Утка на льду

Снега нет. Новогоднего настроения тоже. Зато есть массовое ДТП на Рязанке, поножовщина в проезде Дежнева, эвакуация из ТЦ «Лимбус» и по лайту – утка примёрзла ко льду на пруду в Новогиреево. Для кого-то праздники – пора хоть и суетная, но долгожданная. Кто-то считает дни до конца каникул и молится, чтобы не бахнуло. Что? Да что угодно. — Через Раскову срезать можно, — не отрываясь от телефона, замечает Бархаев. Водитель щурится в зеркало заднего вида. Пассажира он невзлюбил сразу, как тот попросил выключить музыку и наотрез отказался обсуждать инфляцию и политическую нестабильность. Самый умный, ага. Утырился в смартфон, небось, в танки играет или на сайте знакомств жене изменяет. Знаем таких. — Тут правее. Водитель недовольно крякает, пассажир не обращает внимания. Бархаев прыгает по чатам. Задымление на Серпуховской, возьмите в работу. Казанское направление – задерживаются поезда. На Вавилова что-то горит. Летучка через десять минут. Ждём тебя. Кристина. Буду. Бархаев блокирует экран, отворачивается к окну. Семь минут. В висках стучит, в груди давит. Начинается. Тридцать два всего, а уже ходячая развалина. Телефон вибрирует и вибрирует. Ничего, три минуты потерпят. Обойдутся без него. Не обойдутся. Знает. Брызгает под язык капли баха — четыре пшика — чертит пальцем по экрану. *** У кулера девчонки-трещотки сетуют на бессмысленность рабочего тридцать первого. Успеть на маникюр. Забрать Машку. На даче тоже без снега. ДедМороза в последний момент заказали, цены ломят — закачаешься. Оливье с креветками, рулетики из баклажанов, мясо с черносливом. Вы куда? К родителям в Лобню. — Федь, привет! Где отмечаешь? Бархаев криво ухмыляется Лесе. Катя шипит – типа незаметно – и толкает подругу в бочок. Нашла кого спрашивать. Телефон вибрирует. На Вавилова – отбой, жировые отложения в кафе горели – стандартная история. — Минута, Федь! – Кристина высовывается из аквариума главреда. Юбка в пайетках, свеженарощенные ресницы. — Бегу! Разденусь только. Слева под рёбрами колет. Справа тоже. Тошно буквально от всего. Возраст, наверно. Погода ещё. Ни солнца, ни снега. И свербит-свербит где-то внутри что-то непонятное, тщетное и неосязаемое. Нужен кофе. Бархаев на ходу жмёт руки и цедит приветы. Телефон вибрирует. Вешает пальто, швыряет шарф на вешалку. Телефон вибрирует. — … от кредита до кредита. Одна надежда на премию, — долетает Алинин голос. Телефон вибрирует. — Зря надеешься! Никто ничего давать не обязан. — Сав, ты максимально токсичный, — возмущается Алина. — Реалистичный, – поправляет Савка. – Наш бизнес терпеть. И бизнес идёт хорошо. Бархаев усмехается и спешит в аквариум. — Чёрная метка, Федь! Игноришь мои мемы!! – Савка у него за спиной. Бархаев оборачивается, крепко стискивает протянутую ладонь. — Топчи, — Савка пихает его в плечо. — Ты куда? – тупой вопрос. Савка в куртке, шапке и с рюкзаком на плече, значит, на выезд. Жаль. Очень жаль. Надо было раньше... Но с этими пробками не угадаешь. — Пресс-тур в Нагатино, Аллея сказок, — поправляет лямку, скребëт лоб над бровью. — Увидимся уже в новом году, выходит, — Бархаев трогает небритый подбородок. — Выходит, — Савка смотрит куда-то поверх его плеча. — Федь, там ждут, — мимо проплывает Макс в чём-то ярко-полосатом, джинсы в обтяжку. Савка дёргает бровями, Бархаев краснеет. — Спасибо, — кивает Максу. – Спишемся, — Савке. — Ага. Савка летит к лифтам, Бархаев – на летучку. *** Каждое тридцать первое декабря одно и то же. И нет, это не поход с друзьями в баню и прочие традиционные радости, как у людей. Бархаев листает Савкины мемы. Вокруг пиздец, но теперь с гирляндой – жизненно, чего уж. Каково это – не работать тридцать первого? Напиваться в ресторане с друзьями, или сидеть за столом в тесном семейном, или в караоке мычать, или смотреть всю ночь голубые огоньки, или запускать фейерверки, гулять, обмотавшись мишурой и размахивая бенгальскими. На Люблинской улице восстановили движение. Телефон вибрирует. Конфликт на парковке в ВАО – уточнить адрес. С другой стороны, если не работать, тогда что? Дома на диване киснуть перед телеком? Оливье во ВкусВилле купить и пива в КБ? Но с ВкусВиллом какие-то непонятки: иглы в холодце, майонез отравленный, просроченная сёмга, а КБ до десяти у дома. Можно, конечно, проспать до вечера следующего дня. Но… Невесёлая перспектива какая-то. Одиноко-обречённая. В Митино задержана женщина за сбыт амфетамина. Телефон вибрирует. Плохая у тебя работа, Федь, сказала ему соседка-пенсионерка. Попросила диван передвинуть из комнаты в комнату, дел на пять минут. Двигал Бархаев почти полчаса – телефон вибрировал и вибрировал. Ладно бы, людей спасал. Информировать людей тоже важно, возразил Бархаев больше на автомате. Не любит он эти споры. Как объяснить? Всё, что нас окружает — новости: засмотрелся в айфон, шагнул на красный — автобус сбил насмерть пешехода на Оренбургской улице. А где-то неподалëку испекли огромный расстегай, установили рекорд. Одного без другого не бывает. *** После утреннего разбора полëтов все на нервах и торопятся на перекур. Бархаев бросил, но подавлен не меньше остальных, а потому позволяет увлечь себя в курилку — перетереть. Главред — энергетический вампир и запойный пьяница. Хвалит редко, благодарить не умеет. После пятиминутки ненависти в клубах дыма Бархаев возвращается ещё более взвинченным и сразу лезет в карман за каплями. Телефон вибрирует. — Ввалили? – Макс у принтера сочувственно вздыхает. — Ну… так. Плюс один упущенный шанс завязать беседу. Макс симпатичный. И не скрывается. Молодой – море по колено. Ой, бля, Федь, ты как будто старый, сказал бы Савка. Дед, ёпт. Савка… Жаль, не перевидались нормально. Всë через жопу, поскорее бы праздники прошли. Бархаев замечает на клавиатуре какое-то красное пятно. Как капля крови издалека. Телефон вибрирует. Мужчина получил ожоги из-за взорвавшегося телефона… Кровь... Тьфу ты, какая кровь! Бархаев озирается. Все заняты: долбят по клавишам, щёлкают мышками, бегают до принтера и обратно. Он внимательно разглядывает маленького красного гнома: борода, круглый нос, на колпаке спереди почему-то оленьи рога. В фикс-прайсе таких видел. Телефон вибрирует. — Кто-то подходил сюда, не видела, Насть? — отрицательно качает головой, не переставая печатать. — Тëм? — Неа, — Тëма вытаскивает наушник. — Но я курил, только вернулся. А чего? — Не, ничего. Он бросает гнома в ящик, сверху прикрывает блокнотом. Вдруг Макс? Бархаев украдкой косится. Наушники в диктофоне, лицо сосредоточенно. Ещё год прошëл, и опять один. Иногда Бархаев думает: стоит сойтись с кем-то только ради того, чтобы сказать: сорян, чуваки, занят, давайте сами. И выбрать другого ночного дежурного. Конечно, можно и соврать, но совесть не позволяет. У всех семьи-дети-вторые половины, им Новый год нужнее. Телефон вибрирует. Мем с котом. Почему вулканы могут спать вечно, а я нет. И ещё один. Опять с котом. Я читал многих японских мудрецов, но ничего не понял. Всë на японском. Бархаев расплывается. Ну чë там, много песдов раздавали, интересуется Савка Прилично. Ммм. За што в этот раз? Зимний фест херово освещаем. Скоморохов и моржей только фотки дали. Ой бля Ну и по классике: проредить происшествия в праздники Он достал Надеюсь тебе похуй Ну да Не верю У тебя чего? Как аллея? Сказочная? Сказочные долбоёбы тут. Половина конструкций разобраны и гвозди торчат Прикол И директор парка борзый тип, постоял рядом и валит. Я ему: нам пресс-подход обещали, а он морду воротит И свалил? Нет, конечно! Наговорил херни всякой, на новость вытяну Утку не спасли ещё? Не. Ну спасут. Каждый год то чайка, то утка Савка прислал танцующего волка, сказал, что сел в автобус и начинает писать. Бархаев отправил кота с пальцем вверх, Савка лайкнул и пропал из сети. Про гнома так и не рассказал. Хотя надо ли? Особенно после корпората, мать его. Вообще-то, это хорошо, что Савка отключился. У Бархаева опять навибрировало, а переписываться можно три часа подряд и не заметить. С Савкой всегда так. *** На собеседование два года назад он примчался красный, встрёпанный и сердитый. Сказал, что стажировался в региональном отделении ТАСС, долго искал работу и устроился в Вайлдберриз. От безысходности. Тестовое выполнил так себе, но на форуме профессий проявился по полной. Подловил спикеров, прислал штук пять новостей. Сошлись они с Бархаевым не сразу, долго присматривались друг к другу. Ты всё-таки старший по должности, я тебя стеснялся, сказал Савка позже. Никто не стесняется, а он стеснялся. Освоился быстро. В суд так в суд, в рейд так в рейд. Расспросить очевидцев в метро — да запросто. Через полгода из оперативки перевёлся — в культуре освободилась ставка спецкора — Савка снимал квартиру, денег постоянно не хватало, а тут какой-никакой шанс. Мне так-то редко везёт, признался. Все, с кем Бархаев начинал, по очереди увольнялись. Парень, с которым Савка ходил курить и за кофе, тоже ушёл. Как-то так и начали перекидываться мемами, делиться сериалами и подкастами, а после — всем подряд. Сблизились окончательно, когда Бархаева накрыло. Через шесть с половиной лет в отделе оперативной информации он стал дёрганым, раздражительным и мнительным. Полночи ворочался без сна, просыпался разбитым. Коллеги бесили, любое замечание выводило из равновесия, голова болела беспрерывно, сердце стучало. Через два месяца мучений Бархаев совершил турне по врачам и совсем убился — показатели в норме, эндокринолог прописал снотворное, психотерапевт — антидепрессанты. Савка его состояние просëк, пристал с расспросами, а после накидал ссылок на травяные чаи, гомеопатию и витамины. У меня такое регулярно, я — профессиональный тревожник, заявил он. Он ещё много чего написал, целую инструкцию. Как надо стресс давить в зачатках и не позволять гнетущим мыслям разрастаться. У Бархаева сначала ничего не получалось, но потом приспособился. Таблетки купить всегда успеешь, самостоятельно выкарабкаться попробуй, говорил Савка. Он сам пару лет сидел на препаратах и теперь жалел. Считается, если не пережил глобальный пиздец — проблем у тебя нет, рассуждал Савка. Бархаев спорил: вон сколько мозгоправов развелось, индустрия процветает. Есть такое. Только люди по-прежнему с ума сходят. А для мужика признать свою... невменяемость, слабость, зови как хочешь, задача трудновыполнимая. Хоть на себя посмотри. Хоть на меня. С Савкой бывало нелегко. Из-за обострённого чувства справедливости он на дух не переносил врунов и лентяев, с некоторыми из коллег принципиально не здоровался. Ненавижу, когда перекладывают ответственность или тупят, объяснял он. Бархаев советовал не принимать близко к сердцу, Савка отвечал, что не умеет. Периодически он захлëбывался желчью, становился ядовитым и едким. Временами впадал в депрессию, сокрушался, что всё дорожает, жить трудно, а станет ещё хуже. И это в его-то двадцать семь. Бархаев его троллил, Савка уверял, что родился уже стариком.                       В офисе они почти не пересекались. Савка закрывал по три-четыре мероприятия за день, изредка заезжал вместе пообедать. Он мог не писать сутками или отвечать только реакциями — тогда Бархаев понимал, что Савка загнался и хочет побыть один. Если он опровергал любое утверждение и завязывал спор ради спора, Барахаев брал паузу. Агрессивный Савка выматывал. Личную жизнь не обсуждали. Бархаев по понятным причинам, Савка был слишком щепетилен. Он снимал квартиру с девушкой, но вроде как с подругой. Если Савке не спалось, он копил мемы, а утром отправлял скопом. Бархаев просматривал их на летучке. У них было похожее чувство юмора, и обмен приколами разбавлял ежедневную рутину Время летело. Савка твердил, что выгорел, устал поглощать и перерабатывать информацию, и его подруга переехала — снимать стало дорого. Савка тоже переехал, но всё равно перебивался от зп до зп и мечтал уволиться. На резюме отвечали отказами, Савка бесился. Бархаев старался его не злить, они почти перестали обсуждать работу. В октябре Савка заявил, что после Нового года уходит. Бархаев не отговаривал: если дружба настоящая, никуда друг от друга не денутся, а если нет, то и жалеть не о чем. *** Корпорат проходил в рыбном ресторане. После официальной части начался основной движ. Савка предложил тост в честь своего грядущего увольнения. Девчонки услышали, заныли, полезли обниматься. Пили много. Сначала со всеми, потом вдвоём. Переплетались руками, как на брудершафт, но, конечно, никаких поцелуев. Тостовали и чокались до тех пор, пока Савка не выудил гигантского омара из аквариума при входе. Получив от охранника по шапке, вызвали такси. — Едем ко мне! — на заднем сиденье Савка уронил голову Бархаеву на плечо. — У меня коньяк есть. Бархаев достаточно накидался, чтобы согласиться. Савка сказал, что голодный — в ресторане еда пресная и не питательная. Он достал коньяк и начал варить сардельки. Выпили всю бутылку, три сардельки разделили по-братски — по полторы. Пора было расходиться, но оба никак не могли заткнуться, всё говорили и говорили, а темы не переводились. Около половины четвëртого Бархаев собрал волю в кулак и начал прощаться. Оставайся, уговаривал Савка, кровать большая, я тебе отдельное одеяло выдам. Бархаеву хватило ума отказаться. Возможно, он представил себе утреннюю неловкость после пробуждения и как едет к себе, умирая от похмелья и сожалея о том, что случилось и чего не случилось. Нет уж, лучше сразу домой. Накинув пальто в коридоре, Бархаев споткнулся о свою же собственную ногу и рухнул. Савка будто только и ждал, чтобы его поймать, обнял за пояс, притянул к себе. Он задрал лицо, пьяно улыбнулся... Бархаев выпалил "пока", метнулся к двери, опять споткнулся, но выпал уже наружу, на лестничную клетку. — Федь, — Савка опустился на корточки. — Останься. Бархаев поступил по-взрослому — не остался и очень собой гордился. Савка написал следующим вечером, прислал мем про отходняк и поклялся никогда больше не пить. Время текло, телефон вибрировал. Савкино увольнение приближалось. В декабре он психовал, что не успеет купить льготный билет к родителям в Хабаровск. Успел. Бархаев понял, что Савка может не вернуться. *** В восемь редакция пустеет. Макс несколько секунд мнëтся у стола Бархаева. Тот делает вид, что очень занят. Ну не к месту сейчас. В следующий раз. Или нет. Два таких же бедолаги с ночной сидят в помещении через стенку и зазывают к себе. Телефон вибрирует. Бархаев обещает заглянуть к полуночи. Если, конечно, ничего не случится. Источник сообщает о потасовке ростовых снеговиков на проспекте Вернадского. Нужно фото. Снега нет. Нет в сети и Савки. Бархаев не помнит, во сколько у него вылет, но отправляет видео с недовольным котом и танцующей плюшевой ёлкой. Такое новогоднее настроение. Никакое. Каково будет Савке встречать в самолёте? Наверняка, лучше чем на работе. Тем более, летит он к самым близким. А как же Бархаев? Глупая эгоистичная мысль приходит в голову и никуда уже не уходит. Капли горько растворяются под языком. Ножевое на Генерала Карбышева, бытовой конфликт. Кому-то предстоит праздник в операционной. Бархаев ставит новость, пишет выпускающим, чтобы не тянули, подписывает фото, передает бильдам. Савка не в сети. Снега нет. Праздника нет. Савки нет. Самолёт из Душанбе готовится к экстренной посадке. Засада. Хорошо, хоть не Савкин... Бархаев открывает ящик. Гномий колпак торчит из-под блокнота. Он зачем-то снимает на телефон, отправляет. Потом обсудят, кто мог подложить этого бестолкового гнома. Или не обсудят. В Хабаровске другой часовой пояс — если Савке взбредёт остаться у родителей, переписываться как раньше они не смогут. Бархаев бродит вдоль столов, заложив руки за спину, гасит свет в оупен-спейсе. Маленькие ëлочки поблëскивают между мониторами, на окнах серебрятся наклейки-снежинки. Экран его компьютера одиноко мерцает, как окошко в избушке посреди дремучего леса. Четвертый Новый год Бархаев на работе, но сегодня до того тоскливо, что хочется выть на Луну. Но из-за облаков и её не видно. Может, тоже уволиться? Бархаев впервые размышляет об этом всерьёз. Уволиться не проблема, а что потом? Начинать заново сложно. Начинать вообще сложно... Самолёт успешно приземлился, подробности в процессе. Бархаев проверяет телефон: на сообщениях по две синих галки. Ответа нет. В конце концов, они друг другу никто, так — ерунда: коллеги и друзья по переписке. Никто. Точность этого определения неприятно поражает В груди давит и давит. И снега нет... Раньше перед отлётом Савка всегда что-то писал. Кидал фото своих ног на фоне самолётов за мутным стеклом. Подробно описывал, с кем сидит, радовался, если удавалось забронировать место у окна, чтобы спать весь полёт спокойно. Самолётную еду он не ест с тех пор, как один из пассажиров его рейса подавился и умер. Бархаев выписывает в темноте круги и спирали. Он так мало знает о Савке. Какие-то разрозненные детали: родители, сестра, два образования, мечтает завести кота и собаку, поселиться за городом и растить зелень на грядках. Обыкновенные человеческие желания, но такие сокровенные, потому что Савкины. Будь у Бархаева выбор, они бы провели этот Новый год вместе. Как же он умудрился всё просрать?.. — Федь. Он вздрагивает и оборачивается. Галлюцинация? Да нет. Савка на ходу расстёгивается, снимает шапку и развязывает шарф, а Бархаев не знает, что сказать. Нет, не так. Не знает, с чего начать. Слишком много невысказанного скопилось. — Не полетел? — спрашивает совсем не то. — Почти улетел, — Савка взмахивает ладонью, сзади него — замотанный в плëнку чемодан. — Вовремя ты... до тебя... дошло, — произносит, шумно выдыхая. — Что? — Бархаев растеряно моргает. Плюшевая ёлка, кот, рогатый гном и снега нет... Зато откуда-то взялся Савка. — Или не дошло... — Савка присаживается на край стола, опирается на колени, хватает ртом воздух. Запыхался. — Послушай, слушай, Сав, — Бархаев шагает к нему. — Не знаю, о чëм ты, но... В общем, без тебя я... хреново мне. Нет, не так... С тобой я гораздо счастливее, что ли... Телефон вибрирует. — Что ли?! — Савкин голос срывается. — Да я тебя почти ненавижу. Примёрз к тебе как утка ко льду, а ты отталкиваешь и отталкиваешь... Зло косится на вибрирующий телефон. — Утка? — удивляется Бархаев. — А да, на Кошачьем пруду... её же спасли. Отправили на реабилитацию... Ну что ты, Сав? Что?.. — Не могу больше так, — Савка закрыл лицо руками. — Не могу... — спина его затряслась. Первым порывом было рассердиться. Бархаев же понятия не имел, что у них взаимно. Да господи, он понятия не имел, что влюбился. — Сав, я думал, ты улетел, — забормотал он. — Думал, не вернёшься... Уже и соскучиться успел... — Федь, я только и делаю, что по тебе скучаю. Он поднял голову, и Бархаева отпустило. Огнестрелы, драки и аварии со смертельным исходом неизбежны, но с Савкой под рёбрами не колет. И Новый год вдруг стал как Новый год. Даже без снега. — С тобой спокойно. Бархаев обнял Савку. Коснулся его впервые и знал, что уже не отпустит. Телефон завибрировал, прополз по столу и свалился вниз.