Дети луны

— Ты заблудилась, девочка? Девчонка лет пяти-шести вскидывает голову, являя виду усыпанное веснушками лицо. Она деловито складывает стебелёк к стебельку, отделяя от крупных шершавых листьев. — Вовсе нет! Просто незабудки растут только здесь, — задорно объясняет она, ничуть не обеспокоенная чужим появлением. Она по-настоящему обращает на неё внимание только тогда, когда Кэйа подходит совсем близко. Алые глаза поражённо распахиваются и поедают её снизу вверх, особенно жадно хватаясь взглядом за колье из тонких серебряных нитей, за массивные перстни на тонких пальцах, и немая завороженность во взгляде сменяется озадаченностью, когда девчонка опускает взгляд ещё ниже и понимает, что Кэйа стоит перед ней совершенно босая. Она так и застывает на четвереньках с раскрытым ртом, рассматривает Кэйю с неподдельным интересом, точно акварельную иллюстрацию в книге про прекрасную принцессу, и, кажется, периодически забывает моргать. А ещё она забывает про страх, отмечает про себя Кэйа, когда околдованная девчонка принюхивается, затем шмыгает носом и хихикает. Она поднимается, стряхивая налипший к коленям мох. — Вы очень красивая! Это вам. Кэйа пристально вглядывается ей в глаза, но принимает незамысловатый букет. — Ой! Какие у вас холодные руки… — Мм… Мне случается одеться не по погоде, — лжет Кэйа без зазрения совести. Девчонка тут же стряхивает с руки муфту. — Она очень теплая. Возьмите! Папа говорит, нельзя бросать людей в беде. — Не стоит. — Кэйа берет ее руки в свои и настойчивым жестом как бы просит оставить альтруизм вместе с теплой вещью при себе. — Ни к чему огорчать твоего отца. — Чем? — та хлопает глазами, на округлом детском лице написано искреннее непонимание. Здесь нет людей. Кэйа решает воспользоваться детской рассеянностью и избежать дальнейших расспросов. — Скажи, как ты здесь оказалась? — Незабудки! Я часто сюда хожу. — Она тут же улыбается наполовину беззубой улыбкой, кажется, напрочь забыв предыдущую тему. — Вы тоже их собираете? — Нет, — отчасти лукавит Кэйа, ведь в этот конкретный раз она вышла из замка, чтобы обновить запасы крови в погребе. — Но твой букет сохраню. Идем. Разве отец тебе не рассказывал, что в этом лесу живёт чудовище? Маленьким девочкам не стоит гулять здесь одним. Взяв Кэйю за руку, девочка позволяет вести себя в направлении границы территории оборотней. — Ха! Я волчица! — гордо щебечет она.— А мой папа победит любое чудовище! Кэйа смотрит куда-то вдаль, задумчиво улыбаясь, и улыбка эта едва обнажает острые клыки. — Разумеется. До границы они добираются сравнительно быстро. — Дальше я идти не могу, — говорит Кэйа. — Опаздываю на ужин. — Мы ещё увидимся? — девочка с любопытством и немым восхищением смотрит на нее снизу вверх. Кэйа садится перед ней на корточки, наклоняет голову набок. — Как знать. Как знать, может, в следующую встречу мне придется тебя убить, если твоя любовь к незабудкам не отцветет с годами. — Кстати, меня зовут Ди! Полностью Дилюк. Но вообще-то Ди я больше люблю! — тараторит она. — А вас? — Скажу в следующий раз, — опрометчиво обещает Кэйа. Кэйа знает, следующего раза нельзя допустить. Закон есть закон, никакие цветы не пойдут в обмен на её собственную жизнь, и во имя спасения она с лёгкостью отправит на тот свет чужую, если придется. И если так станется, что ж… Раскрыть своё имя перед тем, как отнять жизнь — это вполне себе поэтично.

***

Сказки учат, что в замках живут принцессы, украшая одним присутствием все, что их окружает, жалеют чужие жизни и дают кров всякому живому существу. Но порой сказки — не более, чем приукрашенный вымысел. Во всяком случае, так считает Кэйа, она как раз заканчивает свежевать тушу рыси и слизывает кровь с рук. Её тешит обманчивая мысль, что тёплая шкура будет греть её вечерами, что она завернется в неё с головой и сама, подобно кошке, устроится напротив потрескивающего камина с бокалом доброго вина, смешанного с кровью один к одному. Ирония в том, что кровь в её жилах холоднее тейватских зим, а охота на других хищников — не более, чем способ развеять скуку. Иногда она навещает предместья Мондштадта, подслушивает байки егерей и охотников. Ей льстит, с каким ужасом они пересказывают истории о развороченных телах, обглоданных падальщиками, о пропитанной кровью земле и застывших стеклянных глазах. Слухи всегда разносятся быстро, с той же скоростью, с которой люди прячутся по домам с наступлением темноты. Слухи эти подгоняют их проверять засовы по несколько раз и трястись под одеялом, а особо суеверных — хвататься за оружие из серебра. Кэйа находит изобретательность смертных весьма забавной. Покручивая пальцами серебряное колье, краем уха она с неподдельным интересом слушает рассказы про серебряные пули и ножи. Досадно, что существа, вознесенные на вершину пищевой цепочки, древние верховные хищники, вынуждены подчиняться своду лично возведенных правил, потому что спокойная жизнь требует осторожности взамен, а Кэйа слишком много веков искала покой, чтобы лишний польститься на горячую глотку. Руководствуется она всего несколькими принципами: не убивать детей, в основном охотиться на мужчин, реже лакомиться городскими жителями, отдавая предпочтение глухим деревням; И последний, главный — никогда, ни при каких обстоятельствах, не связываться с оборотнями. Правду говорят: сказка ложь, да в ней намёк. В действительности сырые каменные стены порой дают приют чудовищам, и время от времени чудовища сбегают из заточения порезвиться в мир смертных. Под ликом полной луны и вязкой безмолвной темноты они напоминают, как хрупка человеческая жизнь, как заливается в соседнем дворе пёс, заслышав крик, с которым чья-то жизнь в одночасье замирает навсегда. Кэйа — проблеск страха во влажных глазах, а ночь её коварная молчаливая союзница. И ночь кланяется ей.

***

Когда полуночную тишину разрезает пронзительный вой, Кэйе думается, что особо одаренные умы её не самого приятного соседства снова что-то не поделили между собой. Она никогда не вмешивается в чужие разборки, пока те соблюдают условия перемирия: например, держатся подальше от её территории. Наконечник пера отстукивает сбивчивый ритм по мере того, как меж бровей Кэйа всё отчётливее пролегает морщина. Спустя некоторое время тщетных попыток подогнать строки под ритм, она швыряет исписанный листок в огонь, упирается в рельефные подлокотники кресла и порывистым движением подлетает к балконным дверям. Ну кто там все никак не отмучается? Распахнув двери, она выходит наружу и пристальным взглядом сверлит густой лес. Да, у неё гости, и видит Бог, последнюю четверть часа она давала им шанс убраться без последствий. Ветер приносит мягкий теплый запах запечённых яблок, корицы и сушеного винограда. Кэйа знает с точностью до метров, где надрывается нарушитель её спокойствия, но лелеет надежду, что каким-то телепатическим образом заставит его закрыть пасть. Внутри закипает раздражение пополам с пакостным удовлетворением от того, что у неё есть вполне обоснованная причина испортить жизнь волкам, и она намерена ею воспользоваться. Накинув поверх длинного тёмно-синего платья палантин из меха горностая, она тенью пускается под полог влажного леса. Она, разумеется, чтит закон перемирия, не охотится на чужой территории и не трогает её местных жителей — так поддерживается многолетний мир, и, при всём отвращении к волкам, Кэйа не намерена его нарушать. В прошлом волки, впрочем, бывало, испытывали судьбу и пересекали границу. Кэйа чуяла их в своих владениях, она многое могла бы сказать о безрассудстве их вожака, но решила поступить более красноречиво и просто молча расставила медвежьи капканы по своей территории. По мере приближения запах становится ярче, и вскоре виду Кэйи открывается поистине дивная картина. В месте, где деревья чуть-чуть расступаются, точно становясь кругом, угодив левой ногой в капкан, на земле лежит девушка. В воздухе стоит запах тёплой крови и отчаяния, от которого в носу и горле приятно щекочет, и к которому примешивается омерзительный запах псины. Почуяв приближение другого хищника, девушка группируется, поджимая к себе ногу с раздроблённой голенью, и заявляет о своей готовности драться за жизнь приглушенным рычанием. К окровавленной ноге налип мох и мелкие листочки, лицо всё чумазое от крови — явно пыталась самостоятельно выбраться. Как трогательно. Похвально, но не слишком. В отличие от Кэйи, та явно не обладает хорошим ночным зрением, поэтому крутится на одном месте в жалких попытках предугадать, с какой стороны придётся атака. На что она надеется? Кэйа быстрее и сильнее. Но остервенелое желание бороться за жизнь не может не вызвать уважение даже у древнего существа, давно пресыщенного подобными картинами. Кэйа кружит за деревьями, едва шелестя сухой листвой, и упивается паникой и губительной абсурдной решимостью, которую вселяет каждым намеренно сломанным сучком. По-хорошему, стоит оценить ситуацию и риски, проявить осмотрительность — словом, все, что обычно свойственно Кэйе. Но она не помнит, когда последний раз её кровный враг проявлял подобное безрассудство и прыгал прямо в западню, все волки знают, что она церемониться не будет. Вдобавок, на выручку к потерпевшей явно никто не спешит. Кэйа на всякий случай принюхивается, но вокруг, кроме них, ни души. Впрочем то, как выборочно работают принципы и ценность волчьей стаи, не может не вызвать усмешку: легко же они, оказывается, готовы пустить в расход состайницу. Кэйа ещё раз тянет носом воздух, раздув ноздри. Никаких посторонних запахов, только запечённые яблоки, корица, сушеный виноград и кровь. Этой ночью она больше не планирует отнимать жизни, но перспектива помучить перед тем как отпустить слишком заманчива, чтобы устоять, так стоит ли отказывать себе в маленькой радости? — Боишься меня? — елейным голосом спрашивает Кэйа, ходя вокруг жертвы за пределами её видимости. — Нет, — мгновенный ответ. — Лжёшь. Кэйа безошибочно чует её страх, глухо бьющийся наперегонки с сердцем в груди. Она ловит себя на мимолётной мысли, что в том, как наивным чертам лица идёт парализующий ужас, есть своя извращённая прелесть. Веснушки, чуть вздёрнутый нос, вихрь буйных кудрей, большие честные глаза — всё это делает её совсем юной на вид. Вообще-то Кэйе в женщинах такое не нравится, но конкретно этой — идёт. В отличии от пустых попыток храбриться. Порядком устав от спектакля, Кэйа резко останавливается, и нарочито создаваемый ею шум стихает. На опушку обрушивается безмолвие, прерываемое срывающимся рычанием. Она выходит под лунный свет и цокает языком. — Довольно. Девушка подскакивает на месте и неуклюже пятится, сверкая алыми глазами. Когда-то давно Кэйа уже видела такие: два раскаленных уголька и наивная, беззубая улыбка. Теперь её пасть полна клыков, и в такой перемене есть что-то чарующее, первобытное. — В твоём положении разумнее спрятать зубы и тогда, кто знает, может ты сегодня не умрешь. — И чего мне это будет стоить? — фыркает уголёк. — Сущий бесценок, — отмахивается Кэйа. — Бросишься мне в ноги послушной собакой и будешь лизать мне руки в знак благодарности, пока я не велю прекратить, — она глумливо ухмыляется. — С чувством и убедительно. Зрачки девушки расширяются, а на лице отражается недоумение пополам с неоднозначным набором эмоций, разительно отличающихся, которым Кэйа затрудняется дать определение и уж точно отказывается обдумывать дольше нужного. Нашарив в листве цепь от капкана, она поудобнее перехватывает её и резко дергает на себя, вырвав у своей гостьи ошарашенный вскрик. О, этот звук Кэйа будет лелеять в душе ещё очень долго. Сталь натужно лязгает, когда Кэйа голыми руками разводит дуги так, будто не прикладывает никаких усилий, и теперь уже беспомощные зубастые челюсти скрываются в густом ковре осенней листвы. То, что происходит дальше, Кэйа предвидит. Девушка бросается на нее, но Кэйа проворно уворачивается. По правде сказать, её противница проявляет удивительную сноровку для человека с одной здоровой ногой. Та пробует кинуться снова. Звонкий звук пощечины мгновенно теряется меж высоких деревьев. Девушка тяжело падает на землю. Лёгким движением ноги Кэйа переворачивает её на спину, опускается вниз и опускается коленом ей на грудь. У той вырывается сбивчивый вздох. Она глядит на Кэйю с таким удивлением, словно меньше всего ожидала ответного нападения. — И это вместо благодарности? Вы в своем Вольфендоме совсем одичали. — Я не еда, чтобы со мной играть. Лицо Кэйи искажает брезгливая гримаса. — Не льсти себе. Я скорее изведу себя до голодных галлюцинаций, чем попробую нечто настолько разящее мокрой псиной. Девушка, на удивление, едва ли выглядит оскорблённой, что в моменте крайне коробит. — Спасибо. — Ты скулишь или я не расслышала? — Кэйа надавливает коленом сильнее. — Я сказала «спасибо», — рявкает та, ощерившись. Кэйа милосердно пропускает тон мимо ушей и склоняет голову вбок, сузив взгляд. — Вот и умница. Советую не терять времени и ковылять уже сейчас, не то твоя драгоценная лапка срастется неправильно. Придется ломать заново, — с притворным сожалением вздыхает Кэйа, но в следующих словах уже вновь угадывается знакомая жестокость: — А ещё у меня низкий порог терпимости к тем, кто злоупотребляет моим радушием. Она выпрямляется и, поправив накидку, удаляется к кромке леса, чувствуя спиной пронзительный упрямый взгляд. Дома её ждёт вино, камин и несколько часов до рассвета, которые она проведёт за… — Имя. Кэйа замирает, дёрнув плечом, и медленно оборачивается. Девушка успевает подняться с земли и теперь обнимает себя руками, подволакивая раненую ногу. Такой она и впрямь напоминает собаку. — Ты обещала в следующий раз сказать имя. От воцарившейся тишины звенит в ушах. Взгляд Кэйи не сулит ничего хорошего, но она высоко ценит своё слово — обещание, данное во времена, когда под ковром незабудок ещё не лежали капканы. — Кэйа. И исчезает дуновением стылого ветра.

***

В кабинете она протирает стеклянную колбу с букетом хрупких голубых цветов, отходит к камину, макает перо в чернильницу и начинает писать.