masked without you

Кровь повсюду. На их лицах, на руках, в пропитанных багрянцем рубашках, в липких пятнах на полу. В воздухе стоит густой, металлический запах, проникая в лёгкие, оседая на языке. Кровь уже не горячая, а застывающая, превращающаяся в корку на коже, в ткань, которая теперь никогда не станет прежней. Тэхён чувствует, как тело сдаётся. Боль разрывает каждую клетку, но он не думает о ней. Всё, что он видит — Чонгук. Он лежит рядом, едва дыша, грудь с трудом вздымается. Плечо рваное, губы потрескавшиеся, взгляд мутный. Алая, густая жидкость течёт из пустой глазницы, скатывается по виску, застывает чёрной линией на бледной коже. — Мы сделали это? — шепчет Тэхён, язык едва ворочается. Чонгук усмехается. Горько, кроваво, выдавленно. С хрипом, который звучит так, будто каждое слово даётся ему через боль. Но он всё же усмехается. Тэхён почти не чувствует пальцев, но всё же сжимает его руку. Ему нужно знать, что он здесь. Что он настоящий. Что он ещё жив. Мир расплывается перед глазами, звуки становятся глухими. В висках стучит кровь. Всё вокруг дрожит, но Чонгук рядом. Всё ещё здесь. Всё ещё держится. Но что теперь? Они больше не могут вернуться к прежней жизни. Боль, потери, кровь — всё это теперь их часть. Их прошлое сожрало их, оставив лишь выжженную пустоту. Но Тэхён не жалеет. Потому что он здесь. Потому что они здесь. Потому что, несмотря на всё, несмотря на то, что их сломали, они всё ещё держат друг друга. И это единственное, что имеет значение... Но за ними могут прийти. Этот страх давит на виски, впивается в кожу ледяными иглами. Их следы — кровавый хаос, и теперь они мишени. Их никто не оставит в покое. Всё равно, сейчас… В эту секунду они живы. И это заставляет двигаться дальше. Тэхён чувствует, как его тело почти отказывается подчиняться. Голова тяжёлая, руки дрожат, дыхание рваное. Он поднимает руку, вытирает кровь с лица Чонгука. Бесполезно. Он только размазывает её, оставляя новые пятна, но не может остановиться. Он не может видеть его таким, не может видеть эту ледяную пустоту в его глазу. Чонгук цепляется за его запястье, пальцы слабы, но цепки, как будто если отпустит — исчезнет. Они молчат. Нет нужды в словах. Есть нужда быть. Где-то за стенами шумит мир, но для них он замер. Боль пронизывает каждую клетку, но они не отпускают друг друга. Тэхён чувствует, как его ресницы слипаются от крови и пота. И вдруг этот ужасный, безысходный, кровавый момент ломается. Чонгук вздыхает, уткнувшись лбом в его плечо. И затем… смеётся. Тихо, надрывно, сдавленно. Тэхён чувствует, как напряжение в его теле тоже даёт трещину. Смех Чонгука — это безумие, это адреналин, это истерика, это невозможность осознать, что они ещё живы. И Тэхён смеётся тоже. Смех разрезает воздух. Громкий, сорванный, почти хриплый. Как будто это самое смешное в их жизнях. Как будто это не кровь на полу. Как будто мир не пытался их убить. Как будто они не стоят на грани нового кошмара. Но это также становится той самой точкой невозврата. Они не могут вернуться к тому, что было. Прежние жизни сгорели вместе с теми, кто пал в этой бойне. Их руки в крови — чужой, своей, друг друга. Они перешли черту, и пути назад нет. Тэхён смотрит на Чонгука, на его лицо, на изуродованный глаз, на усталую, истерзанную улыбку. Его сердце стучит медленно, глухо, но он знает, что отныне всё будет иначе. Теперь они либо выберутся вместе… …либо сгорят до конца.

***

Густой воздух, наполненный запахом табака и дождя, медленно проникает в лёгкие. За окном шумит город — далёкий, чужой, будто не настоящий. Свет фар режет ночь, отражаясь в лужах, и превращает улицы в переливающееся полотно из огней. В комнате тихо. Только размеренное дыхание. Только шелест простыней, когда кто-то двигается. Тэхён сидит на краю кровати, держа в руках камеру. Его пальцы легко ложатся на корпус, кончики чуть дрожат — усталость даёт о себе знать. Он смотрит в видоискатель, настраивает фокус. В объективе — Чонгук. Он стоит у окна, полуобнажённый, в одних тёмных брюках. В одной руке сигарета, изогнутые пальцы ловят свет уличных фонарей. На губах играет усталая, ленивая ухмылка, но в глубине глаза — что-то мягкое. Что-то настоящее. Тэхён задерживает дыхание. Щелчок. Чонгук хмурится, бросает на него вялый, но любопытный взгляд. — Ты опять меня фотографируешь? Тэхён улыбается. — Да. Чонгук закатывает глаз, но ничего не говорит. Он не уходит, не отворачивается. Только делает новую затяжку, склонив голову на бок, позволяя Тэхёну поймать ещё один кадр. На этот раз снимок получается идеальным. Даже с повязкой на глазу. На месте, где он должен быть. Время прошло. Они выбрались. Не сразу. Не легко. Но выбрались. Шрамы остались. На коже. Внутри. В глазах. В голосах, когда они иногда срываются на крик во сне. Они не говорят о той ночи. Но они помнят. Чонгук не может жить, как раньше. Его враги всё ещё где-то там, прячутся в тенях, ждут удобного момента. Но теперь у него есть причина выжить. Тэхён больше не прежний. Он больше не мальчишка, который пытался доказать, что не слабый. Теперь он просто человек, который выбрал остаться. Они не обещают друг другу ничего. Жизнь не даёт гарантий. Они не говорят «навсегда». Но когда Чонгук выходит из душа и садится рядом на кровать, Тэхён тянется к нему, его пальцы скользят по влажной коже. И да, у них нет гарантий. Но сейчас есть едва слышно прошептанное «Люблю» Чонгука, приглушенное под волосами Тэхёна, и «Я тебя тоже» в ответ. И этого достаточно. Когда Тэхён теряет себя в снимках, забывает про время, Чонгук подходит сзади, обнимает его, утыкается носом в шею. Он тёплый, тяжёлый. Тэхён замирает. Чуть прикрывает глаза. Выдыхает. И этого достаточно. Щелчок. Чонгук снова смотрит на него, хмурится. — Ты не устанешь меня фотографировать? Тэхён смеётся. — Никогда. Чонгук хмыкает, но снова ничего не говорит. И на этот раз он не возражает.