ПОСЛЕ ВОЙНЫ

Белый живой пар шёл от рта Николаича, когда он говорил, говорил и мотал руками. Николаич ожесточённо жестикулировал, а вот слышано его из машины было плохо. Дима остался в уазике. В уазике было тепло, а вот на заправке – холодно, и ветер скрёб порошей по расчищенному асфальту, поднимая снег, слежавшийся в гранулы, с сугробов, окружавших заправку. На ногах у Димы были кеды, обувь совсем не для зимы. С левого стороны автомобиля кто-то заскрёбся, это Василич вставил пистолет в горловину. Колонка загудела и бензин потёк в бак. Дима сидел с самого утра на левом конце дивана, ближнем к окну, и особо ни о чём не думал. В голове ворочались какие-то посторонние мысли. С первого этажа было хорошо видно снег – подвыпавший ночью. Ночью снежило и снежило, а сейчас снегопад прекратился. Теперь весь длинный газон, вплоть до валика сугробов, отмечавших начало площадки двора был сплошь ровный, ни следа птицы, ни собаки. – А то ходят – думал Дима. Не сказать, чтобы ему нравилось, чтобы снег был ровный, но это было лучше, чем если снег в цепочках и ленточках следов. Ровный, как мысли Димы. На ногах у него были кеды, а откуда им взяться? Пожалуй, Дима и не вспомнил бы, как он одевался с утра. Последний день года, а ничего, ничего-ничего не хотелось. Хотя праздник, наверное, был настоящий, первый Новый год после окончания войны. Неприятно забуравил звонок, и трещал, непрекращаясь. Когда Дима открыл дверь, в прихожую хрущёвки, толкаясь, вошли холодные, с мороза Николаич и Василич. Они что-то говорили и завертели Диму. Ясно было только, что они зовут его развозить подарки. Николаич сунул руку под низ куртки, отогнул полу, и вытянул из кармана джинс плоскую фляжку, обтянутую в кожу. Под сеткой ещё одного чехла на фляжке пряталась кнопка складного стаканчика. – Проституточья – подумал Дима, глядя на сетку чехла, а Николаич уже тащил из него стаканчик, раскладывал его, наливал, передавал Диме, наливал опять, пил сам, и они оказались на улице и потом в уазике. Сзади в уазике была гора цветных кульков. Вот и сейчас Николаич стоял у водительской двери старого жигулёнка, махал руками, тащил фляжку, наклонялся и протягивал стаканчик в окно. Потому налил ещё разик и махнул стаканчик сам. Кажется, Диме что-то полагалось подумать, но он забыл, что надо такое подумать и только смотрел, а они уже ехали, ехали, а Дима только вспоминал, что низ дверей у нищего жигулёнка был погрызен ржавчиной и оснащён дырками. Василич сидел спереди и говорил с Николаичем – громко, а Николаич сидел за рулём. Потом они приехали на выселки, это не планировалось, но у хозяина дома теперь была клетка, а в ней сам медведь. Николаич стоял у клетки, а медведь с смешными ушами ходил кругом внутри у самой решётки. Ходил и ходил. И уже Николаич сунул руку сквозь прутья, и дёрнул медведя за ухо – медведь дёрнул головой за рукой, но Николаич уже как пловец поднимал обе руки над головой и загибался назад и смеялся, смеялся. Ступни у Димы мёрзли, а Василич тоже теперь смеялся, и уже не объяснял Диме что-то, что объяснял только что. Всё равно Дима ничего не слушал, он чувствовал себя, будто оглох. Зато ступни мёрзли. К ним шёл хозяин дома, потом Николаич развернул металлический стаканчик, который пирамидкой до того был сложен внутрь себя и все опять выпили, кажется во второй раз. Хотя это и не планировалось, хозяину дома дали не один кулёк, а много, на всю семью. И это было не взяткой, а просто потому что всем было весело и хорошо – первый Новый год, как война кончилась. Потом объезжали всех, кого надо было по расписанию и дарили подарки. Проезжали заметно опустевшими улицами, народ убавила не только война, но ещё все спрятались, праздник уже подходил! выехали на перекрёсток, а там – зелёная машина – броневик патруля на высоких колёсах. Патрульный махнул рукой и уазик остановился. Когда патрульный подошёл к уазику, он сначала долго смотрел на Николачиа, а потом спросил: – Пили? Николаич тоже долго смотрел на патрульного и ответил: – Пили! И добавил зачем-то: – Праздник! Патрульный немного помолчал: – А зря – и добавил – у нас акция. Всем водителям, которых остановим, и они трезвые – подарок. Василич взял кулёк у Димы – Дима сидел сзади, на фольге были и звёзды, и башни, и снежинки, и быстро передал Николаичу. – Вам подарок! – и Николаич протянул кулёк сразу двумя руками патрульному. На слове «вам» он сделал ударение. - Спасибо – сказал патрульный и вздохнул. Потом ушёл к броневику и вернулся с матерчатым мешочком, и правда, это был подарок. – Вам предупреждение и больше не нарушайте – сказал патрульный. А уже смеркалось и надо было ещё ездить, и опять поехали. Вечером Николаич привёз всех в гости. Сидели за столом. Были дети, они подбегали к столу и брали – то торт, то куски колбасы, и вообще всё, и тут же убегали в другую комнату, и там смеялись и у них работал телевизор. Рядом со столом тоже работал телевизор. Все разговаривали. Дима сидел и молчал и все пили, и кажется, были какие-то тосты. Рядом с Димой сидела пенсионерка и рассказывала ему истории, а Дима не просил рассказывать и налил себе. – Мы с мужем ездили в Лас-Вегас – рассказывала пенсионерка. Волосы у пенсионерки были рыжие и букли как у клоуна, даже не подумал, а заметил Дима. – Мы с мужем ездили в Петербург – смеялась пенсионерка. – Нам ваши пенсионерские истории неинтересны – мстительно ответил Дима и с радостью посмотрел, как натянулась кожа на лице у бабки, похоже, она совсем недавно сделала подтяжку, уже после войны. – Крокодил – подумал Дима и заметил, что у рыжей бабки кожа у глаз натянулась ещё больше, отчего они стали как бы косить. – Выпьем! – крикнул Николаич и потянулся с бутылкой, а хозяйка закрыла ладонью свою рюмку, зато Николаич налил хозяину, а потом они пели песни, а хозяйка зло смотрела на хозяина. Потом они ещё выпили, а хозяин уже не пел, а ревел песни, а потом Николаича отвели в ванную и Дима и Василич тёрли ему лицо холодной водой. Затем Николаич вышел из дому и плясал на снегу перед верандой, он объяснил, что движение ускоряет переработку алкоголя. Дима смотрел на Николаича и не мог понять, это только темно или уже ночь. Вернулись за стол и Николаич стал есть салаты. Дед, отец хозяйки, велел ей сесть и прекратить бегать на кухню, а она ему сказала: – Что хочу, то и делаю. Дед исчез. – Обиделся. Ушёл – понял Дима. – А где Семён Иванович? - спросила подружка хозяйки, когда на стол принесли и поставили ко всему пироги. – Ушёл? Молодец, Танюха! – и подружка с красными щеками засмеялась. Витя сказал шёпотом Диме: – Нам больше достанется. Но Николаич уже собирался, куда, куда, спрашивала Танюха, но надо было ехать, а остаться, просила Танюха, но Николаич торопил, все трое сидели, уазик трясло и кругом было темно и ничего не видно, ничего-ничего. Машина бежала внутри темноты. Так бывает, если ехать ночью, тёмной и глухой, с включёнными фарами, а на дороге нет фонарей и рядом нет жилья и никакого света. Впереди был только узкий коридор от фар дальнего света, а по бокам к окнам прилип чёрный плюш. Машина свернула. – Так быстрее – объяснил Николаич. – Ты куда? – спросил Василич. – Срежем через зону – ответил Николаич. – Это же зона! – заметил Василич. Дима сзади уже переворачивал квадратик карты и расправлял её, и пытался светить на неё фонариком, маленьким как карандаш. Наконец, он разобрал и красные границы зоны отчуждения, и тонкие красные линии овалов внутри зоны отчуждения и стал читать легенду к овалу: – Робот-людоед Пётр Балухатый, имя собственное присвоено за отличие в боях, ушёл в автономное и некотнтролируемое патрулирование, циклирует по координатам - и запнулся на строчке цифр. Василич выключил радио и дальше ехали в тишине. – Сейчас выедем – сказал Николаич, когда дорога вскоре сделал поворот. Они проезжали старую границу зоны. На повороте фары выхватили чёрную груду брёвен подальше от дороги, выхватили, и тут же машина повернула. Картина исчезла. Это прошлой зимой Пётр Балухатый вышел по замёрзшему болоту к посту, высившемуся на курьих ногах брёвен над равниной, не обращая внимания на щёлкавшие по блюдцу тела пули подошёл к сторожке, навалился краем крабьего тела на брёвна, пост упал, и робот разорил избушку. Василич протянул руку и вдобавку к дальнему свету включил ещё: теперь разом светил дальний, ближний и противотуманки. Коридора света, в который бесконечно ехал уазик, стал шире. На мгновение впереди показались огни. Это за поворотом слабо догорал новый пост, теперь груда брёвен. Уазик повернул вместе с дорогой и картина пропала. – Ты мудак – сказал Дима. В машине было очень тихо, проехали совсем немного, а потом двигатель заглох и Николаич и Василич, мелко суетясь, выскочили, подняли капот и скрылись за ним. Дима сидел сзади и остался сидеть сзади. Внезапно Николаич и Василич перестали возиться за капотом, стучать и ругаться и Дима только услышал, как они побежали и момент тишины. Потом он был треск валящихся чёрных кустов сзади за машиной. Дима открыл дверь, чтобы выскочить и убежать, но за спиной, уже ближе и ближе, совсем близко к машине тяжело застучали в асфальт металлические ноги, кончавшиеся блестящими полушарами, и Дима захлопнул дверь и завизжал, и стал ею бить снова и снова, чтобы она закрылась навсегда-навсегда. @helloyauthor