плаще и в ботинках, открывает перед ней дверь. Шагает в темноту коридора, Кафка выпархивает следом, словно растеряв тяжесть походки, едва сменила одежду. Актриса? Возможно. Возможно, дверной проём — таинственный портал на другую сторону её сознания, где по ту сторону двери остались её пистолеты и пропахшее пороховыми газами пальто, а по эту её платье пахнет духами, и дивы с плакатов смотрят на неё с завистью и укоризной — им не позволено блистать так же, как ей.       Кафка глядит на Блэйда. Ключ-карта выскальзывает из пальцев и тонет во внутреннем кармане плаща. Ему будто показательно всё равно на любую деталь своего окружения. Он отдаёт ей локоть, и она хватает его, как держала бы супруга, и подкрашенные зачем-то перед ужином губы его почему-то вдруг смущают. Она улыбается, красиво, натурально, без блеска зубов в этой коридорной тьме — без амуниции, без планов, такая вдруг стихийная, взбалмошная, такая, какой всегда бывает, когда Элио ещё не выдал новый приказ, и у неё есть как будто бы только миг на жизнь по своим правилам… Блэйд спонтанно осознаёт, что этот миг вновь пришёл — она уже целует его. Стена к спине оказывается очень кстати. Ласковая, но навязчивая. У неё в мутном глазу только две причины сейчас жить — ужин и… Блэйд видит своё отражение, потом фокусируется на ней, а не на себе. Она улыбается ему — опять как-то просто и беспечно, и из коридорной тьмы тащит на свет холла у лифта.       Тут есть зрители. Она продолжает улыбаться и под руку держать по-хозяйски крепко. От ладони хочется схватить тепла, но плащ мешает. Звенит прибывший лифт, ожидающие заходят, рассредотачиваются у стен. Пахнет лимоном ковёр. Блэйд следит за ней, но Кафка спокойна и расслаблена. Никаких оценок ситуации. Никаких условных сигналов. Никакой на сегодняшний вечер резни — она смотрится в зеркальную стену лифта и наслаждается увиденным. Живое, роскошное отражение — хочется посмотреть самому. Блэйд не развернётся к посторонним спиной, но от полувзгляда на себя позади Кафки в зеркале след помады на подбородке всё же замечает. Собирает помаду бинтом с пальца. До конца не стирается? Ну, что ж.       Звенит лифт на первом этаже. Разваливаются в стороны двери. Везде музыка. В большом холле люстра так тяжела от золота и хрусталя, что клонится вниз, вместо воздушной выглядит неизмеримо тяжёлой. Кафка отражается в каждой стеклянной капле, пока проходит мимо. Вместо золотых они на миг блестят чёрным, как её платье. Каблуки цокают по плитам. Платье струится от шага. Поворот, снова двери. Нужно притормозить у входа. Ключ-карту от номера забирает портье. Щелчок — на табло внутри стойки загорается номер, а на лице портье — дежурная улыбка.       Звучит приглашение пройти. Кафка быстро выбирает столик в тени, в полумраке, в интимном отдалении от всех. Официант отодвигает ей стул, но она садится на тот, что отодвинул для неё Блэйд. Всё равно улыбается, всё равно благодарит. Меню листает с неподдельным интересом. Ей нравится всё. Ещё больше ей нравится, что Блэйд смотрит или в стол, или на неё. — Возьмут? — спрашивает он как будто невзначай. — Не сегодня, — качает она головой. — Завтра.       Он вспоминает, что до полуночи чуть меньше двух часов. Эти два часа она хочет потратить на себя, а не на побег. — Выбирай, — льнет она к руке, пока Блэйд механически листает страницы меню. Он выбирает что-то сумбурное, нежеланное, первым подвернувшееся, и немного жалеет, что Кафку этим как будто обижает. Запоздало и уже неисправимо, ведь официант ушёл, а повар уже сервирует его разочарование в тарелку. Кафка поджимает губы. Потом, вспомнив, что времени на это нет, тащит свой стул ближе, рядом с ним. Вечер только начался.       Они едят в молчании, Блэйд проверяет мигнувший телефон, отодвигает Кафке. Волк сразу обращается к Кафке, минуя все излишние слова. Облавы не будет. Не в их номере. Не сегодня. Кафка коротко благодарит её пачкой смайликов и блокирует экран, не дождавшись, пока Волк издевательски спросит, Блэйд ли ей ответил, или всё ещё она. Догадывается, что Кафке не до неё. Потом тратит своё время, замести следы из системы отеля. Новых приказов действительно ещё нет.       «Приказами» их называть глупо. Кафка это слово не любит — Элио ведь не король и не военачальник. «Указания» нравятся ей больше — потому что где-то ими можно пренебречь, где-то сделать по-своему… Для судьбы они носят, скорее, рекомендательный характер, и даже если всё просчитано и измерено, выбор, как поступить, всё равно в моменте принадлежит Кафке.       В отношении Блэйда у Элио только одно указание: партнёрство. Кафка, пожалуй, наслаждается данной ей слабиной поводка — ей решать, каким оно будет.       Она забирает со стола десертные мандарины. Пока цокает каблуками до лифта, напевает в тон торжеству музыки. Лифт встречает их пустотой и вновь классической мелодией. Рука обвивает шею. Блэйд хмур, но на камеру в лифте не косится. Кафка ведёт его по коридору, шаг в шаг наступая на свои прежние следы. Дверь захлопывается так же, как часом раньше. Туфли падают у стены. Молния разделяет шёлковое полотно платья надвое. Под ним розовое в чёрных кружевах бельё.       Поцелуй вытравливает из него сигналы её притворства — раз хочет партнёрства, пусть. Она не стаскивает с него одежды и не изнывает от страсти — просто заваливается, забирается на кровать, в белье, наполовину нагая, её голую грудь украшает слишком длинная цепочка, прежде обречённая барахтаться в платье. Пальцы желтят — ногти погружаются в мандарин и срывают с него корку.       Кислая сладость — но явно больше сладость, чем кислота. Она кормит его очищенными дольками, между поцелуями обводит ладонью челюсть, забирается в волосы. Блэйд чувствует, что должен подыграть. Побыть для неё реквизитом, раз уж ей удастся на сегодня пожить для себя. Актёр из него никудышный, подыгрывать не хочется — он слабо верит, что такая женщина и любит, и чувствует с другими что-то кроме любования собой. Машинально целует ей пальцы на последней дольке. Она косится на часы — момент смены дня окончательно гасит её притворство. Красные полуночные нули часов отражаются в её неожиданно ясном взгляде. Завтра наступило. Это первое их завтра, принадлежащее ей.       Она горячая, неистовая. Не беспредельно страстная, но удивительно, размеренно нежная — решившая ему за прежнее отплатить. Она хорошо помнит свой миг удивления его осторожностью. Ему ведь нечего было терять, а значит и себя, и других можно беспрепятственно ломать в крошки, однако… Блэйд обнял её, безгранично разбитый. Подыгрывать даже не пришлось, всё прошло естественно и почти к душе не больно — если не задумываться, насколько ты жалок, больно действительно не будет.       Вот бы так было всегда — рука её тёплая, забирающая с шеи деревянную, излишнюю упругость. Обыкновенное молчание, но редкий голос, неизменно далёкий от понимания, от упорядочения хаоса, но способный обуздать накатывающую к вискам пульсацию. Так бьётся осознание. Осознание неизменно сменяется горечью. Кафка просит горечь не испытывать — меняет её на кислую сладость мандаринов, на соль вкуса кожи, на подщипывание языка от мест, где осела из флакона струя парфюма. Он хочет поглотить её, осознавая, что короткий миг её расположения скоро снова в руку ляжет поводком и наказом Элио. Этого не случается — Кафка словно сама стережёт момент чужой слабины.       Так и остаётся кружиться волками. Ждать, когда же мгновения их личной, персональной свободы совпадут. Хищнически, оскаленной пастью друг у друга вырвать нежеланное, скомканное признание, в котором никто вовсе и не нуждается, оговоренное, что никогда ему и не случиться, но страсти оно развяжет руки. Страсть выгонит нежную жалость, потом снова позовёт, ведь есть в мире вещи лучше, чем адреналин и месть, чем разрушение и покаяние, чем погоня за несуществующим и не существовавшим.       Сожаления на вкус как десертные мандарины.