Малой кровью

Чёрт. Это невозможно. Запыхавшись от длительного бега по переулкам, он хватается рукой за грудь. "Стой! Все равно ведь догоню... Стой, кому говорю!" Крик нарушает покой послеобеденного города - так, что где-то наверху взлетает стайка птиц. Вандер чертыхается: младший товарищ скачет по гнилым доскам как проклятый горный козёл, и ему с его неповоротливой грацией варрана за ним не угнаться. Впрочем - были у этого и свои плюсы. Когда угловатые конечности зацепляются за какой-то выступ на краю пристани, Вандер спешит этим воспользоваться. "Поймал", — удовлетворённый вердикт. "Тебе просто повезло." Силко хмурит сурово лоб. Отворачивается было прочь, но быстро оттаивает, стоит только Вандеру поднять его в воздух. Тощие руки не могут обхватить корпус полностью - и Вандер смеётся, усаживая тушку приятеля себе на колени. Ему в шею ворчат, с явным недовольством от такого неуважения собственной персоне, но он и не думает выпускать. Только крепче к груди прижимает; изо всех сил делая вид, что удержать брыкающееся туловище стоит ему хоть каких-то усилий. Хссссссс... Это что-то новенькое. Он что, правда шипит? Серьёзно, Силко?.. - усмехается Вандер. Пусть старше всего на каких-то пять лет, но уже в свои двенадцать он успел понять, что с этим человеком стоит держать ухо востро. В принципе, когда острые костяшки бьют его прямо по носу, он в этом лишний раз убеждается. В попытке достичь преимущества ответным ударом, он нечаянно задевает свежий шрам на щеке: о чем тут же жалеет. Незаживший толком рубец пестрит всеми оттенками бледно-розового, и Силко под ним взвизгивает от неожиданности. "Чёрт... Прости!" Вандер испуганно отдёргивает руку. Кожа успевает коснуться только мягковато-рыхлого следа побоев, оставленных его собственным отцом в очередном алкогольном бреду. К его достоинству, Силко быстро берёт себя в руки. От него небрежно отмахиваются: "Забудь. Почти не больно." Растрёпанный мальчишка встряхивает головой. Ерошится весь, острыми коленками во все стороны махая, и Вандер не может сдержать ироничного смешка. Силко наконец затихает и умещается в кольце медвежьих конечностей: пушистый и тощий галчонок. Преступно тощий, Вандер бы даже сказал - если бы кто-то надумал его спросить, разумеется. Усевшись на земле поудобней, он цокает насмешливо языком: "Что-то мне подсказывает, тебе стоит чутка набрать массу. Мелочь пузатая." Его друг иронично выпячивает вперед нижнюю губу. Это выглядело бы угрожающе, если бы не смотрелось на насупленной мордочке так забавно, хмыкает Вандер. Силко тем временем вскидывает подбодродок. "Главное - не здесь", — болезненный тычок в бицепс, — "А тут", — важное постукивание костяшкой по собственной черепушке. Вандер ухмыляется. "Даже так?" С ленивым прищуром он сталкивает его со своих колен. С его массой Силко уже летел бы вниз со скоростью, близкой к скорости света - если бы падение не оборвалось уже через какие-то жалкие миллисекунлы. Вандер же не настолько жесток, чтобы так издеваться над младшими... Не сдержав смеха при виде на редкость возмущённого лица, Вандер таки ставит приятеля на ноги. И нравоучительно замечает: "Никогда не стоит недооценивать физическую силу. Когда-нибудь это может сыграть с тобой злую шутку." "Это нечестно", — ему в ответ дуются, — "Я тоже так могу." "Ага, если оппонент будет слеп и глух на все органы осязания. И, может быть, ещё однорук. Так, на всякий случай." С лукавым смешком он бодает товарища лбом в плечо: чтоб не куксился. Это всегда срабатывало. Силко оттаивал настолько же быстро, насколько и вспыхивал подобно заискрившей петарде - и Вандер на секунду замирает, завороженный целой чёртовой Вселенной в глубине чужих зрачков. Силко глядит на него, не моргая. —Есть кое-что посильнее мускулов. Решительность, например. Когда узкие губы кривит едва заметная (такая недетская) усмешка, он смотрит, глядит прямо в серые глаза напротив. Пронзительные и тёмные, они будто высасывают душу, и Вандер замирает, может быть, напуганный, а может, заворожённый, или оцепеневший, или вовсе озадаченный, а может, восхищённый...

***

Силко кидает на него быстрый взгляд, прежде чем отвернуться. —Ты хочешь войны, — он хмурит тонкие свои брови. Поднимает глаза, и этот же взгляд, такой проникновенно-острый, буквально выворачивает наизнанку. Вандер это просто ненавидит. Ненавидит и любит одновременно, ибо один только этот взгляд туманил разум и подчинял себе целые города. И не только их. —Можно подумать, ты её не хочешь, — он усмехается. Оборачивается и без труда выдерживает чёртов взгляд, — Мы слишком долго подыхали как скот в тени их величия. Пора бы уже наконец решить эту проблему, тебе так не кажется? Чирканье спички. Дым, когда человек отбирает у него трубку и делает затяжку. И голос, слегка хриплый от непривычной крепости табака; Силко никогда не курил, но с самого детства изо всех своих тощих силёнок старался ему подражать: —Война никаких проблем не решает. Никогда. Она лишь создаёт новые проблемы, которые затем приходится решать другими средствами. Удивлённый, Вандер приподнимает на этот месседж бровь. —Раньше ты утверждал обратное. —Людям свойственно ошибаться, — пожатие плечами. На него не смотрят, когда бросают в пустоту эти слова. Небрежно, будто озвучивая то, что и так понятно любому скорбному умом идиоту; как типично. Силко просто мажет по нему на мгновение парой серых глаз: таких ярких и парадоксально пронзительных, что Вандер хоть сейчас готов их себе присвоить. Или запечатлеть навсегда в памяти. Прикрыть нежно веки, хрупкую кожицу ногтем сминая, и кончиками пальцев провести по скоплению вен. Неромкий вздох выводит его из ступора. —Война всегда являет собой череду ненужных телодвижений. Это так... Утомляет, — приятель морщит брезгливо нос, — Мне не нужны лишние хлопоты, которые нарастают, как снежный ком, стоит только отдать приказ убивать всех без разбора. А ты не захочешь, чтобы я был этим раздражён. Силко лукаво ухмыляется. Дерзкой, в чём-то мальчишеской ухмылкой, которую Вандер так любил - уже вполне искренне и осознанно. Всегда любил, с самого-самого их первого знакомства; казалось, это единственная черта, которая не утратила со временем своего очарования, заменив младенческую округлость щёк на наждачно-острые скулы. Иногда Вандер действительно скучает по их детским забавам. Стряхнув с лица оцепенение, он хмыкает: —Да. "Злая версия тебя" - как заноза в заднице, бешеный ты хорёк. Мелкий, но противный. Зубастик. Вандер ухмыляется; подколка беззлобна - у них это было в порядке вещей. Силко улыбается ему в ответ. Смеётся даже - и в глазах у него то же лукавое поддразнивание, что и много-много лет назад. Красиво. С трудом подавляя желание взять его за плечо, Вандер лишь сжимает ладонь в кулак. Фыркнув неопределенно, он отбирает у него свою трубку. Обхватывает губами мундштук, такой привычный в мозолистых пальцах, и со свистом выпускает из лёгких воздух. Выползающий клубьями дым сопровождает каждое слово, когда он решает-таки удостоить товарища ответом: —Предположим, я хочу отомстить. Мне казалось, наши желания в этом совпадают. Ты не перестаёшь меня удивлять. В таком случае... Пристальный взгляд. —А ты? Чего хочешь ты? Вандер смотрит. Смотрит, как вспыхивает огнём при этих его словах пепельная радужка. —Свободы. Мира. Будущего, — Силко щурится, облизывает тонкие губы, — Я хочу всё. Дьявольская улыбка пробегает по губам. Вёрткой, неуловимой змеёй - но и этого достаточно, чтоб вспомнить, о чем они говорили несколько недель тому назад. Тогда Вандер по неосмотрительности отмахнулся, решив, что приятель как-то очень странно шутит. Зря. Силко крайне редко шутил; а там, где это всё же проявляло себя, всегда стоило искать долю правды. Бросив на него взгляд, Вандер хмурится. В глазах - ирония. —Ага. Хочешь вести двойную игру. Постучишься в клозет к миротворцам, заключишь перемирие. Подкупишь верхушку - ложью, лестью и угрозами, а что дальше? Вандер не даёт ему вставить ни слова, он подходит на шаг ближе и тычет пальцем в его грудь: —Дальше ты разрушишь надежды всех, кто ещё готов бороться за свою свободу. А после вырвешь гнойник из Совета, как сраный сорняк, — он усмехается, насмешливый, — Ты предашь всех, с кем братался, и всё ради мнимого величия. Я понял. Отличный план, просто замечательный. Лишь сейчас до краешка сознания доходит, насколько саркастично звучал голос. Вот только его это уже не беспокоит. —Скажи только вот что... Он делает еще один шаг. Вглядывается в лицо: —...сможешь потом жить с вечным клеймом изгоя на душе? —А ты - сможешь жить с кровью наивных идиотов на руках, пошедших за тобой прямо в пекло?.. Силко иронично выгибает бровь. Смотрит тем же пристально-насмешливым взглядом, каким умел смотреть только он, и опирается локтями на дощатые перила. Губы кривит еле заметная гримаса чего-то, что Вандер так и не смог распознать - прежде чем голос глухо отдаётся среди безмолвия пирса: —Мы оба видели войну. И мы оба знаем, что её глотка рвёт всех, кому не посчастливилось оказаться в эпицентре урагана. Это не вопрос морали... Это банальное здравомыслие. Молчание осязаемо; настолько, что всё вокруг в радиусе полумили сворачивается в вязкий ком немоты. Совершенно неожиданно, без всякого перехода, на него вдруг обращается пара широко раскрытых глаз. —Я всего лишь хочу сделать всё правильно. У нас общая цель, Вандер. Я точно так же хочу свободы! Силко звучит почти умоляюще. С нотками отчаянного полубезумия даже - хотя не исключено, что последнее Вандеру просто мерещится. Он не успевает возразить, как его вновь прерывают: —Тебе прекрасно известно, что иногда свобода достигается лишь ампутацией рудиментарных органов. Опухолей, которые мешают развиваться всему организму. Рыба всегда гниёт с головы, — брезгливая гримаса, —...если эту голову заменить на нечто... Более подходящее, у нас появится шанс. Хотя бы мизерный, Вандер. Словно в подтверждение слов он сводит вместе указательный и большой пальцы, оставив между ними лишь крохотное пространство - демонстрируя, какое расстояние надо преодолеть на пути к предполагаемому совершенству. На его старшего товарища эти фокусы, впрочем, не производят впечатления уже давно. Кулаки сжимаются; пока несильно, так что он прячет дрожь кистей в широких карманах рабочего комбинезона. —Значит, ты хочешь установить здесь такую же диктатуру. Только уже под своим началом. Прекрасная борьба за свободу, должен признать, — Вандер ухмыляется; отнюдь не по-доброму. Злобно. Всем своим видом выказывая скепсис. Совершенно внезапно - и к его большому недоумению - у него вдруг встают перед самым носом. —Разумеется, лучше вести миллионы на убой, как грёбаный скот, в погоне за фантомными идеалами! Изумлённый, Вандер впервые за всё время знакомства подавляет желание отшатнуться; не просто отшатнуться, а отойти на пару шагов назад - с таким яростным напором насел на него товарищ. Оскаленные зубы всполохом мелькают прямо под самым его лицом. Даже несмотря на значительную разницу в росте (и габаритах) Силко каким-то невероятным, чёрт побери, образом умудрялся заслонять своей тощей фигурой весь белый свет... Вандера это просто поражает. Всегда поражало. Одержимость, мелькнувшая на мгновение в угольно-черных зрачках, уступает место привычной жёсткости. Как по мановению руки, наваждение спадает. Ему в лицо вновь смотрят: досадливым, покорным взглядом. Силко опускает голову. —То, что ты называешь диктатурой - это... Избавление, — он бормочет, устало и будто бы смирившись, — Я смогу избежать лишних жертв. За исключением необходимых. Тех сотен, кому придётся умереть ради того, чтобы жили тысячи. Взмах руки не даёт ему вставить и слова. —Я смогу грамотно распределить наши ресурсы. Это ведь отличает хорошего руководителя от бездарности, хм? — тень решимости на лице, — Первый жертвует многим ради всего. Второй... Второй цепляется за соломинку принципов, губительных для больших свершений. Я готов отказаться от этой соломинки, если позволишь мне такую метафоричность. Вместо нас погибнет кучка уродцев с золотой ложкой во рту... Это лучше, чем смерти наших людей. Это и называется "обойтись малой кровью". Щелчок пальцами. Вандер скрипит зубами, но снова оказывается прерван: —Надо уметь чем-то жертвовать, Вандер. Если это поможет избежать ещё больших жертв... —Силко. —Если это заставит Пилтовер встать на колени... —Силко! Он цепко хватает его за плечо и разворачивает к себе лицом: несильно, но с ощутимой резкостью. Вандер почти уверен, что Силко это заметил. Человек напротив наконец обращает на него взгляд; сбрасывая его руки, встряхивает головой. И заканчивает - сухо, как формально припечатывающий приговор судья: —Я смогу взять на себя за это ответственность. Поверь мне, мы сделаем так, чтобы они умылись кровью. И ей же захлебнулись, — кривая усмешка, —...в трехкратном размере от того, что они сделали с нами. В темно-пепельных бликах радужки Вандер видит одержимость. Мы отомстим. Обязательно отомстим. Но не войной. Силко мрачно улыбается. В глазах - холод. Смертельной инъекцией. Мы пустим яд по их венам, и будем наблюдать, как гниёт изнутри Колосс на глиняных ногах. Дохнет в собственном соку из агонии... Коррупция. Кумовство. Стагнация. Медленная, мучительная смерть, —читается в этих глазах. Спокойный океан на месте зрачков будто пригвождает к месту. —И я смогу найти способ сделать так, чтобы мне никто не мешал. Вандер замирает. В мутновато-серой глади лица он видит равнодушие. Жёсткое и жестокое. Такое, каким оно и должно было быть изначально, минуя переменные и прочую никому не нужную чепуху в виде субстрата эмоций. А еще в этих зрачках ему видится пугающая своей пустотой решимость. Эта была не угроза, нет - решает Вандер. Это просто констатация факта, прямая и беспощадная, как и подобает истинному хозяину положения. Будущему, но всё же. Что-то ему подсказывает, что под "малой кровью" его старый друг имеет в виду не только жертвы среди гражданских Пилтовера. Вандер не считал себя жестоким человеком. Да, он не идеален - но кто ж не без греха, откровенно-то говоря. И сейчас, изо всех сил всматриваясь в спокойную поверхность воды у причала, он прямо-таки физически может чувствовать, как рушатся под напором из чужой ярости принципы. Ещё одна папиросная затяжка. Едкий дым скрывает гримасу, а наркотик, этот чёртов яд, прячет за хриплым кашлем надрывный смех. Он знает его с самого детства. И он знает, на что он способен. На что он может пойти, если того потребует цель... Или то, что его старый друг за неё принял. Руки чуть дрожат, когда пальцы нащупывают кинжал. Вандер незаметно выпускает из лёгких воздух. Механизм запущен. Если крови всё же суждено пролиться - он просто обязан предотворатить катаклизм. И он сделает это раньше, чем его друг сможет разрушить всё, чего они так упорно добивались. Это необходимая жертва. Он просто обязан... Нервный вздох. ...он обязан обойтись малой кровью. —Я не могу позволить тебе это сделать. Пока я жив, власть никогда не будет в твоих руках. "Прости меня. Если сможешь." Он незаметно переносит вес на толчковую ногу. Вынимает нож. Силко глядит на него пару секунд, задумчивый (растерянный? Вряд ли) - а затем кивает. Совсем немного только сжав в остервенении зубы. —Тогда ты умрёшь. Каким бы великолепным притворщиком ни был его лучший друг, скрыть надломленность в голосе не удаётся даже ему. Он не хочет с ним драться - внезапное осознание. Он привязан к нему. Возможно, к единственному из всех людей. И он всё ещё надеется разрешить спор миром. Вандер сглатывает; в горле мерзкой жижей осел ком. Они набрасываются друг на друга одновременно. Совсем как тогда, в ребяческих забавах - только теперь целью стало забрать другого в могилу. Молниеносно Силко выбрасывает вперёд ладонь с кортиком, а после изворотливой лаской ныряет ему под руки. Напрасно - Вандер не зря с самого первого их знакомства говорил, как важно грамотно оценивать физическую силу противника. Мощным броском он опрокидывает товарища на доски, и рука, удушающая медвежья лапа, вдавливает горло в склизскую поверхность пирса. Сквозь пелену боли он видит распахнутый в немом крике рот. В глазах - слёзы. —Ван...дер... Пожалуйста... Силко хрипит. Чувствуя, как что-то влажное и солёное вот-вот грозит прожечь на щеках поганые свои язвы, Вандер сжимает руки сильнее. —Н-не... На... Пр'ш... Прошу... Тонкие пальцы слабо царапают запястье. Его лучший друг, нечто гораздо большее, самое близкое, что когда-либо было в его паршивой жизни, умоляюще таращится ему прямо в глаза. Захлебывается собственной слюной и соплями и плачет. На лице предсмертной маской, какая бывает лишь у покойников и вот-вот отойдущих в мир иной, застыла растерянность: такая детская и наивная в своей непосредственности, что к горлу невольно подкатывает тошнота. Он правда надеется, что он не станет довершать дело до конца. Что он вот-вот отпустит его со смехом - и подаст руку. Как в детстве. В их играх, покрытых многолетней пылью забавах. Вандер ударяет его головой о доски. Обессилевший от неравной борьбы, Силко с глухим стуком роняет голову на пол. Зарычав не то от боли, не то от отчаяния, Вандер в последний раз наотмашь бьёт его по лицу - дождавшись, пока закатятся в беспамятстве глазные яблоки. Разом обмякшее тело быстро выскальзывает из его рук вниз; в недра реки. И так же быстро начинает идти ко дну. Вандер стискивает руками виски. Он очень хочет прижать в последний раз хрупкое тело. Обнять, зарыться всей пятерней в волосы и вдохнуть носом тёплый запах пепла - может быть, взять с трепетом тонкие запястья... Странно отрешённый, он смотрит, как самое дорогое в его жизни исчезает в мутной поверхности водоёма. В глазах темнеет от крови и непролитых слёз. Падая на колени, стискивая изо всех своих сил грудную клетку, он впервые за долгое время по-настоящему рыдает. Может быть, позже ему будет за это стыдно - но не сейчас. Сейчас он лежит там, скрюченный в три погибели, и не может поверить в то, что только что совершил. Он не знает, было ли это решение правильным. Не знает, было ли это решение необходимостью - или прихотью больного мозга, опьяненного алчностью и странной паранойей. Вандер знает лишь то, что никогда не сможет себя за это простить.

***

Когда знакомый голос окликает его по имени, он не может поверить глазам. Он отказывается в это верить. Он не хочет, чтобы это было правдой. Или все же хочет? —Здравствуй, Вандер. Сердце пропускает удар. —Силко. Дыхание на секунду сбивается, прежде чем его удаётся вернуть в привычный для человека ритм. Вандер внимательно вглядывается в вырисовывающийся силуэт фигуры; настолько худощавой, словно тому, кто стоял сейчас на мосту, было не сорок с лишним лет, а вечно двадцать. Вандер анализирует дальше: зализанные назад волосы. Он перестал носить хвост (чтобы нельзя было ухватиться в драке?..). Скулы - ещё более острые, чем в юности, иссохшие и впавшие внутрь от передозировки Мерцанием. Полыхающий ненавистью глаз. Подавив дрожь в конечностях, он склоняет набок голову. —Око Зауна. Так тебя тут, кажется, называют? Он даже не пытается скрыть в голосе яд; зачем? Краем глаза он отмечает чуть поседевшие виски - совершенно несвоевременно, впрочем, поскольку конкретно в данной ситуации это последнее, на что стоило бы обращать внимание. На лице бывшего товарища мелькает жестокая ухмылка. —Называют. Не без твоей помощи. Не давая времени опомниться, Силко лениво щёлкает пальцами. —Такой же крепкий, как и всегда... Друг. Мгновение - и поцелуй горькой отравой расползается по глотке. Будто онемение от аллергической реакции, проявление извращённой привязанности ранит сильнее, чем выстрел в упор из какого угодно оружия. Как предательски брошенные слова. Как рука, вцепившаяся в тонкое горло - чтобы сломать. Разрушить. Покалечить. Как лезвие кинжала, уткнувшееся ему в сердце. —Я же сказал, что найду способ сделать так, чтобы мне никто не мешал. Не стоит стоять у меня на пути. Никогда. Тот, кто нарушит это правило - сдохнет собачьей смертью. Всё до смешного просто, правда, Вандер? Вандер молчит. Но взгляда не отводит. Два тёплых-ярких-ставших-родными глаза глядят на него со смесью жестокости и веселья. Только один из них - безжизненный. Вандер почти вздрагивает - как ему очень хочется надеяться, незаметно. Неморгающий значок выглядел вблизи настолько сюрреалистично, что бросал в дрожь даже отъявленного смельчака. Точь-в-точь старая игрушка Вай, которую она везде таскала с собой после смерти родителей. На восковой безразличной маске, которую теперь представляло лицо Силко, это смотрелось неестественно. И пугающе. Сплюнув едко кровь, он глядит прямо ему в лицо: —Отпусти детей. Тебе нужен я. Безучастный взгляд. Силко даже не пытается стереть налёт равнодушия с поверхности лица. —Дети, ступившие на тропу войны, перестают быть детьми. Кивком головы он указывает своим людям стрелять на поражение - по всем, кто попытается покинуть фабрику. В зрачке мелькает смутное удовлетворение. Вандер сплёвывает. —Снова переменил взгляды, а? А как же "обойтись малыми жертвами", и всё такое? — болезненная улыбка, — Крови-то на твоих руках будет куда побольше, чем того требует поговорка. Что молчишь, друг? Всё ещё сжимая руку на чужом горле, он вглядывается ему в лицо. Пытаясь выискать хоть что-то - капельку, чёрт возьми - от того, что когда-то связывало их сильнее, чем любые родственные узы.

Ты готов погубить всё, за что мы боролись, во имя своего честолюбия. Это хуже войны. Жаль, что ты этого так и не понял.

Слова так и остаются невысказанными. Он и сам не знает, почему - может быть, Вандер просто не верил, что сможет достучаться до товарища. Не теперь. —Когда-то я тебя уважал. Только тебе всё мало, — он выплёвывает ему в лицо. Последний, контрольный раз. Последний перед тем, как лезвие чужого клинка пропарывает слои кожаной куртки. Великолепно, превосходно наточенного клинка - одного из лучших, он предполагает, пока пытается сквозь волны крови что-то выдавить из горла. Силко наблюдает за этим с исконно кошачьим удовольствием. Пальцы гладят остриё нежно; почти как любовницу, если бы у человека вместо крови по венам текла восхитительно-холодная сталь. Силко смотрит. —Как всегда недальновиден. Я никогда не отказываюсь от своих слов. Мне по-прежнему не нужна война, глупый. Не я это начал... И не мне это заканчивать, — негромкий шепот змеёй заползает в уши.

Но я не боюсь взять на себя ответственность за всё, что я когда-либо делал.

Борясь с чужой хваткой, он глядит в ярко-оранжевый зрачок напротив. Такой застывший и мерцающий, будто стеклянный шарик в отражении лужи из доков.

Я хочу вернуть то, что у нас несправедливо отняли. Цель оправдывает средства. За великую цель - внушительные средства.

Нож в чужих пальцах вжимается глубже. —У тебя был шанс сделать всё по-своему. Теперь моя очередь. Лезвие достигает правого предсердия. Вандер задыхается. Раз. Разорванная остриём мембрана.

Если нанести один-единственный удар - никакой войны не будет.

Два. Умирающие клетки симпатических волокон.

Слышишь, Вандер? Нужен всего лишь катализатор. Жертв будет ровно вдвое меньше... А те, кто горит желанием умереть, пойдут на них добровольно.

Три. Агонизирующий в последней попытке выжить мозг.

Мы всем им покажем.

Четыре. В зрачках напротив - уверенность. Жёсткий, спокойный взгляд. Непоколебимый и не сомневающийся в своей правоте. Взгляд настоящего лидера. Вандер кашляет, изо всех сил пытается держать веки открытыми, в последний-распоследний раз ртом воздух глотая.

Когда-то давно ты не оставил мне выбора. Поэтому я нашёл его себе сам.

Пять. Боль в грудной клетке становится невыносимой. Такой же невыносимой, как и агония медленно заполняющихся водой лёгких, он полагает.

Когда тонешь, Вандер, есть только два выхода. Вниз... Или вверх.

Перед тем, как потерять равновесие окончательно, он чувствует прикосновение чужих губ на щеке. Сухие и будто бы солоноватые от крови, они пеплом несбывшихся надежд оставляют свой мокрый отпечаток на душе. Было бы приятно, если бы не было так больно. Вандер смаргивает с ресниц влагу. А потом... Потом горящая алым глазница затмевает собой весь остальной мир. Падая с моста вниз, каждой клеткой тела ощущая, как ломается позвонок за позвонком, чувствуя, как агония внахлёст терзает разум, он широко распахивает глаза - и ловит проблеск иронии в единственном зрачке. Силко бросает на него последний холодный взгляд, прежде чем отойти от края. На губах - улыбка.

Что за страдание: каждый желает быть мне врагом.