the look of love

Глаза не лгут. Он прекрасно понимает это. Понимает и не скрывает своих влюбленных. Кофейные зерна тонут в чувствах, сияют от чего-то нервно-теплого, заполняющего грудную клетку, мозг, мысли. Первая встреча — случайность. Вторая встреча — совпадение. Третья встреча — судьба. А Джисон всегда и самой нежной любовью обнимал цифру три. И немного также — судьбу. Почти сбивает его с ног на остановке и виновато влюбляется. Джисон не умеет любить, не знает, что такое любовь и не разбирается в своих чувствах, но эта глупая случайность выглядит как кусочки имбирного печенья внутри белого шоколада, как зеленый чай без сахара, как горящие вишней щёки. Щёки сбитого с толку и с ног Джисона. — Извини, случайно споткнулся. — Обо что? — Ты красивый. Джисон честен. Неизвестно только, с собой или с этой самой случайностью, но эффективно. Случайность улыбается и быстро исчезает в потоке нетерпеливых. Как сонная галлюцинация или очень неосторожный призрак. Как если бы его вообще тут не оказалось. А Джисон уже хочет подарить ему вечность. И зеленый чай. Только именно этого почему-то кажется мало. И всего в этом мире становится как-то мало. И тесно. И не настолько случайно, как хочется. В последнюю секунду вбегает в вагон, боясь оставить колючий шарф где-то между дверьми и платформой. Шарф в порядке, Джисон — не до конца. Отходит дальше, проплывает мимо людей. Их много самых разных, но нет одного. Его всегда нет. Из-за чего мир Джисона как огромный пазл, в котором изначально не хватает одной маленькой, довольно важной детали — центральной. Она заполняется — временно, короткими увлечениями, и быстро опустошается, иссыхает. Но это не так критично, потому что можно привыкнуть. И к отсутствию, и к попыткам заменить на что-то новое, заведомо туда неподходящее. Главное при этом — не потерять то, что уже собрано. Не потерять самого себя. Остальное обязательно найдется. Наверное. Джисон шмыгает носом, закрученный в шарф лунного цвета. Любви хочется страшно, быть любимым — еще сильнее. Он двигается к свободному месту, теряет крошки неокрепшей влюбленности и случайно стукается коленкой с кем-то определенно уже знакомым. И запах имбирного печенья говорит хрустящим голосом: — Случайно..? — …зацепил. Извини. — Розы любишь? — достает из складок плаща одну большую, желтую, протягивает вперед. Джисон демонстративно чихает. — Люблю, — отталкивает чужую розу вместе с чужими чувствами, сам того не замечая, — Они меня не особо. — Аллергия? — случайность прячет цветок где-то под сердцем. — На пыльцу. И на людей. Немного. — У меня сухие есть, — думает, — Цветы. Не люди. — Тоже пойдет, — Джисон смеется, пропитывает сахарным смехом паутинки шарфа, — Гербарий? — Он самый. В сухих цветах нет пыльцы, — смотрит в глаза и так уверенно, что сердце неосторожно ёкает, — Только воспоминания и жидкий клей. Но это не точно. — Покажешь? — само вырывается. — Покажу, — гордо. И все уже не такое черно-белое и потерянное, каким Джисон видел это раньше. Оно разливается красками — в большинстве своем, желтыми, — и кусает влюбленное сердце. Случайность не боится зимы, пахнет Рождеством и прячет розы внутри ночного плаща. Этого достаточно, чтобы доверить ему свой поцарапанный мир, болтливое сердце и любовь. Такую простую и удивительно случайную. Он снова уходит, оставляет визитку с номером — то ли чужой компании, то ли своим — и немного счастья. Такого, которое оседает на дно чайной кружки вместе с сахаром. На картонке светится имя — Ли Минхо. Джисон скользит по ней пальцами, улыбается в пустоту и просто надеется. На гербарий и третью встречу. Шарф больно пахнет розами. Джисон снова чихает и снова влюбляется. До его остановки долго, а сойти хочется здесь, остановить мир и мысли, поймать и посадить рядом случайность. И пусть его душит аллергия, только бы Минхо ещё раз вывернул желтую розу из кармашка своего сердца и отдал её Джисону. Очень глупо. Даже жертвенно. Фонари, люди, двери. Они мелькают, мелькают, мелькают. И остаются в памяти каким-то кляксово-нелепым разводом, утекая в прошлое, очевидно, лучшее для настоящего и непредсказуемо шаткое для будущего. Город живет чем-то свежим и зимним, делится ожиданием и трепетом. Очень хрупким — как ладошки звездообразных снежинок, которые летят и летят в самом неизвестном им направлении. Витрины успешно расцелованы приближающимся Рождеством, дороги обсыпаны мягким снегом. Он разрывает небо и крошится бесконечно на сырую землю этими маленькими белыми звёздами, легко дотрагивается до горячей кожи и ярко плавится — то ли от её нежности, то ли от сладкой любви. Лампочка над головой щёлкает звонко, но там глухо. Зато в сердце очень шумно. Настолько, что приятно и вполне достаточно, чтобы посмотреть в карамельные глаза напротив и расплыться в улыбке. — И вот опять, — говорит неспешно и ровно, относительно тихо, но глупое сердце слушает только его — имбирную случайность, утонувшую в пушистом снеге словно во млечном пути. Минхо ощущается как невыносимо приторный глинтвейн, как искрящиеся звёзды-снежинки, как по-доброму колючий шарф. До безобразия цветастый, до правильного согревающий. — Это называется судьба, — Джисон мечтательно сообщает. — Это называется метро, — Минхо обламывает и радуется как-то по-кошачьи. Уверенно покидает станцию, уходит в своём направлении — в котором всегда нельзя будет идти Джисону. Как и пустым снежинкам выборочно падать в свою собственную бездну. Было бы нельзя. Если бы шарф не застрял в чужом сердце. И любовь не сплела мизинцы строго желтой нитью. «Ты мой жёлтый.» Джисон невольно сбегает за ним. Ветер въедается в каштановые волосы, мороз сдавливает красные ладони без перчаток, а внутри, где-то в районе лёгких, прорастает желтая роза. Возможно, с ней что-то большее. Возможно, любовь. Мысли наседают друг на друга и на самого Джисона с такой скоростью и силой, что он мягко врезается в чужую спину. Запах роз и имбирного печенья раскалывает их все, оставляет звенящее спокойствие и невесомую безопасность. — Хочешь... — отлепляется от плаща, устанавливает адекватное расстояние и прячется в воротнике тёмной куртки, — встретим Рождество вместе? — Я тебя не знаю, — Минхо отвечает резко и, вообще-то, по факту, но сам же оборачивается и не уходит, внимательно слушает. Ждёт. Джисон из-за этого оживляется, плавно приближается. Руки красные от холода, щёки — от любви. — Мы точно уже пересекались... — Несколько минут назад? — Или несколько вселенных назад? — вот так легко. Жмурится из-за слишком агрессивного ветра и сухого молчания, — Холодно. — Тогда пойдем греться. Минхо смеётся сладко и непринужденно. Сердце спотыкается и начинает биться сильнее. От смеха или от протянутой руки — Джисон не понимает, и вовсе не хочет. Следует указаниям любви, хватается за возможность добить несчастный пазл той самой недостающей крошечной деталью, которая ведёт его сейчас к себе и много говорит о желтом цвете и не намного меньше — о розах. Всё это ново и глупо, но как будто очень необходимо — шагать рядом, греть руки в его карманах и улыбаться на каждое слово. Глупо, потому что они всего-навсего две случайные души, никак не соединенные между собой и отчего-то сильно тянущиеся друг к другу. Может, виной тому Рождество. Может, шарф. Тёплый, как первая случайная любовь. Джисон не знает любви, но знает одно. Первая любовь — не о первой близости. Не о первых поцелуях. Не о первом шаге. Первая любовь — о розах, о желании жить, о собранных пазлах. Первая любовь — та, которая согревает душу и дотрагивается до самого сердца. Случайная, спонтанная, сваливается на голову как первый снег и тает внутри сердца липким медом. Первая и настоящая. Не угадаешь, единственная ли, но в моменте до безумия очаровывающая. Минхо — третий, который, кажется, первый, потому что сильно случайный. Сушеные цветы действительно приятнее, чем сушеные люди, хотя вторых Джисон никогда в своей жизни не видел, но почему-то очень уверен. И пыльцой они не кидаются, не плюются ядом и плохими словами. Только шелестят загадкой и засыпаны сахарной пудрой. И зелёный чай впервые неожиданно насыщенный и сладкий, что хочется прилипнуть. Непонятно только, к чаю или к тому, кто его приготовил. А он сейчас совсем другой. Минхо крутится между пыльными полочками, упаковками с ягодно-мятным чаем и фарфоровыми кружками. В волосах его, кажется, запуталась та же сахарная пудра. Или прячутся остатки снега, смешанные с кусочками любви. Настолько Минхо домашний, что Джисон, увлечённый рождественским чудом, ещё раз влюбляется в него. Так быстро и непредсказуемо, как умеет только он. А потом ещё раз. И ещё... И ровно столько, сколько ему никогда не сосчитать. Считать и не нужно. Можно просто влюбляться и любить. Чужая квартира кажется пустой и потерянной. Дух праздника уставший и сонный стекает на пол растаявшими снежными звёздами и остается где-то внутри карамельного чая. Одиноко. Минхо привык. Пытался завести кота, но тот неожиданно для всех сбежал и не оставил даже корма в кормушке. А теперь на диване дышит что-то крупнее обычного кота, но такое же пушистое и убивающее свирепое одиночество одним своим влюблённым взглядом. Хочется смеяться. И рассыпать сахар. Чтобы было очень сладко и влюблённо. Минхо слишком осторожно подходит к понятию любви. Поэтому до сих пор не может понять, как так неосознанно смог влюбиться в кого-то невероятно случайного. Пытается услышать сердце, которое гремит чувствами, призвать на помощь мозг, который перегружен мыслями, успокоить самого себя, но все рушится из-за глупых влюбленных глаз. Сумасшествие. На удивление, приятное. Он никогда не выделял Рождество как что-то особенное, требующее некоего внимания. Оно просто было в его жизни как остывший кофе в шесть утра, как следы кошачьей шерсти на волнистом ковре, как мимолетная любовь ко всему и ничему одновременно. Это нормально и оставалось неотъемлемой частью его жизни до случайного «сейчас». Сейчас Рождество пахнет мандариновым чизкейком, карамельно-медовым чаем и влюбленностью в глупое-глупое. И очень хочется оставить это таким, сделать новой составляющей его существования. Обозначить как смысл всего и любить, любить, любить. — Странно, — шепчет Джисон, обращённый к наполненной чаем и сухоцветами кружке. Мороз соскальзывает с кончиков пальцев и теряется в объятиях теплого пара. — Есть такое, — кивает Минхо. Садится напротив и глазами бегает по волнистым волосам Джисона. — Веришь в любовь с первого взгляда? — Скорее, нет, — скорее, ложь. А глаза не лгут. Только любят.