Чужеземная

Ветер январский в лицо бьет и она кривится невольно слегка, на стену ДК опираясь. Кукует в одиночестве считай, добровольно абсолютно, её танцы со скорлупой в кругу все ещё привлекают мало. Заботы в голове лишь о поставках и объемах товара неустанно увеличивающихся, ей точно не до глупых песен группы «Мираж», та и бабский «Ласковый май» не привлекает нисколько. Звездюки часто шутят, что девица Сталин в развратной юбке, за обвинения в вульгарности те получают затрещину, заслуженную, почти материнскую, за упоминание диктатора тиранией славившегося девица тихо про себя благодарит. Инфантильности в ней ноль, только злоба, отсутствие эмпатии, верность собственным убеждениям и животная тяга к деньгам, после жизни в нищите. Внешне она бесспорно выделяется. От импортных сапог до плотно накрашенных губ помадой французской, что яркие следы на фильтре оставляет. К ней юноша вида значительно более бедноватого подходит, что та сразу боковым зрением отмечает, вопрошая: — Прикурить будет? Тимофеева усмехается, в зубах папиросу сжимая, понимает, что отказывать смысла не видит. Только зажигалку вынимает, к кончику чужой сигареты поднося. Он кивает благодарно, а та отмечает, что паренек явно не рядовой, повыше в иерархии уличной стоит, но в группировке иной очевидно состоит. По неведомой причине юноша рядом становится, курит что-то отечественное, очевидно дешевое, но дороже нежели нынче тошнотворная для девы «Прима». — Забугорная, — констатирует, о фитиле высказываясь. — Курево тоже, — подмечает вслух. Губы девичьи в ухмылке кривой изгибаются, и она очередную порцию никотина в легкие пропускает, но сигарету изо рта все же вынимает, выкидывая едкое: — Пальто кожаное, а платье красное. Смысла в этом диалоге нет, в колкостях с её стороны тоже, но подобное описание очевидного её веселит, молчать почему-то не хочется. — Че? Слегка недоумевает собеседник, вопрос проговаривая быстрей, нежели к пониманию ею сказанного придет. Она все же объясняет: — Я думала это игра «Кто скажет более очевидный факт». Голос женский сквозит насмешкой и беспрекословной уверенностью в собственной неприкосновенности, но он выдает только беззлобное: — Забавная ты. Брови девчонка хмурит едва заметно, а после вскидывает чутка, паренек пугающим не кажется. Молчания секундного хватает, чтобы она в позу изначальную вернулась, покуривая молча. Чувствует, как очи инородные её профиль прожигают настойчиво, словно просканировать пытаются. Засматривается на неё, незаметно для себя, но очевидно для девчушки. Вывод один — красивая. Волосы слегка запутаны, от непогоды уличной, лицо без слоя мерзостного «Балета», что блещет отвратительно, только тушь на ресницах и помада на губах. Одеяние её заметно разнилось от привычного, девица наряжена дорого, и больно открыто для одиночки, это он замечает, когда та корпусом едва поворачивается. Платье действительно красное, с вырезом больно глубоким, обычная девочка такое напялить не рискнет, побоится, занятой же навряд ли позволят. Не может дама подобная быть ничейной, Валера не дурак, живет не первый день, но интерес верх берет, потому из уст мужских вылетает: — Ты чья? Ева думает не долго, точнее не думает вовсе, у неё ответ один единственный, неизменный много лет. Голову поворачивает наклоняя слегка набок, будто разглядеть что-то пытается, но ни грамма интересного не находя, выпаривает: — Хадишевская я. Видит как он ещё раз очами её обводит с ног до головы, что-то в сознании собственном складывая, но вопрос дублирует: — Чья? Намек она понимает, точнее не намек вовсе, а скорее осознает, что конкретно его интересовало изначально. Туркин на неё смотреть начинает более оценочно, мысленно присвистывая. Знал и до этого, что у последователей Раджи бабки водятся, но чтобы так девок одевать… Глядеть на нее продолжает, словно подмечая, что за моральным обликом своих представительниц прекрасного пола, вышеназванные не особо следят. Жалко даже её становится на мгновение, знает, ведь, на какие зверства вышеупомянутые способны, и какая судьба ей уготовлена изначально. — Своя собственная я. Пазл в голове складывается быстро, и тот от нее дергается словно от прокаженной, Тимофеева это подмечает сразу, но оправдываться не спешит. — Общая, что ли? Плюется практически натурально, только на нее глядя почему-то сам в данное предположение верит все меньше. Такая баба вафлершей быть не может, слишком видная, чтобы вседоступной стать, до сего момента в руках какого-то авторитета не побывав. Неужели Раджа выкинул наигравшись? Сомневается. Будь она с ним, то засветилась бы не раз, на глаза попавшись. Девица вдруг посмеиваться начинает, негромко, но достаточно слышимо, чтобы юноша почуял. Валера кривится заметно, но все же продолжает: — Че ржешь? Она взгляд на него презрительный и одновременно с этим насмешливый кидает, что прокаженным на секунду чувствует себя он. — Давно мне таких предъяв не кидали, забавный. Щурится, после слов ею произнесенных, но любопытство представителю Универсама присущее, даже несмотря на отвращение, не выдерживает: — Нормально ответь, — рычит практически. — Кто ты? Формулировка такая встречается на здешних просторах редко, в Казани отдельным быть не принято, в Казани люди обязательно за чем-то закреплены. Исключительно дама эта, словно отказывается реалии здешние принимать, адекватно выражения подбирая. Уже сам анализирует, понимая очевидное — не ебучка. Девки с клеймом обычно не высовываются, стараются на глаза не попадаться, и не хамят так, как это делает напротив стоящая. Шлюх на дискотеки не зовут, они и сами туда не приходят, шлюхам попросту непозволительно себя к группировке причислять, чтобы честь ОПГ не марать. Интерес изводит, пока особа юная к сигарете губами прикладывается вальяжно, и он не знает, лучше просто уйти, или скрыться под ноги ей харкнув. — Тема, Хади-Такташ, Татарская АССР, город Казань. Проговаривает все то же, что при декабрьском визите в Москву представила столичным обывателям. Наконец представляется правильно. И он почти решается разговор, изначально шанса на продолжение не имеющий, развить, как из-за спины слышит грубое: — Турбо, здаров. Поворачивается и Хасанову руку жмет, пока девица стоит молча, с места не сдвигаясь, словно в ожидании чего-то, не зря. Ильдар происходящее видит, и интересуется: — Тёмыч, проблемы? Голосит тоном достаточно понятным, чтобы не озвучивая донести очевидное. Она точно их. Девчонка головой взмахивает отрицательно, когда он ближе подходит, уже догорающую сигарету из губ девичьих выдергивая. Затягивается единожды, и хабарик в снег отправляет. Замечает нотку одобрения, а возможно даже облегчения в глазах юношеских. Данный жест очевидно говорил о полной уверенности в ней, и её чистоте. Вновь на неё засматривается невольно, и одернуть себя пытаясь, в голове выделяя четкую пометку «Нельзя», ибо это чужое. — Тогда хорош трепаться, погнали уже, — рывком ту с места нагретого перемещает. Ей остаётся только кивнуть согласно, и по обычаю уже устоявшемуся плестись следом за товарищем. Но она все же поворачивается в начале пути, в сторону противоположную, и в глаза чужие, продолжающие её прожигать смотрит, кидая: — Бывай, забавный! Головой едва взмахивает, назад к приятелю закадычному поворачиваясь, молчание закономерно длится не долго. — Ты чего свою подружку-шлюшку кинул? — в сторону особы неизвестной глядит. — Пока не шлюшка, — усмехается слегка, смешные у неё обороты речевые. — Зная тебя это ненадолго, — фыркает та. — Слышишь, ты давай не съезжай тут, — тему переводит. — Турбо че хотел? — Прикурить попросил, и узнавал чья я, — утаивать и не думает. — Хадишевская ты, — утверждает тот моментально. — Я так и сказала, — плечами пожимает. Мотор руку девичью сжимает одобрительно, и спутницу сегодняшнюю на пару с приятельницей внутрь заводит. Глаз чужих она не чувствует, ни когда тот глядит в дверной проем здания, до момента пока пальто кожаное там не скрывается, ни когда в ДК пританцовывает, ни когда он в начале медяка её высматривает. Ева медленный танец проводит одна, и первый, и второй, и третий заключительный, Туркин подмечает это бессознательно, но вовремя в себя приходит. Засматривается, блять, на телку с Хади-Такташа, которую по непонятной причине мужским именем зовут, что походу и вовсе погонялом является. Пацаны на этом районе жесткие, мясники, несмотря на всеобщую жестокость выделяющиеся. К ней там очевидно относятся с уважением, по Мотору видно. Валера куксится и даже себе признаться в эмоциях собственных не может. Она тянет, словно магнит ебучий, но он не поддастся, понятия не позволяют. Сама она о Турбо забывает сразу. Да, симпатичный, широкоплечий и что-то в нем очевидно есть, но у неё заботы другие, та и авторитет на кон не поставит и под расстрелом. Дискотеку она покидает на пару со скорлупой, будто мама утка их за собой выводя, мотальщик замечает и это, ещё раз удивляясь тихо. Кажись, если бы она сейчас пальцем поманила, то он бы вслед бросился сразу, откидывая от себя до тошноты примерную Дашку, или как там её звали. Но она не позовет. В себя он придет, и с собой же воспитательную работу проведет, угрожая отражению в зеркале прописать в фанеру за думы глупые. Безсомненно девица в его памяти запечатлеться, но станет только ещё одной причиной, чтобы об измене понятиям уличным и мысли не пролетело. С Евой нельзя. Ева чужая.