«Прости»

«Прости» Сообщение светилось на телефоне, как сломанная гирлянда под новый год: того и гляди закоротит и убьёт — током побежит по венам и обезвредит сердце, — но выключать не хочется. Сообщение с неизвестного номера. Первое и, наверное, последнее. Потому что и добавить-то больше нечего. Потому что ушла однажды, не попрощавшись, обрубила все провода, кислородные трубки аппарата жизнеобеспечения. Ведь именно в такие моменты говорят «прости»? Ведь именно в такие моменты добавить больше нечего. «Бог простит, а я слишком хорошо помню, как проснулся тем утром совсем один.» По мерцающему пикселями экрану катились крупные капли — холодный дождь хлестал по окнам Калифорнийских высоток уже как два дня, тонул в море, растворялся на берегах песчаных пляжей. Итэру тоже хотелось утонуть или хотя бы раствориться. Мимо проезжающие машины красными зигзагами бликовали в лужах, сигналили парню, обливая грязными брызгами, огибали его глупо застывший на переходе силуэт. «Куда я шёл?», «Где я был?», «Где была ты всё это время?» Белые полосы под ногами казались ковром в их детской спальне, молоком в прозрачном стакане, чужими волосами. Такими же светлыми, льняными, как у него самого. Они лежали обрезанными клочками его детства в их общей ванне. Красные вспышки казались кровью на сером асфальте, когда тем летом он упал и расшиб колени, в попытке догнать свою сестру. На роликах ей не было равных — неслась, с ветром соперничала. Она вообще не сразу заметила, что его больше нет рядом. А когда оглянулась, он уже поднялся и поехал дальше — только бы не отстать. И Люмин снова вспорхнула, уклоняясь от протянутой руки: «Ха, попробуй догони!» Люмин никогда не извинялась. Ни когда разбила его любимую кружку, ни когда разбила его сердце. «Я никогда не скажу «прости», потому что в этом нет никакого смысла. Я не стану извиняться за то, что случилось нечаянно. Не стану просить прощения за неоправданные ожидания — не моей ошибкой было чего-то от меня ждать. Я не скажу: «прости, мне жаль» после того, что решила сделать осознанно — это просто лицемерие. Сожаление — всегда последствие выбора, а я о своём не жалею. Желаю и тебе того же. С Новым Годом, Итэр.» И Итэр правда старался понять. Старался её за эти слова простить, хоть прощения она и не просила. Но в ту ночь у новогодней ёлки он смог только молча кивнуть, ничего больше не спрашивая. Мерцающая в кромешной темноте гирлянда вторила гулу в его ушах, мешалась с шебуршанием обёртки, которую разрывала Люмин на своём подарке. С шебуршанием горькой детской обиды, которая разрывала Итэра изнутри — тоже на части. На яркие фантики — конфет не осталось, только вытекший наружу ликёр. Горький и неприятный на вкус. У них в приюте, откуда их забрали, воспитатели поддерживали такую традицию: извиняться друг перед другом под новый год. Чтобы оставить все обиды в старом. Проститься с ними и простить друг друга. Люмин была очень молчаливой и воспитатели считали её немой, потому ей извиняться никогда не приходилось. На чужое: «Простите, в этом году мы можем позволить себе только молоко с печеньками, которые сами испекли» она лишь равнодушно молчала. Печенья были хрустящие, почти не сладкие — талантом к выпечке их кухарка явно не отличалась. Но если окунуть их в тёплое, почти горячее молоко, то они размякали и приятно таяли на языке. Дети всегда были этому рады. Но с тех пор прошло три года. Их забрала домой какая-то семья, Итэр наконец почувствовал себя любимым: он дома, вместе с сестрой, его балуют подарками и каждое утро провожают в школу, накормив вкусным завтраком. Что ещё надо? А Люмин никак не изменилась. Она не начала разговаривать — упрямо притворялась немой. Её голос слышал лишь брат: под покровом ночи и одеяла, на пустой автобусной остановке после школы, в старом скейтерском парке, куда они ходили каждый день лета до наступления осени. Однажды Итэр узнал, что Люмин приходила туда всегда, просто с наступлением сентября без него. В ответ та лишь отстранённо пожала плечами: «Я тебя никогда не обманывала, просто ничего не говорила». Итэр лишь промолчал. Тогда он научился оставлять её одну и лишний раз не надоедать. Не приходить, когда его не звали. А Люмин обычно не звала. Люмин и не прощалась никогда. Она всегда говорила «до встречи». Это значило, что они точно ещё увидятся, несмотря на обстоятельства и расстояние. Это значило, что Итэр ещё пять лет рассматривал её лицо в каждой случайной прохожей, вздрагивал, сталкиваясь с отражением, и ждал этой самой встречи, раз в полгода вспоминая, как звучит голос автоответчика после длинных обнадёживающих гудков:«Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети...», — снова вне зоны доступа. Вне зоны досягаемости, за пределами, мать её, орбиты и его, Итэра, грёбаной гравитации. Блуждающая комета — «Вы её ещё обязательно увидите» — говорят учёные. «Если проживёте на свете около семидесяти пяти лет» — молчат они. И «...повторите попытку позже», — оседает на языке неозвученным обещанием:«обязательно повторю...» Раньше он, конечно, звонил каждый день. С утра и до вечера — телефон не отвечал. Не Люмин. Люмин бы так с ним не поступила, просто связь эта дурацкая. Не достаёт за пределы земли, туда, где летает комета Галлелея. Потом звонки сократились до одного раза в три дня. А потом в неделю и в месяц. Сейчас он звонил Люмин только дважды в год: на её день рождения и их новый год. Свой день рождения он больше не отмечал. Как-то не хотелось. Разбитые колени больно саднили, пульсируя в такт заскакавшему сердцу. Оказывается он всё ещё стоял на дороге. Точнее уже сидел: коленями на мокром асфальте, порванные джинсы темнели багровыми пятнами крови — снова разбил колени, в попытках её догнать. Снова она не заметила. Вокруг разбивались о лужи капли и какие-то незнакомые голоса людей: на него то ли ругались, то ли интересовались: «В порядке ли он?». Не разобрать. Дома он оказался случайно. Наверное ноги сами его туда принесли. Хотя Итэр был не уверен, что он вообще был в состоянии ходить. Мокрые носки, порванные джинсы — всё полетело в мусорку. К чёрту эту одежду. Была бы его воля — он бы и кожу с себя снял, выпотрошил воспоминания, смыл в канализацию чувства. Но пока получалось только смыть грязь и кровь с коленей, стоя под раскалённым душем. Говорят, это тоже селфхарм. И Итэр снова вспоминает чужие слова. «Какой смысл вредить себе, если не ты виноват в том, что с тобой произошло? В том, что ты себя так чувствуешь», — говорила с ним она, спокойно перебинтовывая трясущиеся запястья. Она не должна была видеть... «Направь своё разрушение на тех, кто на самом деле его заслуживает». В этом они неизменно отличались. Самопожертвование и Страшный Суд. Один думал о других — берёг их, как стеклянные ёлочные игрушки, а сам разбивался вдребезги и наступал на собственные осколки. Другая всегда сначала думала о себе, не оглядываясь ни на мнение, ни на чувства окружающих. Шла своей дорогой с уверенностью идущего на смерть. Не прощала и не прощалась. Направляла своё разрушение… — А кто на самом деле его заслуживает из нас двоих? — вода, барабанящая набатом по голове, надоела. Мысли, отбивающие о внутренности его черепной коробки стаккато, — тоже. Ему надо было взглянуть на то несчастное сообщение ещё раз. Влажные следы на полу медленно исчезали, заползая к Итэру в спальню, но так и не пробираясь в постель. Там под одеялом единственным на всю квартиру источником света мерцал экран, подцепивший себе сегодня парочку новых трещин. Наверное в знак солидарности чужому сердцу. «Прости». Итэр на это «прости» даже не смотрел — пелена перед глазами не позволяла. Он просто медленно задыхался и давился слезами, под одеялом, в собственной спальне, в каком-то маленьком городке на побережье Тихого океана. Такое не прощают, Люмин, за такое даже не прощаются…

***

— Обязательно было писать это с моего телефона? — высокий мужчина с безразличием и каким-то лёгким непониманием смотрел на одно единственное сообщение, отправленное неизвестному номеру. — Ещё и за границу. Где это? — Не могу же я написать человеку в диалог, где уже пять лет одни списки покупок да исповеди, — с лёгкой грустью усмехнулась Люмин. За чужими спадающими на лицо волосами было не видно, но девушка и так знала, что теперь взгляд был обращён на неё. О своём прошлом она никогда не рассказывала. — Штаты. Калифорния. — Я думал, ты родом из Германии. — Всё так. Но разве сейчас я в ней? — В ответ ей лишь отрицательно кивнули. Это Люмин тоже, просто знала, смотря куда-то себе под ноги. — Так почему бы и остальным не разъехаться. Пока они ждали кофе внутри, снаружи разыгралась настоящая метель. Шаг наружу — шаг в вальсирующий хоровод снежных хлопьев, стаей оседающих на льняных волосах. — А ты опять без шапки, — проворчал Дайнслейф, накрывая её предусмотрительно прихваченным шарфом. — Сам-то… — Я всю жизнь тут — мне не привыкать. Улицы коротались неспешным шагом, мерцали гирляндами и новогодними вывесками, полнились суетливыми горожанами, классическими новогодними мотивами. Всё это мимо. Чужая рука слегка сжалась на её собственной — «можно?», Люмин сжала в ответ — «спрашивай, пока не поздно». — Думаешь, тебя простят? Он не спрашивал за что. Дайн вообще имел удивительно чуткое чувство такта и с осторожностью сапёра пробирался в душу Люмин. На ощупь, не включая свет, не тревожа ни омут, ни местных жителей — сожрут заживо и не подавятся. — Такое не прощают, — без тени задумчивости ответила Люмин. Она знала Итэра слишком хорошо. Они оба — близнецы. Оба оставлены кем-то на произвол судьбы. Только Итэр всегда чувствовал себя забытым и потерянным, а Люмин беспризорной и свободной. Оба брошены. Кто-то на произвол судьбы, а кто-то на здоровье. И то, что тогда его оставил самый близкий в любых обстоятельствах человек... Итэр не должен был такое прощать. Можно простить палача, но не судью. Не того, кто вынес ему приговор на вечное одиночество. В голове замелькали реминисценции их детства.

***

— Простите, я нечаянно… Ей было пять и она случайно оступилась на лестнице, повалив перед собой ещё трёх девочек. Кажется, ей досталось меньше всех. А вот двое из пострадавших расшибли колени в кровь и ободрали ладони, тут же зашедшись в слезах. — За нечаянно бьют отчаянно, ты знала? — старшая из них смотрела с пугающей яростью в глазах. На ужин Люмин не попала. Итэр отыскал её в одном из неиспользуемых коридоров. Лампы не горели, и маяком послужили льняные волосы, золотом блестевшие в жёлтом сиянии уличных фонарей. Люмин сидела, уткнувшись лицом в колени — как бездомная кошка, свернувшись у старых радиаторов. — Люмин, ты чего здесь? — он опустился перед ней на колени. — Эй, Люмин. Ну ответь, пожалуйста... Люмин, пойдём, я оставил твою порцию… Уговоры оборвались рваным всхлипом. — Люмин?! — мальчик поднял её лицо в ладони: на него смотрели красные от слёз глаза, спутанные до колтунов волосы и подбитая губа с запёкшейся кровью. От такого вида сестры у него самого на глазах навернулись слёзы. — Люмин… Позже в медчасти ей обработали ссадины на коленях и ладонях. — Упала с лестницы, — считай не соврала она. — Бегать по лестницам меньше надо, — раздражённо сетовала медсестра. — А то так на вас ни бинтов, ни перекиси не напасёшься.

***

Перед глазами раскинулась Красная площадь, наполненная миллионами огней. До Нового Года было меньше получаса, когда она отправляла сообщение. Сейчас же Москва отсчитывала последние минуты. Её руку снова сжали в немом вопросе, Люмин вопросительно скосила взгляд. Не разрешение, но любопытство: «есть ещё, что сказать?» — Что будешь делать, если все-таки простят? — Не мне решать, — пояснения, очевидно, подразумевались, но никак не хотели идти наружу. — Первым, что я ему отправила, было не смс. Все последующие слова потонули в бое Курантов и вспышках фейерверков над головами. Но Дайн, наверное, понял и так. Иначе как он всегда понимал оттенки её молчания и расшифровывал тишину? Рука крепче сжалась, на этот раз это был не вопрос. «Время покажет, правильно ли я тебя понял». В одиннадцать утра следующего года ему на телефон пришло уведомление. Он нехотя посмотрел на заблокированный экран — нет, не ему, Люмин. Она пока пропадала где-то в ванной. А в строке уведомлений ей ёлочной игрушкой висело всего одно сообщение:«Прощаю». Чужие подарки не принято открывать, и Дайнслейф откинул телефон, зарываясь лицом в мягкую подушку. Это не его история. Надо будет — сам услышит. А если он правильно понял её намерения, то увидит. На пороге, через несколько дней. Деньги за билет на самолёт всё-таки с его карты списались. Либо его перелётная птица снова куда-то сорвётся. Как повезёт, как повезёт...