Teach me to trust

Непокорная волна

Так и билась, да о скалы

Ей холодная Луна

Так спокойно напевала:

“А непослушные крутые локоны

Порыва ветра ждут

И проливных дождей

Я на тебя смотрю

И вижу война

Что с каждым днем сильнее”

Marytale – Волна

      Чан – Дух Моря. Чаще спокойный, любящий блуждать по ровной водной глади. Он с любопытством наблюдает за моряками, что ходят в море, и слушает рассказы рыбаков. Искренне жалеет утянутых на дно русалками матросов, и сам же топит каждого, пришедшего в море с недобрыми намерениями. Он прячется на дне, когда становится тоскливо, но каждый раз с улыбкой возвращается обратно, когда чувствует, что нужна его помощь. Ему нравится плавать наперегонки с рыбами и собирать ракушки с русалками. Он с интересом шепчется с Ветром, приносящим ему вести с земли, счастливо греется в Солнечных лучах, слушая его щебетание, и тоскливо, но с восторгом слушает пение Луны.       Солнце и Луна – некогда разделенные, но любящие друг друга по сей день. Чан тоскует за них: за каждый счастливый луч солнца, неумолкающего о красоте Лун, за каждую печальную ноту, повествующую о теплоте и яркости Солнца. Ему хотелось бы однажды почувствовать то светлое и прекрасное чувство, описываемое каждым из них.       Дух Моря давно перестал считать дни после его перерождения. Некогда потерянный и напуганный, он обрел друзей, а со временем и цель – оберегать свое море, вверенное ему Природой.       День сменяет ночь, а ночь сменяет день, когда однажды он чувствует, как в море не по своей воле начинают тонуть живые. Слишком часто и друг за другом, все в одном месте. Он ощущает – это не единичные утопленники, не затонувшие корабли. Спустя несколько дней это повторяется вновь, и тогда Дух Моря слышит его – мелодичный и красивый голос, но такой печальный, надрывный и злой. Он поет о тоске, об одиночестве и несчастье, а после Чан вновь чувствует, как его воды забирают несколько жизней. Он близится к этому месту и упирается в прибрежные скалы, угрожающе выставившие острые пики.       Некогда здесь стояла цветущая гора, пышущая жизнью деревьев и животных. Чан точно помнит, что с берега у подножия в море выходили рыбаки из селения, от которого сейчас остались лишь руины, но никогда здесь не было хозяина – Духа, что мог бы оберегать это место. Теперь же здесь голые скалы, выжженная земля и увядающий лес у самого подножия. —       Чонин – Дух прибрежной Скалы. Закрытый, злой на все живое, на это место и отгородившийся ото всех. Растерянный и одинокий, так несправедливо оставленный, он появился совсем недавно. Трава начала увядать, а деревья гореть, обращаясь пеплом, что в итоге стал камнем по всей поверхности скалы, не разносимый ветром. Он прогнал каждого, кого мог, а кого не мог прогнать – медленно сводил с ума, подводя к своему краю.       Чан не знал, когда здесь появился свой Дух, но ему больно было видеть это место таким отчужденным. — О чем ты так злишься и печалишься?       Он попробовал обратиться в пустоту, но ответа не последовало, а вместе и с этим на долгие часы пение затихло. Чан остался ждать, блуждая вокруг и вглядываясь в темные камни. Вся его душа молила о том, чтобы он остался, все его естество говорило о том, что он должен помочь этому месту.       Но в этот день Чан так никого и не встретил. Луна сменяла Солнце трижды, прежде чем над водной гладью вновь раздался тихий мелодичный голос, навевающий тоску. Дух Моря не мог разобрать слов, но что-то в нем требовало узнать, потому он спросил: — О чем ты поешь? — и вновь он остался без ответа.       Дух Моря попытался вновь: — Как твое имя? — Уходи, — прозвучало так грозно и надрывно, а после все стихло вновь.       Луна снова сменила Солнце трижды, прежде чем Чан, блуждающий в водах, заскучав и забывшись, стал напевать некогда услышанные песни моряков, заинтересовав молодого Духа. — Кто ты? — голос впервые с ним заговорил, и надежда поселилась в сердце. — Я Чан, дух Моря. — Уходи отсюда, Чан, дух Моря, — и эта надежда вновь стала угасать. — Ты сбросил в мои воды так много невинных душ, я хочу узнать, зачем, — о том, что ему было жаль покинутой красоты этого места он решил умолчать.       Ответа не последовало. За сотни и тысячи смен Луны и Солнца, Чан научился ждать, но в его воды снова были скинуты несколько невинных душ, стоило ему отлучиться. Все его слова и просьбы остались без ответа. И тогда, всегда спокойный Дух Моря разгневался: воды его потемнели, а ветер начал разгонять волны, что бились о скалы в попытках сломить острые пики. Гнев его еще никогда не был так силен, но ни сломить скалистые пики, ни достучаться до ответа от Духа Скалы он не мог.       Чан продолжает биться о скалы, когда в его воды забредает еще несколько невинных душ животных, так и оставаясь на дне. — Скажи мне, в чем они виновны!? Ты убиваешь невинные души и травишь мою, неужели ты этого не видишь? — Какое мне дело до твоей души? Какое тебе дело до меня, что ты пристал!? — голос эхом разносится над морем, и впервые Чан слышит в нем отчаяние. — Ты отравляешь мою воду, — больше не зло, а только уставшие.       Молчание вновь затянулось на часы, а волны продолжали бить о каменные стены, пока некогда громкий голос не прозвучал тихо: — Я перестану. Ты добился своего, а теперь уходи.       И Чан ушел. Ушел, но каждый раз порывался вернуться. В его водах больше никто не тонул, но тихую грустную песню он слышал отчетливо и ясно, словно мелодия звала его обратно. В ней пелось о предательстве, о страхе и отчаянии, тихая печаль сменялась праведным гневом, а после песня снова становилась унылой. Чан печалился в ответ на эту песнь, волны его больше не искрились в солнечных лучах, поглощая каждый луч, а Луна не отражалась на ровной поверхности, утопая в неровности некогда зеркальной глади.       Не в силах больше наблюдать за метаниями друга и тоской юного Духа Скалы, что продолжал тихо выжигать свои земли, Луна поведала Чану о том, что некогда видела сама: как много лун назад, юношу, самого прекрасного во всей деревне обвинили в колдовстве и приказали сжечь на самой вершине горы. Его кости не догорели из-за дождя, а ветер не разнес пепел, что превратился в камень, самый твердый из всех, что когда-либо были в этих землях. Этот камень креп и обрастал твердой породой, пока из него не переродился Дух, который должен был стать защитником горы, но стал ее погибелью. Больше Луна не сказала ничего, и всей истории она так и не поведала, потому что была не вправе раскрывать чужую душу.       Духу Моря было так печально услышать эту историю, печально было за одинокого Духа Скалы, очень хотелось вернуться, помочь и быть рядом.       Луна молча наблюдала за тем, как Дух Моря уносится прочь, обратно к прибрежной Скале.       Вернувшись же, Чан застал, как у берега тлеет трава. Не думая и секунды, он выходит из берегов небольшими волнами, туша еще не разгоревшееся пламя. — Ты снова здесь, — уже не такой гневный, но все такой же холодный голос вместо приветствия. — Ты продолжаешь губить все живое. — Тебя я больше не травлю. — Но ты травишь себя.       Ответа Чан не услышал, но ждать больше не хотел. Все внутри него кричало о том, что он не должен оставлять все так, как есть. — Назови мне свое имя. — Зачем оно тебе? — Простая вежливость. Ты мое имя знаешь, а я твое – нет.       И снова молчание, но теперь оно не затягивается на дни или даже часы. Всего пара минут, что кажется теперь ничем. — Чонин. Кажется. — Здравствуй, “кажется” Чонин, Дух Скалы.       И незаметный до этого шум внезапно прекращается, даря тишину. Чан больше ничего не спрашивает и уходит, чтобы позже вернуться с рассветом. На этот раз ничего не тлело и не горело, но все также увядало. — Зачем ты вернулся снова? — и впервые Чан не успевает даже задать вопроса, как с ним заговаривают. — Я хочу тебе помочь. — Зачем? — Когда я только обратился, то был напуган и потерян. Но мне помогли. Я хочу сделать тоже для тебя.

Подойди ко мне ближе

Покажи свою душу

Пусть и выломит ребра

Впусти меня глубже

В самую гущу

Забери мое солнце

Что во снах меня душит

Оберни меня в стекла

Своей же разрухи

В вечные муки

Рубеж Веков - Душечка

      И Чонин позволил. Не сразу и не в тот же день, но пожары вспыхивали реже, а после и вовсе прекратились. С рассветом раз в несколько смен Луны и Солнца, Чан приходил к нему, принося с собой истории и прогоняя одиночество. Чан поведал ему, как стал духом Моря, когда вода утянула его на дно, несправедливо и жестоко сброшенного в море. Впервые за долгие годы Чонин почувствовал жалость к кому-то, но приветливые волны, что вновь блестели в солнечных лучах, утешили его, говоря о том, что это было вечность назад, и Чан давно всех простил. Чонин не смог этого понять, но более ничего не произнес.       Рядом с берегом трава перестала увядать, и редкие животные начали появляться вновь, выходя из остатков леса, чтобы погреться в солнечных лучах.       Однажды Чан вновь вернулся волнами к Чонину, высыпая на берег сотни цветных ракушек и камней, раскрашивая темный берег и обходя стороной землю, где начали проглядываться новые ростки. — Зачем ты их принес? — в голосе Духа Скалы сквозило любопытство. — Хочу рассказать о месте, которое я защищаю. Рыб и остальных жителей я тебе не могу принести, но могу показать нечто прекрасное.       И после этих слов один из камней окатывает волна, на котором в ту же секунду Чонин видит человека. Юноша, немногим старше его на момент, когда Чонин последний раз был человеком, со смоляными кудрявыми волосами, что улыбается скале и начинает рассказывать про каждый камешек и цветную ракушку. — Вот эта не из моих вод, — он поднимает очередную цветастую раковину, — Однажды мне ее подарила русалка, заплывшая из соседнего моря, в благодарность за то, что я помог ей вернуться домой. Она тогда подружилась с одной из местных стай, и до сих пор иногда заглядывает в мои воды, чтобы повидаться с ними, — Чонин аккуратно наблюдает за тем, как бережно Чан откладывает эту ракушку, набирая в ладони цветные камни, — а к этим камням меня привел осьминог, он так ярко жестикулировал, рассказывая об их красоте. Их в том месте тысячи! — глаза Чана загораются, словно у мальчишки, и Чонин чувствует, как что-то в нем трескается, — А вот это я достал из глубокой пещеры, где не живут крупные рыбы, зато живут крупные моллюски… — лицо его выражает детскую непосредственность, когда он держит раковину, которая больше его головы.       Чан просидел с ним тогда весь день, рассказывая о каждом камешке, обещая привести когда-нибудь сюда стаю русалок, чтобы они показали Чонину еще больше прекрасного, что у них есть. Но Чонин не помнит из того дня ни одного слова, зато помнит теперь каждую деталь нового лица.       С тех пор Чан стал приходить чаще, оборачиваясь в человеческую плоть и сидя на камнях. Острые пики больше не казались ему опасными, а некогда мрачная скала красиво блестела в солнечных лучах.       Однажды в один из таких дней, когда Чан хвастался о том, как обогнал ту самую стаю русалок на перегонки против течения, Чонин подумал о том, что хотел бы сидеть вместе с ним на камне и решил спросить: — Как ты это делаешь? — О чем ты? — Тело. Как ты становишься из плоти и крови? Научи меня.       Чан замер, обдумывая что-то, прекращая свой рассказ. А после спросил: — Я думал, что ты не доверяешь мне, поэтому не показываешься. — Я просто не знаю, как.       Дух Моря решил не обращать внимание Чонина на том, что тот не стал соглашаться с недоверием к нему, он лишь слегка улыбнулся этой мысли. — Твое тело. Оно нужно для этого. Ты знаешь, где оно? — Чан знал. Все это время знал, но решил, что дождется, когда Чонин сам ему поведает свою историю. — Знаю. Но я… Я не хочу так… Не хочу выглядеть, как я. Так ты выглядел раньше, да? Но я не помню, как выглядел сам, но помню, что из-за этого я умер.       Речь его была сбивчива, полна переживаний, и Чан не стал настаивать. — Человеческий облик ты можешь обрести только из своего первоначального тела… — Чан на мгновение задумался и поник, а после вскинул голову, словно что-то вспомнил: — Но ты можешь обращаться в животных, обитающих у тебя! — А я смогу с тобой говорить?       Чан снова улыбается своим мыслям, заставляющим разливаться тепло в его душе. Но вместо ответа он соскальзывает с камня, обращаясь пеной морской, а после на камень очень неуклюже взбирается черепаха. Чонин, до этого немного приунывший, внезапно прыскает от смеха, когда она сваливается обратно в воду, на что Чан чертыхается и ворчит. Со второй попытки у него выходит, и он вытягивает черепашью голову, словно пытается увидеть бесплотного Чонина. — Я могу обращаться только в морских существ, но ты ведь меня сейчас слышишь? — рот черепахи не открывается, а голос Чана звучит точно так же, как когда он общается без тела, словно он одновременно везде. — Слышу. Ты такой неуклюжий… — Хэй! Здесь слишком мелко, чтобы я мог обратиться в касатку или кальмара, а проверить как-то нужно было…       Камень окатывает волна, и Дух Моря снова сидит на нем в обличии человеческого юноши. Льняная рубаха его насквозь промокла, на что Чонин очень старается не обращать внимание. — Научишь меня? — в голосе сквозят предвкушение и надежда. — Я постараюсь! Но… на самом деле… — Чан задумывается, подбирая слова, — Тебе нужно стать тем, кем ты переродился – защитником. Животные должны доверять тебе.       Чонин заметно поникает, не отвечая какое-то время и обдумывая, как вместо того, чтобы защищать, он разрушил это место. Как он может восстановить все то, что здесь когда-то было? Животные начали выходить из леса вновь, но они пугаются и бегут обратно, стоит им почувствовать Дух Скалы. Чонин хочет сидеть на камнях рядом с Чаном, ему очень хотелось бы его коснуться, но на вершину скалы он ни за что не поднимется. Так что выход остается один: — Чан, ты… поможешь мне? — “стать лучше” повисает в воздухе, но оба будто слышат полную фразу. — Я что-нибудь придумаю, хорошо?       И Чан сдержал свое обещание, прося о помощи своих друзей: Ветер, Солнце и Луну, которые в свою очередь обращались к свои друзьям.       Так Ветер своими мощными порывами раздул пепел в чахлом лесу, научив Чонина управляться с ветряными потоками, разгоняя их и направляя, как когда-то учил Чана, чтобы тот мог создавать волны, помогая своему внутреннему течению. После Ветер привел Облака, сгущающиеся в тяжелые тучи, чтобы несколько смен Лун проливать засохшую землю, пока днем ее прогревали лучи Солнца. Чонину они очень понравились: своенравные, громкие, но очень добрые, помогающие ему просто потому что их попросил Чан. Ветер даже как-то принес с собой семена из соседнего леса, чертыхаясь по пути и рассыпая их в подготовленную землю, а Облака помогли наполнить пресное озеро в глубине леса, куда теперь смог пройти и сам Чонин.       Мох и трава начали затягивать черную каменистую Скалу, но до ее вершины они не доходили. Но лес начал восстанавливаться, деревья корнями перебрались на прежнее место, птицы начинали слетаться обратно, а животные плодиться, робко выходя из леса, желая погреться в солнечных лучах. Понемногу Скала начала преображаться и оживать.       Преображаться начал и сам Чонин, что заставляло сердце Чана трепетать. Голос его становился все радостнее, а новые умения вдохновляли его: он научился закручивать воздух в мелкие ветряные порывы, поднимая опавшие листья и играясь с ними – Чан пару раз заставал это, когда возвращался к нему, но не сообщал о своем присутствии еще пару минут, наблюдая за лиственными узорами в воздухе. Дух Скалы каждый раз ругался и не всерьез начинал ругаться на Духа Моря, но тот лишь смеялся звонко, обращаясь в человеческом теле.       Так дни сменяли ночи, а ночи дни, пока шаткая гармония возвращалась в это место. Черный пик Скалы все так же тревожил Чана, но он не позволял себе спрашивать об этом, понимая, что всему свое время. И на одном из рассветов настало время, когда Дух Моря начал долго и упорно учить, помогать и поддерживать Духа Скалы: — Ты должен понимать их. Как они рождаются, живут и умирают. Что ест каждое из животных, чего боится и чему радуется. Ты должен стать не просто их защитником, а их частью, понимаешь?       Чонин не понимал, но очень старался. Уйму времени проводил в лесу, наблюдая за животными, а после научился с ними общаться, понимать, что им нужно и чего они хотят. — Представь, что ты закрыл глаза, Чонин. А теперь подумай о том, каким животным ты хочешь обратиться, кто ближе всего для тебя сейчас? Представь, как медленно ты ступаешь лапами по земле, как видишь его глазами, как вдыхаешь воздух.       Ни одну смену Солнца и Луны пришлось переждать, прежде чем Чан увидел, как мягко и осторожно ступая по скалистому берегу, к нему спустился невероятной красоты лис с лоснящейся шерстью.       И долго они сидели на камнях рядом друг с другом, наблюдая за горизонтом. Говорили и молчали, молчали и вновь говорили. И впервые Чонин ощутил, что больше не одинок. И вместо мелодии, сквозящей отчаянием, рождались новые песни, протяжные и нежные. Чонин пел для него, и песни его рассказывали об ушедшем одиночестве, о безмерной привязанности и благодарности, о счастье и о… волнах, что одинаково красиво блестели в солнечном и лунном свете. В такие моменты Чан замирал, а все вокруг больше не имело значения. — Луна и Солнце… — однажды Чонин в облике лиса решился спросить, — Они так красивы и добры, но почему я чувствую в них печаль?       Чан вздохнул глубоко и улыбнулся тоскующей улыбкой: — Когда-то Луна и Солнце сияли вместе на небе, но ночью было слишком темно, а света звезд было недостаточно. И тогда Природа решила разделить их. С тех пор Луна освещает путь для всех ночью, а Солнце – днем. Они… словно одно целое, понимаешь? — Чан поднимает голову, наблюдая за Луной, ярко сияющей в небе, — Они и по сей день любят друг друга, но не могут более быть вместе, от того и тоскуют, — он переводит взгляд на лиса, что смотрит вдаль, а в глазах его отражается яркий бледно-желтый круг. — Откуда ты знаешь, что они все еще любят друг друга? — голос тихий, а глаза не моргают, он даже не смеет пошевелиться, смотря в одну точку – на Луну. — Я вижу это. И чувствую. — Ты веришь в то, что любовь существует? — Верю. Лис поворачивает голову, наконец обращая свой взгляд на Чана. — Ты когда-нибудь любил? — наклонив голову, он смешно дергает ушами.       И Чан не находится с ответом сразу. Он не помнит, любил ли кого-то в прошлой жизни и не понимает, любит ли сейчас. — Я бы хотел полюбить однажды.       Лис вновь отворачивается, смотря на море и больше не произносит в ту ночь ни слова.       Однажды, ворча и смешно фыркая, Чонин в образе лисицы впервые прилег головой на колени Чана, так и оставшись там лежать на долгие часы: — Ты ужасно мокрый.       Дух Моря лишь посмеялся тихо, но ничего не сказал, побоявшись спугнуть, но спустя время набрался смелости и впутал свою руку в мягкую и теплую шерсть. Чонин ничего не сказал, слушая тихое мычание Чана, который начал напевать одну из песен моряков. — О чем эта песня? — О моряке, что скучает по своим детям и жене, считая дни, когда сможет вернуться домой. Он считает каждый рассветный луч Солнца, вспоминая, как его семья провожала его в плавание. Это придает ему сил каждый день – воспоминания о них. — Разве это не ложь? — О чем ты? — Что он скучает по ним, — Чонин сел, не понимающе наклоняя голову в бок, — Разве мужья и правда скучают по своим семьям и любят жен? По мне так это большая ложь, — Он вновь ложится обратно на колени, не двигаясь и пребывая где-то в своих мыслях. — Мой отец любил мою мать и нас. Я это знаю, — Чан немного опешил от перемены в настроении Чонина, но безуспешно старался понять, о чем тот ему говорит. — Я не верю, Чан, что люди способны любить и быть верными.       В ту ночь они молча сидели рядом, каждый думая о своем.

А я жду спасения

Я жду свидания

И искупления

За свое отчаяние

Рубеж Веков - Душечка

      Однажды, собирая самые красивые и сверкающие ракушки, Дух Моря чувствует что-то неладное. Он ощущает ужасную злость, тоску и страх. Но чувства не его. И он мчится к скалистому берегу, бросая все ракушки, что так долго и скрупулезно отбирал.       Скала вновь выглядит черной, море вокруг бушует, а по пояс в воде стоит человек. Чан так давно не видел людей в этих местах, что сначала опешил, а после заметил лиса, что прятался в кустах, ощетинившись. Человек медленно шел дальше а море. — Чонин? — Дух Моря в панике пытается вывести человека обратно на берег, но тот его не слышит.       Он пробует еще раз: — Чонин, что происходит? — в ответ он видит лишь взгляд, полный боли и страха.       Мужчина зашел в воду по грудь. — Пожалуйста, Чонин! Это ты его держишь? — он пытается сдвинуть мужчину с места, но ничего не выходит, — Отпусти его, прошу! — в его голосе читается паника.       И Чонин чувствует теперь не только свой страх, он чувствует нарастающую панику, он чувствует, как Чан переживает за него, за самого Чонина. И он отступает, от страха скрываясь на скале, боясь показаться Чану на глаза. Он не знает, куда бежать, поэтому бежит туда, куда его тянет с самого момента перерождения. Туда, где все еще не растет трава – на вершину Скалы.       Мужчину Чан выводит на берег, наблюдая за тем, как тот в панике бросается в неизвестном направлении. Чонина нигде нет. Он зовет его и зовет, но Чонин не отвечает, а страх и печаль в груди растут все сильнее. Он теряется, мечется у берега и продолжает звать. Его беспокоит то, что произошло, но еще больше беспокоит то, что Чонина нигде нет. От переживаний Море начинает бушевать еще сильнее, захлестывая волнами прибрежную Скалу, грозясь взлететь выше нее. Чан, вместе с каплями волн прыгает по выступам скалы, взбирается по уступам, не прекращая звать.       Луна с печалью за ним наблюдает, вызывая прилив и прося Ветер о помощи. Волны становятся все мощнее и больше, позволяя Чану взбираться все выше и выше.       И впервые Чан взбирается так высоко, оказываясь на черном пике в образе человека, с паникой и страхом в груди. Лис сидит около черного камня, роняя слезы. — Как ты смог забраться сюда? — голос печальный и дрожит. — Я не знаю, но разве это важно? — Чан осторожно и медленно идет к лису, пока волны за его спиной продолжают биться о скалы, — Что случилось, Чонин? Что этот человек делал в моих водах? — он опускается на колени рядом, стараясь заглянуть в глаза, — Почему ты сбежал сюда? — Этот человек… Чан, он был так похож, что я не смог себя контролировать, понимаешь? — Чан не понимал, но в груди ощущал ужасную боль. Не свою. — На кого он был похож, Чонин?       Дух Скалы привычно замолкает, понурив голову, заставляя разлетаться душу осколками. Чан не выдерживает, и впервые притягивает лиса к себе, обнимая и закрывая собой. Он просит его рассказать, поделиться, что того так гложет. Просит довериться, подпустить ближе, раскрыть свою душу и впустить в самое сердце.       Объятие, теплое прикосновение и отчаянный шепот заставляют Чонина замереть в своих слезах, а сердце забиться ужасно громко. Не отстраняясь, тихим, лишенным какой-либо жизни голосом он подпускает Чана ближе: — Этот камень, здесь, на вершине – это мои останки. Меня сожгли заживо, назвав колдуном, но дождь не дал мне сгореть дотла, а ветер не разнес мой прах, — и голос его начинает дрожать, — Я не был колдуном, Чан. Всего лишь травником и лекарем. И ни кому не мешал, но внешне был красив на зависть многим. Они считали, что мне все достается просто так, распускали слухи и сплетни, но все равно приходили, когда я был им нужен. И я никогда им не отказывал, — он замолкает, собираясь с мыслями, сосредотачиваясь на теплой руке в своей шерсти, — Сын старосты деревни, женатый и всеми любимый, однажды зашел в мой дом, пока я спал. Я отказал ему накануне во встречах, и он решил взять, как он считал, свое. Он взял меня с силой. Я не смог ему сопротивляться, он был гораздо сильнее... А утром он обвинил меня в том, что я его приворожил… Меня сожгли в тот же день, никто не хотел верить моим словам. Когда я обернулся Духом, они все уже давно прожили свои жизни и умерли, и тогда я сжег всех их потомков. Я жег их земли, я жег их скот, я жег лес, который их кормил.       Ребра Чана словно выламывает, а сердце вынимают, и все, что он может сделать – это обнять крепче, прижать сильнее. — Я медленно убивал сам себя, пока однажды не появилось существо, подобное мне. Он назвался Духом Моря и был таким наглым, знаешь, — Чонин издает не то всхлип, не то смешок, — Все говорил со мной и не уходил от берега днями. А когда я его прогнал, он все равно вернулся и больше не ушел. Он терпеливо ждал, помогал восстановиться моим землям, и успокаивал мою мечущуюся душу. Но я подвел его. Так сильно подвел, — голос надрывается, срываясь на тихие рыдания. — Почему ты считаешь, что подвел его? — Чан уже не понимает, чьи эмоций он чувствует, поддаваясь печали. — Он так старался для меня все это время, а я не смог сдержать себя, — Чонин чувствует, как не может сдержать слез, — Этот человек… он ведь просто случайно забрел, но я почувствовал такой страх, а после сильную злость. Мне так жаль, Чан, так жаль, что я подвел тебя. — Ты не подвел меня, — волны продолжают бушевать где-то позади них, а ветер раздувает капли и листья, перемешивая их между собой, — Ты ведь услышал меня и отпустил того человека. — Но если бы тебя не было рядом? — Но я здесь. И я не собираюсь уходить, Чонин. Мне жаль, что с тобой произошло все это. Ты хороший человек, я знаю, я чувствую это. И я буду помогать тебе столько, сколько потребуется, я буду вечность сидеть у берега с тобой, я буду вечность ждать тебя, Чонин. — Я верю тебе.       Ветер усиливается вокруг обнявших друг друга фигур, но Чан слышит лишь тихие всхлипы у своего уха и ощущает, как за его спину цепляются руки, обнимая и прижимая ближе к себе. А под руками больше не чувствуется шерсть, только пальцы утопают в рыжих волосах.       Чонин сжимает широкую спину в своих объятиях, вдыхает морской запах полной грудью и ощущает тепло всем телом. Понимая, что обратился в свое тело, он отстраняется в испуге, смотря в темные глаза напротив. Но вместо удивления или страха он видит, как те наполняются слезами, разглядывая его заплаканное лицо, как глаза блестят от пробивающихся сквозь тучи лучей солнца. Чан смотрит на него, словно тот самая красивая ракушка с морского дна, словно он самый первый солнечный луч после долгого сна, словно он поток ветра в жаркий день или дождь после долгой засухи. — Спасибо, что доверился мне, — Чан берет его руки в свои, счастливо рассматривая покрасневшее щеками лицо, а после слышит грохот и плеск.       То были острые пики прибрежной Скалы, что падали в Море, разбиваясь на камни. Доверившись Духу Моря в своей душе, приняв его близким сердцу, Дух Скалы скинул шипы, которыми отгородился когда-то, позволяя себе чувствовать вновь.       Луна сменяла Солнце, а Солнце сменяло Луну, но Чан не прекращал возвращаться к Чонину, порой задерживаясь на дни, любуясь, пока тот закрывал ладонями в смущении дорогое сердцу лицо. Чонин теперь мог входить в воду, а Чан выходить на скалистый берег, хоть далеко они и не могли пройти. А чувства их переплетались друг с другом и крепли с каждым днем. Однажды Дух Моря решил расспросить об этом Луну, и она дала ответ: их души сплетались вместе с тем, как их чувства крепли друг к другу, что позволило им быть ближе физически, не ограничиваясь вверенной им территорией. Чан тогда раскраснелся, словно он вновь человеческий юноша, поблагодарив Луну.       Как-то, на одном из рассветов он сидел на берегу, наблюдая за цветущей Скалой, обдуваемой ветром и окруженной щебетанием птиц. В руках он держал что-то, что переливалось и сверкало в рассветных лучах. И как обычно, ступая по извилистой тропе, к нему спускался Чонин, необычайно радостный и возбужденный, держа что-то за своей спиной.       Сердце пропускает удар, а руки перебирают цветастые камни. — Ты пришел! — улыбка так часто теперь освещала прекрасное лицо, каждый раз заставляя Чана теряться. — Как и всегда, — уши продолжала заливать краска каждую их встречу с тех пор, как Чонин начал выходить к нему человеком.       Чонин тер собственное ухо, замечая это, отводил глаза и улыбался. А после обязательно язвил, заставляя Чана смеяться. — У меня для тебя кое-что есть, — впервые Чонин решил что-то подарить, потому одновременно пребывал в радостном и тревожном состоянии. Сердце его требовало порадовать Чана, заполошно стуча под ребрами.       Он достает из-за спины пышный венок, обрамленный различными цветами и травами, маленькими ветками и еще нераскрывшимися бутонами. — Не думаю, что он проживет долго, но мне хотелось его сделать для тебя. Позволишь? — он поднимает венок повыше, когда Чан наклоняет голову, позволяя положить его на высохшие мягкие кудри. — Он очень красив, спасибо тебе, — свисающие травы прикрывают уши Чана, за что он безмерно им благодарен.       Он снимает его на секунду, рассматривая, а после надевает на свою голову вновь. На сердце теплеет от мысли, что Чонин сделал ему подарок, а в мыслях проскальзывает мысль, что он обязан его сохранить. — У меня тоже для тебя кое-что есть, — Чонин наблюдает за тем, как Чан расправляет ожерелье из камней и ракушек в своих руках, протягивая его к шее Чонина.       Он позволяет надеть его на себя, разглядывая разноцветные блики, что отражаются на взволнованном лице напротив. — Ты сделал это сам? Так красиво, — последнюю фразу Чонин произносит, смотря совершенно не на ожерелье, но на блики от него, что застревают в волосах и цветах. — Да, но… на самом деле мне помогали. Я хотел смастерить что-то, что обязательно тебе понравится, но я не самый искусный в этих делах мастер. Мне пришлось выслушать столько ворчания в свой адрес от русалки, что помогала мне, — он смеется, заражая этим смехом Чонина, чей голос переливается колокольчиками, разливаясь над Морем.       Они молчат какое-то время, рассматривая друг друга, думая каждый о своем. В какой-то момент Чонин решает сказать то, о чем думал уже давно: — Этото венок… В моей деревне такие венки юноши дарили девушкам в праздник Леса, заявляя о своих намерениях и чувствах, — глаза поднять страшно, а руки непроизвольно тянутся к сияющим камешкам на шее, — Ты стал мне очень дорог, Чан.       Он поднимает глаза, боясь не увидеть в них взаимности, но видит лишь безграничное счастье и самую яркую улыбку, что он когда-либо видел. Чан берет его руки в свои, наклоняясь ближе, приближаясь лицом к лицу. Сердце замирает, но венок соскальзывает тому на глаза, заставляя Чонина рассмеяться и поправить его, не убирая рук с лица, с улыбкой самостоятельно поддаваясь вперед. Нежный поцелуй связывает их души воедино, а счастье и любовь наполняют все их существо.       Шипы Чонина были навечно похоронены в глубоких водах Чана.