Capriccio

      — Тебе показалось, что кто-то нашёптывает тебе, с самого твоего детства, как надо себя вести...       Этот голос... Это он сам.       Сандей разлипает веки, заспанными глазами встречая ухмылку такого же как и он галовианца. Собственные крылышки пытаются прикрыть лицо вместе с опускающимися веками, дабы попытаться проснуться от наваждения, но другой он будто одной своей мыслью, одним лишь посылаемым в мозг сигналом, заставляет крылышки остаться на месте, а веки — вновь раскрыться.       Он, всё также ухмыляясь, подходит ближе к дивану на котором сидит Сандей, настолько близко, что между их лицами остаётся не более двадцати сантиметров, позволяя им ощутить дыхание другого — у одного неровное, сбившееся, у другого спокойное и расчётливое.       — Улыбнись, — звучит требование.       — Но я... Я не...       — Улыбнись, — звучит приказ.       Сандей, не осознавая собственных действий и не чувствуя радости, улыбается. Почему он улыбается? Он правда хочет этого?       Другой он удовлетворённо кивает, выпрямляется и неторопливым шагом начинает расхаживать по комнате. Время идёт, идёт и идёт своим странным чередом. Сколько времени проходит? Сколько времени ещё должно пройти?       Другой он и голос его, — та, как будто чарующая скрипка начинает исполнять capriccio и которую Сандей с тянущимся назойливым звоном слышит в своей голове, — от них он неосознанно пытается отгородиться, оттолкнуть. Другой он расправляет плечи, — его осанка идеальна, в отличии от осанки нынешнего Сандея, ткани светлого костюма создают в нём божественный образ, а маленькие крылышки слева и справа от головы и ореол парящий сзади величественно дополняют его. Тот, повернувшись вполоборота и сложив в кулак руку на пояснице, кратко интересуется:       — Замечательно, не правда ли? — Сандей не видит ничего замечательного, ни в ситуации, ни в загадочной ухмылке у галовианца напротив, но лёгкая и чем-то воодушевлённая улыбка остаётся на его устах, и, отвечая самому себе, он предпринимает тщетные попытки прекратить весь этот образовавшийся в его собственной голове фарс:       — Д... да, замечательно, — Сандей кивает, и, видя, что его одобрение всё ещё не вполне устраивает другого себя, спешно добавляет, не может иначе: — Просто... совершенство...       Не получается перечить. Только соглашаться.       Скрипка, звучавшая на фоне, замолкает, погружая комнату в неприятную мрачную тишину. Музыкальный инструмент оказывается в руках Сандея, — пальцы сами ложатся на привычные места, плотно смыкаются на смычке, и под взмахи дирижёрской палочки другого они вновь наполняют пространство музыкой.       Душевный покой ощущается сразу после первого скользящего прикосновение смычка к струне. Голос у скрипки поначалу мягкий и нежный, нарастающий в своей мелодии, и Сандей ощущает себя так, словно он уже давно не дирижировал симфонией собственного сна, своих же мыслей и слов. Он наконец-то позволяет себе быть хозяином своих чувств. Вскоре скользящая, немного резкая мелодия окутывает комнату густым туманом, — бегущий мотив capriccio звучит с идеальной точностью, ни на секунду не сбиваясь с размеренного ритма, отчего крылышки Сандея подрагивают в такт, но во взгляде читается нарастающая вместе с мелодией паника. То немногое, что у него осталось — это животный страх, инстинкт самосохранения.       Время, казалось, замирало вместе с пальцами удерживающими смычок, в ожидании, пока последняя нота слетит и унесётся в своё плаванье, в танце покружит по комнате и навсегда останется в далёком холодном космосе.       — Нет-нет, — прерывает его он сам, стоящий напротив. Пронзительный голос, будто он слышит самого бога, что недоволен своими созданиями, продолжает указывать на ошибки: — Так не пойдет. Должно быть идеально. Мельчайшая погрешность может свести на нет все твои старания, уничтожить идеальное зерно. Такая ошибка будет непростительна. — Сандей, не отрывая пальцев от смычка в своей руке, сглатывает вставший поперёк горла комок и исподлобья смотрит на него. — Поэтому повтори. Повтори ещё раз. Повтори ещё раз. Повтори ещё раз.       Ему хочется крикнуть, что он всё прекрасно расслышал и с первого раза, но говорить ему не позволено. Он вновь играет, но не потому что хочет, а потому что тело не слушается. Тело подчиняется другому, тому, кто едва заметно улыбается, оживлённо дирижируя и "направляя" Сандея. И направляя Сандея. И направляя Сандея. И направляя Сандея.       — Х-хватит... — скрипя зубами у него получается выдавить из себя всего одно слово.       — Ещё нет... Ты пока недостаточно хорош. Ты не закончишь, пока я не скажу тебе закончить, — как по заказу смычок продолжает скользить по струнам и извлекать звуки из скрипки, пока на губах Сандея самовольно растёт натянутая улыбка. И Сандей понимает, что у него не остаётся выбора — он снова повторяет capriccio.       И снова повторяет capriccio.       И снова повторяет capriccio.       И снова повторяет capriccio.       — Х-хватит... Хватит этого... — он вновь пытается сопротивляться, когда и без того сложная мелодия повторилась, по ощущениям, уже больше десятка раз. Было сложно сосредоточиться, было почти невозможно самостоятельно думать.       — Почему? Ты ведь знаешь, что до идеала ещё далеко. Например, ты всё ещё сопротивляешься, всё ещё пытаешься быть тем, кто определяет, меняет свою судьбу. Нет другой судьбы, Сандей, есть только один путь, и ты должен пойти по нему. Должен вернуться. Должен вернуться. Должен, должен, должен...       Голова начинает кружиться и идти волнами по комнате от настойчивого приказа. Он хочет сжаться и свернуться клубком прямо на этом полу, но тело не отвечает даже на такую жалкую прихоть. Оно лишь отражает волю другой своей версии, которая неустанно проговаривает:       — Повтори ещё. Повтори ещё. Повтори ещё.       И он повторяет ещё, ещё, и ещё, пока глаза не наполняются предательской влагой. Чувства словно утрамбовываются, становятся одним неясным комом. Его сознание будто глушат. Он глушит.       — Недостаточно. Не так. Снова. Ещё раз.       Нет слов поддержки, нет хотя бы одной единственной похвалы, всё, чего он достоин — приказы, приказы, приказы...       — Исполняй. Повинуйся. Слушайся. Угождай...       Руки и плечи начинают сводить спазмы, а в ушах нарастает до тошноты пронзительный звон, отчего он едва слышит своё собственное прерывистое дыхание.       Тело, дрогнув от очередного натяжения, напрягается, когда смычок отстукивает по ламинированной поверхности пола, скользит по нему и оказывается у ног другого. Сердце замирает. Что теперь? Что на этот раз? Он недостаточно хорош? Крылышки в каком-то инстинкте самосохранения как могут пытаются прикрыть лицо, и у него это даже получается. Совсем ненадолго, на две, три, пять секунду? Он не понимает сколько проходит времени, пока не слышит тяжёлый вздох и вновь упрекающий его голос:       — Должно быть идеально. И хватит уже прятаться за своими крылышками, — он подходит и грубо хватает его за щёку, больно оттягивая в сторону, чтобы было видно влажные глаза под полуприкрытыми веками. Сандей вздрагивает, шипит от боли, и ждёт, ведь даже крохи контроля над телом вновь отнимают и больше не ощущается. — Хочешь стать маленькой пташкой, которая прячет голову в песок, чтобы отгородиться от своих проблем?       — Это не так... ты заблуждаешься...       — В подчинении нет ничего плохого, Сандей, ты ведь и сам это прекрасно знаешь. Вот здесь, — он перестаёт прихватывать его за щёку. Указательный палец постукивает о лоб Сандея, а его светлая личность с упрёком говорит, словно судья выносит заключённому свой вердикт: — Но не хочешь признавать. Боишься. И эти ненужные мысли нужно искоренить. Они мешают. Они обуза. Ты прекрасно знаешь, что твоя нынешняя свобода — только иллюзия. Она лишь затеняет твой путь. Твое предназначение. Ты знаешь свою судьбу. Ты знаешь свое место. Ты знаешь, что тебе делать с этой информацией, но ты отдаляется и отдаляешься и отдаляешься...       Вздохнув, он переводит дыхание. Взгляд жёлтых глаз с синей радужкой пронзительно смотрит в точно такие же глаза Сандея, за одним маленьким исключением — вся решимость исчезла, оставив после себя только страх и незнание. Он боится. Он не знает, куда идёт, что делает, к чему всё это приведёт. У него будто нет больше судьбы, и это страшно. Страшно до пронзительного, леденящего холода в конечностях.       — Хочешь быть таким? — почти безэмоционально тянет его светлая версия. Пальцы пробегают и подхватывают Сандея за пряди, подушечки касаются хрящика совсем немного, пока тот не прихватывает у самого основание крылышко на затылке, и не расправляет его в сторону. — Хочешь сам решать свою судьбу, да? Вот только ничего не выйдет. Сядь.       Сандей не хочет, но Сандей подчиняется. Колени касаются пола в покорной позиции, когда он вынужден, словно раб, смотреть на себя снизу вверх.       — Помнишь грешки тех оборванцев, что осмелились явиться, когда ты, будучи певчим, выслушивал их чистые искренние исповеди?       Светлый образ издаёт презрительный смешок, а Сандей не прекращает скалиться, — то немногое, что у него ещё не отобрали, что он не без злости вываливает на другого.       — Я помню, — отвечает он сам, когда сущность, что сдерживала его цепкой хваткой, позволяет ему самую малость расслабиться.       — Ты помнишь каждый разговор, каждое совершенное ими преступление, — тихо констатирует светлый образ. Сандей сидит перед ним, сложа руки в замок на коленях, будто покорный и послушный верующий, внимательно слушающий проповедь своего лидера.       — Я помню...       — Некоторые из приходящих имели очень... Очень грязные секреты. Делились они ими, конечно же, исключительно и только с тобой. Не со своими друзьями, семьями, или любым прохожим на улицах родных миров... Ведь они думали, что так искупят свои грехи. Так вселенная их простит...       Сандей слабо кивает. Он будто исповедуется сам себе, но и не себе вовсе.       — Каждый грех можно простить... — тянет светлый образ. Его слова звучат загадочно, поскольку Сандей давно перестал понимать, как проснуться от этого кошмара. — И ты отпускал их, хоть и был "вынужден" это делать.       — Мне... мне приходилось это делать, но я тоже не испытывал облегчения от своих действий... — слова получаются рваными, будто ему нужно каждую секунду обдумывать их смысл в голове перед тем, как проговорить вслух.       — Ты давал им вторые шансы. Ты знал, что их души можно спасти, лишь поменяв личности. Ты пытался сделать из них... людей? — язвительно проговорив он прихватывает Сандея за голову, заставляя посмотреть вверх и пересечься взглядами. — О, давай-ка вспомним того, кто как безумный просил у тебя прощения... А для пущего эффекта и чтобы до тебя дошло, ты станешь звездой, вокруг которой крутились мысли того искреннего, бедного душой человека. Я покажу тебе, от чего ты отказался, когда перестал следовать порядку.       В голове тут же всплывают воспоминания той исповеди. Они обволакивают Сандея, но будто пытаются погрузить в пучину, заставить лёгкие наполниться густым едким дымом, давиться, задыхаться... Холод ощущается по всему ставшему обнажённым телу, его запястья и лодыжки оказываются связаны — верёвки до боли трут тонкую кожу, пока кровать со скрипом продавливается, когда он начинает видеть и представлять глазами жертвы того просящего. Воспоминания, греховные тайны, грязные желания...       — Молоденькая плоть... А-ах... Сейчас-сейчас... — с воодушевлённым трепетом и на грани шёпота мерзким голосом звучит подползающий к нему мужчина. Его одежды выглядят богато, комната кажется изысканной в своём непревзойдённом величии — видно, что над ней, или, что ещё более вероятно, всем особняком, старается и ухаживает не один десяток рабов.       Сандей боится. У него, как и нескольким ранее, будто нет никакой возможности повлиять на ситуацию, изменить хотя бы один её исход, — он только смотрит и ощущает каждое прикосновение грязных рук к своему телу. Нет возможности ни тогда, когда этот упырь жадно прищипывает, прихватывает каждый соблазнительный по его мнению участок тела; ни когда его против воли грубо берут на этой постели, на которой, как помнит Сандей, он далеко не первый. И он знает свою судьбу. Он знает, что после того, как с ним наиграются, его выставят обратно на торги, но его не продадут, нет. Изувеченный раб никому не нужен, во всяком случае — не благородным господам, ведь те могут позволить себе калечить любого раба как им вздумается, — в конце концов нехватки и дефицита в них нет и не было. Его судьба — это быть проданным за гроши, жить лишённым зрения и слуха... Навсегда остаться игрушкой в чужих руках.       Сандей, словно проснувшись от окатившей всё его тело ледяной водой, первым же делом осматривается и прислушивается. Сердце тревожно отстукивает, готовое вырваться или же просто остановиться.       — Не было, этого не было... — он отчаянно бормочет слова в попытках себя успокоить, потирает дрожащие руки и фокусируется на чём-нибудь, на чём-угодно, лишь бы не видеть эту всепоглощающую темноту.       Он слышит заслуженные аплодисменты. Они раздаются со всех сторон, но одни, конкретные, выделяются, чей обладатель идёт в его сторону.       — Шипе так благосклонна, — с нажимом и наигранно воодушевлённым голосом произносит светлый образ, что оказывается рядом и возводит руки в стороны, словно бог, обнимающий своих нашкодивших детей, и в конце концов решивший простить их. — Она подарила тебе возможность спасти того богатого господина, как ты спасал всех прочих. А все те рабы? Ну, на той планете подобное не преследуется по закону, а, значит, нет и не было никаких душевных проблем и терзаний, — слова льются медленно в голову Сандея, они повторяются раз за разом, как заевшая мелодия, от которой никак не отмахнуться. Но в этот раз это не сложная мелодия звучавшая нескольким ранее на скрипке, а слова, от которых в груди разливается жгучее чувство вины.       — Чёрт, я пытался! Я же пытался! — не выдерживает Сандей, вскидывая ладонь в сторону, жестикулируя и злясь на самого себя. — Что ещё тебе надо? Я пытался привести порядок, пытался помочь им отринуть лишние чувства, моральные устои!..       — Моральные устои, — с отвращением повторяет другой, наконец опуская руки вдоль тела и поворачиваясь в сторону Сандея. На его губах играет ироничная ухмылка. — О чем ты вообще говоришь? О каких моральных устоях идёт речь? Их не существует.       Светлый образ нависает над ним, медленно опускаясь и заставляя чувствовать себя ничтожеством. Его голос пробирает своими тихими интонациями, которые больше похожи на змеиное шипение:       — Мораль и этика, добро и зло, милосердие и жестокость — это всё выдумки людей, которые создали множество концепций только для того, чтобы быть "лучше других". Они лживы и ненужны. Ты сам это прекрасно знаешь...       Сандей молчит. К горлу подступает ком, не позволяющий вдохнуть полной грудью воздух. Все слова, что его успокаивали, все уверения в своей правоте, все свои действия, поступки и мысли вдруг показались ему до тошноты наивными и детскими. Но ведь он пытался...       — Мне всё равно, как ты это называешь. Я пытался избавить их от мук выбора. Да, спасти даже тех, кого ты ставил в пример.       Светлый образ ухмыляется, словно высшее божество, снисходительно наблюдающее за своим ничтожным созданием.       — Их мук, или своих собственных?       — Мои муки неважны, — рявкнул Сандей. Ему плевать на самопожертвование. Он хочет спасти людей от страдания, разве это так сложно? Так непонятно? О том, что его внутреннее состояние вообще-то не менее важно, он не задумывался. Нет, его чувства в последнюю очередь. Он привык не замечать их.       Но светлый образ его напоминает, сначала — словами, затем — подкрепляет их картинками в сознании Сандея.       — "Мои муки не важны, ведь я-то другой. Я не нуждаюсь в удовлетворении своих низких желаний, я не такое животное, как они", — закончив наигранную речь рука светлого образа почти нежно треплет его по макушке, улыбается, поворачивая его голову в сторону.       Глазам Сандея предстаёт он сам из прошлого, он и... мужчина из клана гончих. Рука Галлахера в его волосах, что треплет крылышки у основания. Игривый шёпот на ухо, грубость в голосе, и нежность прикосновений вдоль растущих на спине иссиня-чёрных крыльев, о привязанности которой никто не догадывался. Никто и не знал.       — Почему ты отдавался ему? — губы светлого образа, что ведёт носом по его щеке, на грани шёпота продолжают упрекать Сандея в неправильности своих действий. — Подсознательно понимая, что эта вонючая псина вынюхивала рядом, насмехалась над твоими убеждениями, видела в тебе только несносного мальчишку, что возомнил себя богом... Почему ты с таким наслаждением выстанывал, до боли натягивал голосовые связки крича его имя, пока трепыхался под ним?       Хочется накричать, сказать, что всё было не так, что он не знал, что Галлахер окажется предателем.       — Почему, Сандей? — повторяет светлый образ, чьи губы нежно, в мимолётном поцелуе, касаются губ Сандея, прежде чем он резко отталкивает его обратно на пол, заставив последнего удариться спиной о лакированный пол. — Я расскажу тебе, Сандей. Потому что как бы ты не отрицал, как бы не шёл против своей природы, все мы... одинаковы.       Сандей путался в своих мыслях, в мотивах светлого образа, что пытался доказать ему что-то, что постоянно ускользало от него, как уже давно стали ускользать воспоминания о Галлахере.       — Искушение, Сандей. Оно не обошло стороной даже такого праведного бога, как ты, — подошва мужской туфли светлого образа ложится на грудь испуганного Сандея, надавливает, вынуждая его прохрипеть и вцепиться в чужую конечность. — В тебе тоже живёт инстинкт, животное начало, и ничего более. Это живое начало хочет, хочет чего-то, постоянно. Оно голодно, похотливо, и постоянно жаждет... и тебе не следовало давать ему свободу.       Сандей пытается отвлечься на какое-нибудь другое воспоминание, но позабытые, смазанные картинки с Галлахером мелькают одна за другой. Тихое бормотание над ухом, скрипы кровати, любовные объятия...       — Ты отводил взгляд, игнорировал его слова, когда он насмехался над тобой называя тебя птенчиком, но на деле просто хотел посмотреть, как ты отреагируешь, когда он груб. В некотором смысле именно ты искушал его когда отвечал на его грубость своей собственной, когда позволял притянуть себя ближе. Ты позволял ему трогать свои крылышки, касаться чувствительных потаённых мест, ласкать и наслаждаться тем, как ты ломаешься.       — Я восхищаюсь им...       Тихий шёпот Сандея прорезает монолог его светлой версии. Тот хмурится, растягивая губы в нездоровой ухмылке.       — Повтори.       Сандей вздрагивает, смотря снизу вверх на другого себя, не прекращая попыток снять с себя чужую ногу.       — Он имел непоколебимую волю и твёрдые убеждения, он не позволял мне сделать то, что могло пагубно отразиться на всём мире.       — О, какие противоречивые вещи я слышу от тебя! — образ злорадно насмехается, не готовый поверить в подобную чушь вылетающую изо рта Сандея. — Ещё скажи, что он заботился о тебе! После всего, что он говорил тебе, когда шёл против тебя! Сандей! О, эоны, он же тебя использовал!       — Заткнись! Это не так!       Светлый образ насмешливо хмыкает, сильнее давя ногой в грудь и вырывая болезненные хриплые стоны.       — Не так? Ты правда думаешь, что я в это поверю? Ты правда и сам веришь в то, что он не стал тем самым камнем, что сбил тебя с верного пути? Ты правда думаешь, что он вёл себя так... заботливо, с нежностью, когда шлёпал тебя по заднице...       — Да что ты от меня хочешь?! — слёзы отчаяния вновь собираются в уголках глаз, стекая своими влажными дорожками вдоль висков и скрываясь за взъерошенными прядями, пока его крылышки беспокойно трепещут в своём вечном ожидании неведомого им вердикта.       Светлый образ загадочно улыбается, готовый подвести Сандея к одной простой истине, к одному единственному исходу. Ступня перестаёт удерживать его на месте, но сам он быстро седлает, оказывается сверху и прихватывает лежащего на полу мужчину за воротник.       — Признай, Сандей. Твоя слабость, что не даёт тебе стать так называемым богом, это то, что ты привязан ко всем мирским прихотям. Ты искушён, птенчик, — образ будто мерцает, перед ним то грубые руки Галлахера, то его собственные, более хлипкие и нежные на фоне гончей, — и едва ли это можно исправить. Твои поступки, твои мысли, чувства и эмоции, это все и есть грех, от которых ты так отчаянно пытаешься избавить других, забывая о том, что ты точно такой же. Но всё это живёт в тебе, пропитав каждую клеточку мозга. Оно неистребимо, всё время напоминая тебе, кто ты на самом деле. Искушённый всего одним грехом мальчишка...       Сандей не может вдохнуть когда его голову резко приподнимают, и губы образа в жёстком поцелуе настигают его губ, когда язык начинает настырно проникать в рот, не давая вдохнуть воздух. Это всё не так, всё неправильно, он не такой. Но тело отвечает. Как бы здравомыслие не пыталось сказать ему, чтобы он немедленно прекращал это, то вот сердце сбивается с ритма, руки, дрожа, прихватывают светлый образ в ответ, а пальцы зарываются меж оснований маленьких крыльев.       Светлый образ довольно мычит в ответ на его действия, пальцы отцепляются от воротника, начиная медленно спускаться по груди. Его язык не прекращает собственную игру, губы с жадностью целуют, будто намеренно высасывают воздух. Он не даёт вдохнуть, дабы ещё сильнее затуманить его чувства и эмоции.       — Давай, Сандей, — оторвавшись от его губ он с секунду любуется этим затуманенным взглядом напротив. — Давай вспомним каково это, когда ты предавался греху.       Он насмешливо шепчет ему в ухо, прохладные пальцы пробираются под одежду, и тело Сандея моментально отвечает, когда он пытается выгнуться дугой, прикусить не то Галлахера, не то самого себя за ухо, крыло, скулы, — хоть что-нибудь.       — Твоя кожа покрывается мурашками в ожидании прикосновений, — тянет его образ. Его губы двигаются поцелуями вдоль скул, а язык настырно слизывает солоноватые дорожки. В голове Сандея звенят слова и кружат образы, что мелькают с ужасной быстротой, перемешиваясь и заставляя напрягаться до головных болей, чтобы слушать и вслушиваться: — Ты знал его достаточно хорошо, чтобы даже сейчас представить, как его руки скользят по твоему телу, как жёстко пальцы поджимают кожу, как голос дурманит разум, когда он приказывает и делает вот так... Будь хорошим мальчиком, птенчик.       Стоило Сандею испуганно моргнуть, как он снова оказывается на коленях. Всего секунда на то, чтобы осознать ситуацию, вторая — на неполный глоток воздуха чтобы наполнить лёгкие, третья — меж губ входит член Галлахера. Всё происходящее кажется каким-то дурным и неправильным сном, от которого Сандей никак не может проснуться. Но язык ощупывает головку, а губы уже смыкаются вокруг напряжённого ствола. Рука на его затылке заставляет вобрать глубже, и Сандей, борясь с собой, со своими внутренними терзаниями, расслабляется не сразу, отчего головка упирается в нёбо и не скользит дальше, пока он приоткрывает глаза и вглядывается в лицо не то Галлахера, не то самого себя же.       Он выглядит довольным тем, как Сандей едва не сгибается пополам от болезненных ритмичных движений, как тяжело давится слюной, как на щеках образовываются ярко-красные пятна от смущения и напряжения. Идеальный мальчик, который пытается быть послушным, даже если его глаза блестят слезинкой от пальцев, что минуют основание крылышек и давят на заднюю часть черепа.       Светлый образ одобрительно шепчет когда получает более глубокие движения, когда язык проникает под головку, сжимается и вылизывает с усердной отдачей. Его пальцы нежно скользят вдоль шеи Сандея, дразня мимолётными прикосновениями и уходя дальше, поглаживая его растрепавшиеся пёрышки.       — Ты хочешь вытворять грязные вещи только наедине, ведь так, м? — тихое предложение, от которого резонирует в сознании Сандея, и он едва не задыхаясь сильнее двигает языком вдоль ствола в жадных попытках взять его полностью. — Никто не должен видеть тебя таким, но с ним ты себя не сдерживал. Нет, ну... М-м-м... — образ прерывается, когда головка проскальзывает в узкое горлышко. Он позволяет себе толкнуться вперёд, услышать сдавленный всхлип снизу, и насмешливо продолжить: — Конечно, раньше ты пытался сдерживаться... Но сейчас? Нет, Сандей, такой человек, как ты, не способен вести других в так называемое светлое будущее. Покорись же.       Сандей чувствовал себя почти полностью сломленным. Голова была наполнена только шумом собственного сердцебиения, тихим всхлипами и влажным причмокиванием губ по члену, голосом собственного я, что не переставал комментировать каждое его движение. Пальцы отчаянно сжимались на бёдрах другого, но он всё равно пытался держать себя под контролем, доставляя наслаждение не то ему, не то самому себе, ведь образ был прав — грешить так приятно... Он не должен был стоять на коленях, отсасывать, поскуливая словно шавка, которую треплют по голове за хорошее поведение, как сейчас треплют его, пока он, сжимаясь в болезненных спазмах, давится вязкой спермой.       Образ одобрительно смеется над ним, пальцы нежно оглаживают щёку и смахивают слезливые дорожки, когда он с мокрым прикосновением выскальзывает изо рта.       — Поистине греховное зрелище. Ты ведь понимаешь?.. Ты не достоин звания святого, — он жестом свободной руки указывает Сандею на пол, где он всё ещё стоит на коленях, пытаясь отдышаться. — Ты слишком падок на все мирские удовольствия. Поэтому я повторюсь ещё раз — покорись. Ты займёшь своё место в стаде, а я исправлю твои ошибки прошлого, наведу порядок в том хаосе, что ты разворошил как осиное гнездо.       В руках Сандея вновь возникает скрипка. Его пальцы вновь начинают играть мелодию, когда он, скрипя зубами и сдерживая кашель от оставшейся в горле спермы, исподлобья смотрит на образ того, кого он сам же и создал. Пальцы неохотно, но шустро бегают вместе со смычком по струнам, наполняя комнату знакомой ему capriccio, его собственной прихотью, исключительно его и ничьей другой более. Только его собственные желания привели его к тому, кем он стал в настоящем. Не Галлахер, почившая и ушедшая в меморию гончая, что был с ним всегда откровенным. Ни экипаж Звёздного экспресса, что помешал его великим планам и стремлениям... Ни та беглянка... Только он сам.       Собственный каприз, над которым он делает шаг — не самый уверенный, но первый, а потому самый важный, — и идёт дальше в будущее.       Образы размываются. Его светлая, "правильная" версия по-прежнему смотрит на него свысока, улыбается и всё ещё не верит, что Сандею этот другой, неведомый ему самому путь, будет по силам.       — Возвращайся в клетку, Сандей, когда поймёшь, что другого пути нет.       — Я найду его, — испустив долгий и тяжёлый вздох Сандей в последний раз оглядывается на его собственный грех, испытывая при этом ни с чем не сравнимое одиночество: он сам в крепких объятиях Галлахера.       Прежде чем те исчезают насовсем он замечает их искренние улыбки, потому что тогда их отношения являлись необходимым ему утешением. Потому что чем бы всё это не закончилось нельзя жить без ошибок и радостей прошлого, если хочешь смотреть в новое будущее.       Он открывает глаза, и взору предстаёт тёмное непроглядное полотно, на фоне которого мерцают множество неизведанных им звёзд. Его история начинается вновь.