Снежинка

Снежинка Альбус сидел на подоконнике и водил пальцем по стеклу. Стекло было обжигающе ледяным. Он смотрел в своё прозрачное отражение и морщился. Когда у него было плохое настроение, он всегда уединялся именно здесь. Тяжёлая синяя штора надёжно скрывала его ото всего мира, а заботливо разложенный плед позволял укутать ноги и уютно угнездиться. За окном медленно падал снег. Альбус уставился на свои руки. Все пальцы были в пятнах от настойки каштанов. Вот парадокс! Его имя означало «белый», «чистый», но он совсем не был ни тем, ни другим. Прядь смоляных волос спадала до самого носа, словно подтверждая его упаднические мысли. Отец часто говорил, что назвали его в честь великого человека, и, судя по портрету, тот и правда был белым. Как снег. Альбус опять посмотрел на медленно падающие снежинки и вздохнул. — Я слышу твой горестный вой, Ал. К тебе можно? Альбус скорчил лицо, закатив глаза, и сместился в самый угол, освобождая место для отца. — Да, пап, можно. Отец пролез за штору и взгромоздился напротив него. На подоконнике тут же стало тесновато, но, как ни странно, уютно. Густой, острый аромат трав наполнил маленькое пространство, и там сразу наступило лето. От отца всегда пахло летом. Даже когда за окном сугробы почти скрывали качели и деревья стояли в белых шапках, он всё равно приносил ощущение знойного лета. Несмотря на чёрную одежду, бледную кожу, вечные платки, повязанные на шее, отец у Альбуса почему-то ассоциировался с летом. — Твоё зелье я поставил в шкаф. Через сорок восемь часов надо перейти ко второй фазе. — Спасибо, — Альбус отвернулся и смущённо уставился в окно. — Прости, я не хотел на тебя кричать. Просто… — Просто ты разозлился. Я понял. Но ведь не на меня? Верно? Отец взял руку Альбуса и сжал, переплетя их пальцы. Обе руки были испачканы настойкой каштана. Коричневые пятнышки на бледных, длинных пальцах отца были темнее и накладывались на жёлтые, от въевшегося в кожу сока чемерицы. Альбус засмотрелся на них и улыбнулся. Он всегда старался походить на отца. — Пап, но ведь не честно! Это же праздник! — Министерство так не думает, а твой отец не умеет отказывать. Увы. Гриффиндор… — Гриффиндор! В два голоса закончили они. Уже несколько часов спустя, когда Альбус с отцом сидели за празднично накрытым столом, а старый Критчер подавал румяную индейку, камин вспыхнул, выстрелил искрами, и из него вывалился папа. Его красная мантия висела на одном плече, в руках возвышался огромный шоколадный торт, а очки болтались на ухе, но он словно принёс с собой праздничное настроение, которое всё так и не наступало, несмотря на украшенную ёлку, рождественский пудинг и мигающие гирлянды. — С Рождеством, семья! Отец вопросительно поднял бровь, папа неуклюже поставил торт прямо на тарелку с картофельным салатом, а Альбус глупо улыбался. Ведь нельзя было грустить, когда папа врывался весёлым вихрем, ломая тишину, действуя на нервы отцу, внося хаос и сумятицу, опрокидывая вещи, выдергивая из-за стола, подбрасывая в воздух, словно малыша, целуя отца в нос, оправдываясь и гордо рассказывая, как он сбежал с дежурства. Папа был слишком громким, слишком ярким, слишком раздражающим, но таким родным и любимым, что даже отец украдкой улыбался и ни разу не упрекнул его. Уже поздним вечером, когда папа укладывал его спать, Альбусу вдруг вспомнилось. — Пап, я всё же совсем не белый, почему вы меня так назвали? — Когда ты родился, мы с Северусом долго спорили. Ты был таким маленьким, от тебя пахло зимой и свежестью. Идеальный. Один такой. Как снежинка. Это я потом уже притянул эту идею с белым цветом —ты же знаешь, как папа любит факты и логические заключения. Я целый доклад составил: про шесть граней, про уникальность каждой из них, что невозможно найти двух одинаковых. Он не очень хотел называть тебя именем Дамблдора, но я старался. Так что не белый, нет. Уникальный! Ты же первый ребёнок двух отцов. Папа поцеловал Альбуса в щеку, подоткнул одеяло и в дверях столкнулся с отцом. Они обнялись и ещё долго смотрели на засыпающего сына. А Альбус сквозь ресницы наблюдал за самыми любимыми людьми на земле. Уникальный! Надо же.