Better

Этот Мэтт был таким же, как Сэм — тоже вместо лжи, которая спасла бы их всех, выбрал горькую правду. Вместо того, чтобы сказать то, что хотел услышать отец, он высказал свое мнение, разительно отличавшееся от чужого. Что ж, не было ничего удивительного в том, что в итоге он ошибся: ведь отец Мэтта всё-таки был похож на Джона Винчестера, как намекнул Сэм при встрече на какой-то вечеринке по случаю… По случаю не столь важному, чтобы Дин о нём помнил. А потому этот мужчина, похожий якобы на Джона, и разозлился, стоило с уст его сына сорваться очередной «чуши», о которой он и слышать не хотел («ничего не напоминает, Сэмми?») Сэм постоянно твердил о том, какой же их отец плохой, как будто знал его лучше всех. Как будто не он последние четыре года только и делал то, что шел против всего, чему учил их отец… Но это не так — именно Дин оставался с ним все это время, все эти четыре ебаных года, проведенных наедине с отцом, который… Который не позволял им разделяться больше, чем на три дня — ни разу не было такого, что он пропадал… Ну, почти не бывало. Но это было неважно. Важно было то, что они столкнулись с такой же (якобы) семьёй — с отцом-тираном («заткнись, Сэмми») и сыном-изгоем («да, Сэмми, ты ведь был таким же, ага, конечно…»). И Сэм — ты, Сэм! — в самом деле предложил этому мальчишке рассказать своему отцу правду, пусть он же и сравнивал этого мужчину с их стариканом? Разумеется, Дин сразу понял: если Мэтт расскажет все отцу, тот посчитает его сумасшедшим. Так же, как их отец разозлился бы, посчитав их желание быть нормальными «бредом несусветным». Хотя не то чтобы. Дин. Хотел. Быть. «Нормальным». Его попросту этому не учили — так и как бы он стал тем, кем никогда не был? Как он мог стать кем-то, кем отец не разрешал ему быть? О да, Сэм все ещё верил в то, что мужчина, похожий на их отца, стал бы слушать своего сына. «Очнись, Сэмми, нам уже давно не четыре и полгода, чтобы верить в сказки про то, что Джон Винчестер стал бы нас слушать», — вот, что хочет сказать Дин, когда эта несусветная чушь про «расскажи отцу правду, в которою он не верит и о которой он даже слышать не желает» слетает с уст его брата. Как будто Джон Винчестер — их вроде бы отец, но скорее «наставник» и «командир», не более, — стал бы им доверять. Разумеется, Дин посоветовал сказать человеку, похожему на их отца, только то, во что бы он поверил — не перечить, не пытаться заставить его передумать или поверить в то, о чем он не стал бы слушать. И понятное дело, что именно Дин оказался прав, потому что именно он знал Джона лучше всех, постоянно находясь рядом с ним, слушая его беспрекословно и видя, к чему приводит неповиновение. Неудивительно, что Сэм, считавший себя тем, кто изучил якобы их отца вдоль и поперек — неудивительно, что он проебался, поверив в солдата, который ни одного из них не растил, как своего сына. Но который Сэму позволял чуточку больше — но и этого было недостаточно, чтобы заставить сердце мужа, потерявшего возлюбленную, отказаться от своей цели. От цели, ради которой он готов умереть и, соответственно, убивать тоже. Или даже поставить на тропу войны своих собственных детей, вырастив из них идеальных солдат… Солдат, которые… …которые будут готовы сражаться за него. Вместо него. Которые пройдут через ту же боль — или даже большую — которую он испытал сам. И которые станут то ли рыцарями на белых лошадях, то ли одними из Ангелов Божих, то ли… Защитниками слабых? Но нет, неважно. Джон Винчестер никогда не видел в них сыновей — только не с того момента, как Дину было уже четыре, а Сэму полгода. Неа, нетушки, точно нет — они были солдатами, а солдаты должны быть… Послушны. И если они решали показать неповиновение? Что ж, этих солдат наказывали — или ставили клеймо дезертиров, игнорируя их и презирая. Знакомая картина, не так ли? Вот она — чистейшая из правд, какая только может существовать. И кто же теперь лучше из них двоих знал своего «отца-деспота», а, Сэмми?