Воспоминания о Долор

Предисловие:

Я обычно не пишу предисловие, но, поскольку в создании этой истории поучаствовали многие дорогие мне люди, я просто хочу сказать спасибо Всем, кто отвечал на мои внезапные вопросы и помог сделать этот рассказ как можно более детализированным. Персонажи и значимые сюжетные повороты навсегда будут связаны с названными Вами датами, цветами или напитками. И помните — на Вас была ответственность за историю главных героев!

И огромное спасибо Лин за лекцию по Цюриху! Надеюсь я хоть немного описала этот город таким, каким его видишь ты.

Если выбирать саундтрек, то точно Свидание — Случайная Любовь.

И, если на то пошло… Я хочу посвятить этот рассказ любви ко всему в этом мире. И помните — даже если весь мир исчезнет, Ваша любовь к нему навечно останется внутри Вас, но только если вы и правда любите его. В этом суть.

Без любви жить легче. Но без нее нет смысла.

Л.Н. Толстой.

Мы познакомились с Долор осенью. Это было странно, спонтанно и незапланированно. Как сейчас помню — это была поздняя, холодная и мрачная осень. Время близилось к моему дню рождения и я бесцельно прогуливался около набережной, как вдруг ко мне подбежала крохотная такса. Она так смешно перебирала своими коротенькими ножками, что я неосознанно заулыбался. Вскоре, ожидаемо, показалась и хозяйка собаки. Девушка. Невысокая, в огромной серой куртке и вязанной бежевой шапке. Вся запыхавшаяся и раскрасневшаяся. Она прибежала с испуганным выражением лица, судорожно схватила с тротуара синий поводок.       — Дэли! — ужасно возмущенно, но неожиданно тихо сказала она, глядя собаке прямо в глаза так серьезно, будто эта такса в самом деле могла понять. Я не помню точно момент, когда влюбился в Долор… Может быть, когда смотрел на ее светлые ресницы и глубокий встревоженный взгляд?       — Убежала без предупреждения? — присаживаясь на корточки около двух этих особ, заговорил я. Девушка вздрогнула и в ту же секунду обернулась. Она даже не заметила моего присутствия… Когда я осознал это, мне стало ужасно неловко от того, как много я уже успел о ней подумать.       — Да… — ее взгляд до сих пор бил тревогу. И когда девушка повернулась ко мне, я смог тщательнее рассмотреть ее лицо. Глаза были такие зеленые… Словно бесконечный кусок малахита. Нос чуть раскраснелся, то ли от холода, то ли от того, что она бежала за собакой. На щеках также был румянец. Светлые брови она немного приподняла, видимо, от удивления, а губы были поджаты. — Убежала… Совсем меня напугала… — Она сказала это так тихо и неуверенно, что я едва расслышал ее голос, а затем вздохнула, на мгновение прикрыв веки.       — Дэли… — как можно дружелюбнее сказал я, поднося руку к вытянутой морде таксы. Та не была настроена агрессивно. Она посмотрела на меня своими круглыми карими глазенками и чуть наклонила голову. Небо затягивали густые и плотные тучи, потому Цюрих казался более угрюмым и зловещим, чем обычно. Становилось так темно, что почти в каждом окне загорался свет, отчего озеро озарялось ярким расплывчатым пятном из спектра бледно-белых и ярко оранжевых оттенков. Впрочем, это была обычная погода для конца ноября, разве что чуть мрачновата. У меня было хорошее настроение и я, без капли сомнения, пригласил девушку выпить кофе. Мы прошли несколько кварталов прежде, чем обнаружили небольшую пекарню, куда пускают с собаками. Разговаривали о всякой чепухе. Например, я узнал, что она ненавидела кофе, но очень любила зеленый чай. Узнал ее имя — Долор. Узнал, что Долор с шестнадцати лет жила одна, так как ее мама ушла из жизни из-за сердечного приступа.       В этот день мы познакомились. Она выглядела чуть взволнованной и уставшей. В заурядной куртке, с растрёпанными волосами и безумно зелеными глазами. Понятия не имею, что она подумала обо мне в этот самый день, но мы обменялись телефонами и списались с ней в тот же вечер. Через два дня мы пошли на свидание. Через неделю, двадцать седьмого ноября, на мой день рождения, она подарила мне часы, а потом два часа проплакала от осознания того, как это банально. Помню, как я пытался ее успокоить, как переживал, как доставал из внутреннего кармана пиджака носовой платок и неуверенно протягивал ей, сидящей на барном стуле в моей серой кухне. Стоит признать — в эти дни я чувствовал себя человеком, чувствовал себя живым, хоть нисколько и не задумывался об этом.       Это были теплые воспоминания. С того дня, казалось, все мои воспоминания были забиты ею. Я все время думал о Долор. Думал о том, что ей нравится. Переживал перед каждой встречей с ней. И чем дольше мы были знакомы — тем глубже я тонул в ней. Если бы Долор была лесом, я бы построил там маленький домик и больше никогда не покидал бы его. Она стала всем. Я так быстро потерялся в ней, что даже не успел испугаться. И с уверенностью могу сказать — Долор стала самым важным элементом моей жизни. Я даже не скажу точно, в какой момент осознал, что без нее потеряется весь смысл. Мне было ужасно хорошо с ней, всегда, будь то особенный день в особенном месте, или простые посиделки дома. От ее присутствия все менялось — мир словно бы окрашивался самыми яркими цветами, и становился черно-белым стоило ей только уйти. Мы гуляли с ней. Помню, как на ее день рождения, двадцать третьего декабря, повел ее в Цюрихский оперный театр. Весь город словно бы пах Рождеством. Всюду висели весёлые разноцветные огоньки, люди массово скупали подарки и имбирные печенья. Почти из каждого квартала играла праздничная музыка, а звонкие голоса детей все твердили о предстоящем чуде. И было даже немного снега. Он на короткий промежуток времени припорошил крыши улиц, добавляя шарма в и без того особенную атмосферу. Долор улыбалась все время, ловила снежинки ртом, и рассказывала о своих детских рождественских подарках. Мне нравилось ее слушать. Это были те редкие моменты, когда она открыто говорила о чем-то, плененная понравившейся ей темой и не думающая о чем-то другом. В другие дни Долор чаще закрывалась от меня, вела себя неразговорчиво и предпочитала быть слушателем. Долор совсем не понравилась опера, и что еще хуже — я знал, что ей не понравится. Я пошутил, что это месть за часы, а она засмеялась, и это был самый искренний смех, который мне только доводилось слышать. Ради этого стоило жить, правда. Она восхищалась зданием театра, снаружи разглядывая архитектурные детали, колонны и балкон, а внутри поражалась роскошному потолку и огромной люстре. Это были первые месяцы нашего знакомства… Так давно… В этот день на ней было темно синее платье до колен, серебряная подвеска в виде звезды, а свои золотистые волосы она накрутила и убрала в высокий хвост. Едва ли я смог бы вспомнить это, если бы не фотография, на которую я поглядывал время от времени, сам не зная зачем. Но я отлично помню как манили ее губы, пахнущие малиной. Это был волшебный день, один из тех, что ты запоминаешь на всю оставшуюся жизнь, и не потому, что в будущем что-то перевернулось, а потому, что сам этот день и правда был особенным. Долор, казалось, была самым светлым, что мне доводилось видеть или слышать. Она умудрялась находить хорошее буквально во всем. И стоило мне только взглянуть на нее как все проблемы становились решаемыми. И порой мне не верилось, что она была осязаема, была настоящей. Я так долго мог бы говорить о том, что мне в ней нравилось. Ее мимика, повадки, живой взгляд… Мне хотелось держать ее за руки, обнимать при встрече, наблюдать как искренне улыбка прорезается на ее лице. Ничего похожего прежде мне не доводилось ощущать, а тогда… Это чувство словно водопадом осыпалось внутри меня, заполняя все собой. Я переехал в Цюрих едва мне исполнилось пять. И прошло еще почти шестнадцать лет прежде, чем я познакомился с Долор. Я бы в жизни не поверил, что что-то настолько сокровенно важное можно просто так встретить на набережной. Что было бы, если бы я пошел в этот день в бар? Не выбрал бы сомнительную прогулку у озера под пасмурным небом. Не обратил бы внимания на крохотную таксу. Не стал бы рассматривать бездонные малахитовые глаза Долор. Я мог просто пройти мимо. Тогда я, возможно навсегда, потерял бы что-то настолько ценное… И эта мысль едва ли умещалась в моей голове. Жизнь удивительная штука. Она никогда не будет одинаковой, и ее прелесть заключалась в этих переменах цветов, погоды и событий. Бывает рассматриваешь закат на набережной, думая над тем, куда пойдешь на свой день рождения, а через пару дней встретишь смысл своей жизни. И полюбить кого-то — значит отдать всего себя навечно, безвозвратно, но только потому, что ты сам этого хотел. Это значит доверить кому-то свое хрупкое сердце, и истинно не сомневаться в том, что оно будет цело, даже больше — думать, что у нее оно непременно сохранится лучше, чем у тебя. До встречи с Долор я, казалось, жил совсем неправильно. Я упускал столько удивительных вещей, не задумывался о самом важном, и казалось, просто плыл по течению. Долор полностью изменила мою жизнь. Она наполнила её чем-то совершенно новым и прежде незнакомым мне. Появились другие оттенки, вкусы. Все словно бы перевернулось. И я точно знал, что никогда больше не взгляну на этот мир так, как смотрел на него до этого. Прежние ориентиры и ценности меркли, рассыпались на фоне того, что мне открылось. Во всем я видел Долор. Когда смотрел на солнце, уходящее за горизонт, я восхищался и думал о том, как прекрасен этот мир, но не потому, что в нем были такие красивые облака, переливающиеся нежно розовыми и лиловыми оттенками, а потому что знал, что скоро увижу Долор и день, как бы он не прошел, в миг становился лучше, чем был до.

***

Шли месяцы. Мы с Долор ходили на свидания. Она была такой тихой и застенчивой, что почти никогда мне не удавалось узнать ее истинные чувства. Я так часто переживал за то, что она недовольна, или ей что-то не нравится, что, кажется, порой излишне много спрашивал у нее о том, все ли хорошо, и в какие-то разы ей даже не удавалось сдержать своей широкой улыбки при ответе. «Все прекрасно, Морган! Не переживай, пожалуйста!» — ласково говорила она, и когда Долор произносила вслух мое имя, на ее щеках проступал розовый румянец, а моё сердце начинало биться чаще. Я становился счастливее рядом с ней. Через год мы съехались. Долор перебралась ко мне, а ее маленькую квартирку на окраине мы стали сдавать в аренду. Долор нравилось у меня. Я жил неподалеку от набережной, на которой мы познакомились. А еще ей нравился балкон, хоть он и был весь напрочь пропитан запахом сигарет. Долор часто рассказывала о том, как ей хотелось бы открыть приют для бездомных животных. И мне тоже захотелось вместе с ней. Она так искренне рассказывала об этом, говорила о своей любви к животным, что это не могло не тронуть меня. Она устроилась работать буфетчицей в уютное кафе неподалеку от нашей квартиры. Я работал переводчиком в небольшой фирме. В свободное время подрабатывал репетиторством. И нам вполне хватало. Вместе мы откладывали на эту ее мечту. Жили прекрасной жизнью. И большего я хотеть не мог. Долор всегда спала еще десять минут после того, как просыпался я сам. За это время я успевал покурить на балконе и сделать ее любимый зеленый чай. В этом не было чего-то особенного или сокровенного, но мне ужасно нравилось. Нравилось ставить белую кружку на тумбочку и присаживаться с краю на кровать. Наблюдать, как Долор морщилась, тянула руку к телефону, в попытке отключить будильник, пару секунд смотрела в потолок, а потом своими зелеными глазами находила меня и улыбалась. Потом мы позволяли себе поваляться в кровати обнимаясь и играя с Дэли. Нравилось провожать ее взглядом в ванную, а потом поражаться, как она выходила оттуда сияющим силуэтом. Нравилось, как рассыпались по плечам ее светлые волосы… Это были одни из тех моментов, значимость которых мы осознаем потом, спустя время, и ценность которых навечно врезается в память болезненным шрамом. Долор никогда много не говорила, она как будто боялась открыться мне, и, признаюсь, мне потребовалось приложить немало усилий, чтобы понять ее, чтобы убедиться в ее искренней взаимности и заинтересованности. В первые месяцы нашего знакомства меня часто посещала мысль о том, что она хочет сбежать от меня, а она просто стеснялась. И чем дольше я знал Долор, тем меньше сомневался в том, что она меня любит. Через время я вовсе перестал переживать по этому поводу. Я всегда любил ее такой, какой она была. Со всей ее неуклюжестью, застенчивостью и наивностью. Я просто любил ее, и никогда не задумывался глубже. Мне хотелось видеть ее самой счастливой в мире. И когда она расстраивалась — я винил себя за то, что не сумел уберечь ее от печали. Однажды она подарила мне золотой браслет. И я так злился на нее за то, что она потратила деньги на такую, казалось, бессмысленную вещь. Начал ворчать, и говорить, что не нужно было, а она хитро улыбнулась, будто была абсолютно готова к этим моим словам и перевернула браслет. На внутренней стороне было выгравировано «Я люблю тебя». В этот день она как-то по-особенному призналась мне в своих чувствах. С того момента прошло семь лет, а я до сих пор помню слово в слово… «Дорогой Морган, я так редко говорю тебе об этом… Я люблю тебя, всей душой и сердцем. И я чувствую себя самой счастливой девушкой на свете при мысли о том, что нам довелось встретиться. Представить не могу жизни без тебя. Я искренне хочу, чтобы ты был так же счастлив, как я счастлива с тобой…». Она говорила неуверенно, то опуская свой растерянный взгляд в пол, то, неожиданно, поднимая его. Я помню, как взял в руки ее трясущиеся ладони, в попытке поддержать. И мне самому становилось волнительно. Это было самое ценное, что мне когда-либо говорили. Я, казалось, никогда не забывал об этом дне.

***

Счастливая жизнь продлилась два года. Мы выбирались на выходных куда-нибудь, по вечерам иногда смотрели фильмы, готовили вместе ужин и мечтали о том, что нас ждет впереди, планировали поездку в Германию в следующем году… Затем, ровно за два месяца до моего дня рождения, двадцать седьмого сентября мне позвонили с ее работы. Долор упала в обморок и ее увезли в больницу. Я никогда не был человеком излишне тревожным, потому даже не допустил мысли о том, как серьезно это может быть. Подумал, что перетрудилась, устала… Долор и правда выглядела переутомленной последнюю неделю перед этим происшествием, однако никаких более серьезных жалоб от нее я не слышал. Я отпросился с работы и сразу же поехал к ней в больницу. Мне казалось, я прокрутил в голове все возможные варианты развития событий, а на самом деле ни на мгновение не был близок к реальности. Ей диагностировали рак щитовидной железы. Вот так рушится все? В один осенний день. Встаешь утром привычно раньше нее, неторопливо куришь на балконе сигарету, завариваешь чай, обнимаешь ее в горе запутанного одеяла, гуляешь с собакой, переводишь нудные тексты с немецкого, а потом срываешься с работы, едешь в больницу едва натянув на себя пальто и узнаешь, что у самого дорогого тебе человека самый страшный в мире диагноз. Рак. Я не мог, нет, я не хотел в это верить. Я хотел отрицать вплоть до мысли о том, что врачи ошиблись, перепутали анализы… Да хоть что-нибудь! Я три часа просидел около ее кровати молча, размусоливая все произошедшее в своей голове и пытаясь прийти к какой-то конкретной мысли. Она спала. Спала тревожно. Блондинистые волосы были запутанными и чуть мокрыми от пота. Кожа бледнее обычного. Как так могло случиться? Я не понимал. Почему именно Долор. Почему мы не могли и дальше жить нашей счастливой жизнью? Откладывать деньги на приют, размышлять над тем, какими мы были бы в старости и ходить по выходным в кино или театр? Затем она проснулась, и мне пришлось спрятать с лица то охватившее меня отчаяние. Думаю, это был первый раз, когда я не был с ней до конца искренен, и помню, как от осознания этого у меня навечно остался мерзкий осадок. Она выглядела ослабшей. Взгляд не был сконцентрированным и Долор едва смогла подняться. Меня это ужасно напугало, но я не подавал виду. Она испугалась еще больше узнав, что у нее рак, но не заплакала, хотя я видел, как сильно ей хотелось. Я заверил ее в том, что она обязательно справится. Я и сам заставил себя поверить в это. Я обнимал ее несколько минут, поглаживая по голове и шепча в плечо слова о том, как сильно ее люблю. Я обещал ей, что она справится. Что пройдет время, придется пережить много трудностей, но она выйдет здоровым человеком из этой больницы, вернется в нашу светлую квартиру с балконом и за дверью встретит крохотная такса. Представить не могу, что в этот самый момент чувствовала Долор, что происходило в ее голове… Я помню первую ночь без Долор. Я не смог сомкнуть глаз. А когда зазвенел будильник, мне было сложно даже протянуть руку к телефону. Погода, словно бы все чувствовала, добавляла нотки чего-то страшного и мрачного в эти моменты. Темное небо и холодный, пронизывающий ветер как будто предвещали что-то нехорошее. Я помню, как выкурил три сигареты сидя на холодном полу на балконе. Не было надобности заваривать ей зеленый чай, и я даже не заварил себе свой любимый — черный, с лаймом и мятой. Меня никто не обнял в этот день с утра, и я почувствовал себя так, будто остался во всем мире совершенно один. Так плохо мне было. Потом я оделся, вышел из квартиры и разозлился на себя за то, что позволил себе раскиснуть. Я осознавал как это было неправильно, а поделать с собой ничего не смог. Все словно бы необратимо скатывалось в глубокую бездну. Я ударил себя по щеке. Разве можно было так? Долор сейчас приходилось куда хуже, а я вел себя как будто мне пятнадцать и родители запретили мне идти на вечеринку к какому-нибудь крутому однокласснику. Я понимал, что должен делать все, что в моих силах. Работал, ездил к ней каждый день, привозил иногда ее любимую пиццу с шампиньонами, показывал фотографии Дэли и всячески поддерживал. Старался улыбаться, и порой получалось так неискренне, что мне самому становилось мерзко от себя, а что об этом думала Долор… Боюсь даже представить. И я так ужасно уставал. Приходил домой и сваливался в кровать, но все равно подолгу не спал. Просто не мог уснуть. Терялся в мрачном, зловещем лабиринте мыслей и никак не мог выбраться, вплоть до рассвета. Это было невыносимо тяжело. Я чувствовал себя обманутым ребенком. Да, буквально так, будто весь этот проклятый мир жестоко обманул меня. Дал мне мою любимую Долор, а потом всеми силами пытался отнять. И если бы страдал я один… Я не мог смотреть на то, как она мучается. Я работал день и ночь, и все деньги тратил на ее лечение. Самое главное — у меня была цель, был смысл. Я так искренне верил в то, что это сработает, так зациклился на ее спасении, что упускал самое главное. Будто я заключил пари: работаю на износ, но это точно оправдается. Если отдам всего себя — она справится. Я верил в это, иначе, наверно, не смог бы просто. Это тоже было обманом, жестокой иллюзией, которую я сам себе создал. Я даже не задумывался, хотя искренне считал, что промусолил в своей голове абсолютно все в эти бессонные ночи и обеденные перерывы на работе. Долор проходила курс химиолучевой терапии, потеряла значительную часть своих прекрасных волос. Помню, как она встала и взглянула на себя в зеркало, а потом полчаса плакала мне в плечо, умоляя меня уйти и не смотреть на нее. Ей было ужасно плохо, а я ничего не мог сделать. Я словно был в клетке, пытался вырваться, протягивал руки меж прутьев, но ничего не выходило. Сколько бы я ни старался, день ото дня ей становилось хуже. Она не могла видеть себя в зеркале, плакала каждый раз при виде меня, спрашивала, зачем я прихожу и словно бы сходила с ума. Ей было больно, она похудела и совсем ослабла. И мне было страшно видеть её такой. Было страшно оттого, что я ничего не мог поправить, как бы ни хотел. Я понял, что люди имели в виду говоря о том, что полюбить кого-то — значит быть уязвимым. Прежде мне казалось, что любовь к Долор давала мне силы и желание жить, что она была исключительно светлой и положительной. Разве могла любовь нести в себе что-то другое? Что-то страшное или мучительное? Мы так искренне боимся потерять дорогих нам людей, и как только появляется такая угроза, любовь становится бурей или землетрясением внутри нас, не дающим спокойно существовать. И эта самая уязвимость, в первую очередь, отражалась в той ответственности, что мы сами на себя взваливаем, обязуясь помочь партнеру. Я ведь точно знал — её сердце было в моих руках. И я должен был его сберечь. Иначе все мои слова о любви не стоили и локона её золотых волос. И мне становилось страшно от этой ответственности, от мысли о том, что я не смогу. Я все чаще брал подработки, уезжал из больницы на вечерние смены, Дэли оставлял у друзей. Я знал, что от меня зависело так много, и я даже не мог спать, постоянно думая об этом. Мне было невыносимо возвращаться в нашу квартиру в одиночестве. Белые стены стали ненавистны мне. Выходя на балкон я не мог найти в себе сил даже на минуту поднять глаза и взглянуть на набережную. Прошел месяц. Анализы были неутешительными. Я до сих пор помню, как говорил с Долор и врал ей, а потом выходил из больницы поникшим и думал о том, что просто ненавижу себя.       — Морган… У тебя жуткие синяки… Ты что, совсем не спал? — она говорила еще тише обычного, отрешенно рассматривая мое лицо. И в ее глазах была такая же тревога, как в день нашей первой встречи. Искренняя и взволнованная, она сидела передо мной.       — Нет, что ты… — растерялся я, — Работы много в последнее время, видимо устал… Не вздумай переживать обо мне, Долор! — строго наказал ей я. — Ты скоро пойдешь на поправку, я знаю… — Я начал гладить ее по волосам, и меж моих пальцев осталась довольно крупная прядь, заметив это, я не подал виду, — Так что не унывай. Мы обязательно с тобой справимся.       — Я не знаю, Морган… — ее брови сдвинулись друг к другу и она тяжело вздохнула.       — Я знаю. — я со всей серьезностью посмотрел в ее глаза, — Долор, поверь в себя. Поверь в то, как мы будем счастливы вместе. Все это ждет нас впереди. Мы купим дом, о котором ты мечтаешь, откроем приют для бездомных животных, будем гулять с Дэли, нагло целоваться на набережных, у нас будет двое детей и мы будем самыми счастливыми во всей вселенной людьми. Просто поверь в это. Поверь, что сможешь преодолеть все, ради нашего будущего. Все еще впереди, ты только поправляйся, пожалуйста… Я помню, как в ее глазах проступи слезы после моих слов и она отвернулась, скрывая это. Только спустя время, раздумывая над произошедшим в своей голове, я стал задумываться над тем, как ей, должно быть, было тяжело нести все это в себе. Ей было так больно, а я приходил каждый день и говорил о том, что она должна справиться, о каком-то невероятном будущем. Она тоже несла на себе ответственность. Я уже никогда не узнаю, задумывалась ли Долор так глубоко о моем сердце, как я задумывался о ее. Боялась ли она того, что в один момент я просто не выдержу и сорвусь, в очередной раз увидев плохие анализы или ее побледневшее лицо…

***

Спустя два месяца, после установки диагноза, Долор назначили дату операции. Четвертое декабря… Звучало это не так утешительно, как хотелось бы. После операции необходимо проходить длительную реабилитацию, возможно пожизненно пить гормональные препараты… А еще, безусловно, были риски. У Долор рак был третьей стадии. Опухоль размером в четыре сантиметра, но еще не затрагивала окружающие структуры. В декабре Долор должно было исполнится двадцать три. В двадцать три жизнь еще только начинается. Мы столько всего хотели вместе сделать… А за эти два месяца она изменилась до неузнаваемости. Долор поникла. Почти совсем перестала со мной разговаривать, и все время смотрела в одну точку. Я хотел вывести ее из этого состояния, и впадал в панику с каждым днем все чаще, ибо у меня не получалось. Чтобы я не делал. Чтобы не говорил. Она казалась самой несчастной во вселенной. И, признаться, порой я стоял несколько минут перед дверью в ее палату, ибо было страшно зайти, не получалось сразу собраться с силами. Свой же день рождения я отмечал в одиночестве. Хотел напиться, но не позволил себе. Друзья звали пройтись куда-нибудь, но желания, честно говоря, не было никакого. Это был первый выходной за очень долгое время, и я чувствовал себя виноватым за то, что взял его, что еще больше — я чувствовал себя хуже, чем на работе. Я не мог сосредоточиться на отдыхе, и совсем не знал, куда себя деть. Долор не было рядом, а одному мне быть попросту не хотелось. Без нее вся жизнь ощущалась совсем иначе. А день еще и выпал на понедельник — в больницу приходить к ней нельзя было. Я надеялся проспать весь день, но мне приснился кошмар, будто бы Долор не пережила операцию… Будто у нее остановилось сердце прямо на столе у хирургов. После я не смог заснуть. В один момент во мне мелькнула мысль о том, что любовь — мука, и мне стало страшно. Я не мог понять, не мог определиться с тем, что она значила. Но точно знал — я был не прав. Это были отголоски моего эгоизма, моей усталости, недостатка внимания Долор, но только не моей к ней любви. Потому что стоило мне подумать о времени, проведенном с Долор, и сразу вспоминал о том, как плохо было без нее. Нет, я был самым мерзким созданием на этом свете, раз позволил себе даже подумать о том, что любовь к ней была мучением. Сейчас, спустя столько лет, я абсолютно точно это осознавал. Я нисколько не жалел, и не жалею о том, что ее встретил. И даже знал бы я в тот день, идя по набережной, как все закончится — я бы не замешкался ни при одном шаге. Потому что то, что дала мне Долор, что она внесла в мою жизнь — стало смыслом. И после этого все прочее утратило значимость. Я жалею только о том, как все завершилось… Я помню ее лицо за день до операции. Такое бледное, отрешенное и уставшее. Знал бы я ее чуть хуже, и точно подумал бы, что Долор уже перестала бороться. Ее взгляд казался рассредоточенным и немного туманным. На самом деле, ей было страшно и волнительно. И я знаю, как сильно она хотела бы, чтобы все прошло как можно лучше. Знаю, как сильно она мечтала вернуться домой. Оказаться вновь в нашей горе из одеяла, найти на тумбочке белую чашку с горячим зеленым чаем, и в миллионный раз отметить как ей нравится запах моего любимого чая — с лаймом и мятой. Ей было намного хуже, чем мне. Я страдал от ее отсутствия дома, а она от того, что домой вернуться не могла. И я начинал ненавидеть себя в моменты, когда задумывался о том, как хорошо, что я не знал как она существует там постоянно. Она почти не рассказывала о том, как тянулись ее дни в больнице, о том, как она спит или о чем думает, а я и не спрашивал. Я боялся спросить. Боялся отчаяться еще больше. Помню, как в этот день она сказала, как ей важно то, что я понимаю, что ей не нужно объяснять или пытаться донести до меня свои мысли касательно ее отношения ко всей сложившейся ситуации. Да, в этот момент я точно понял, что Долор куда глубже задумывалась обо всем, и ужасно болезненно переносила все мои слова о нашем будущем. Я хотел ее поддержать и успокоить, а по итогу только больше грузил. Ну и какое тут взаимопонимание? Это сейчас, раздумывая над тем, могло ли все сложиться иначе, я осознаю, как все же все было неправильно. А тогда… Я был эгоистом. И первые месяцы я пытался это отрицать. Не хотел признавать, как и все считал, что так проще, что так я менее мерзок. Потом отрицать уже было нельзя. Чем больше я думал об этом, тем чаще зацикливался на мыслях о своих ошибках. Я так много думал о себе, о том, как мне тяжело без Долор, что в какой-то момент задался вопросом: а был ли мой искренний порыв помочь ей, вытащить ее из больницы, таким искренним, каким я считал его прежде? Быть может я так хотел вернуть ее только потому, что мне было плохо без нее, но никак не потому, что плохо было ей. Порой я начинал винить себя до абсурда часто. И все никак не мог отделаться от мысли о том, что судьба сыграла злую, но поучительную шутку. Ведь, если бы я задался тем вопросом куда раньше, все и правда могло сложиться иначе. Помню, как мы говорили, сидя в палате. На ней была эта отвратительная мешковатая белая рубашка. Одна эта деталь внушала отчаяние. А бледная кожа Долор, поредевшие волосы, исхудавшие руки… Едва ли ее можно было бы узнать, если бы я не приезжал к ней так часто. Долор сидела, вся натянутая как струна. Она сжала свои ладони в кулачки и уперла их в колени. Сияние в малахитовых глазах давно погасло. Она опустила глаза в пол, на двенадцатую дощечку от двери — я даже посчитал. Мне было волнительно. Ощущение чего-то страшного и неизбежного настигло меня прямо там, оно было в воздухе, в освещении, в моем восприятии. И в какие-то мгновения у меня даже перехватывало дыхание.       — Все обязательно будет хорошо, Долор… — я попытался заглянуть ей в глаза и даже приобнял за плечи, но Долор не сдвинула хотя бы одной руки. Она словно была где угодно, но не рядом со мной. В ее голове, должно быть, был какой-то совершенно другой мир, в котором случилась мировая война и апокалипсис, несоизмеримо масштабный по сравнению с катастрофой, которая дала трещины в нашей с ней жизни.       — Я так переживаю, Морган… — как всегда ужасно тихо сказала Долор. В такие моменты я никогда не мог точно понять, что она чувствовала. Она словно бы стояла за затуманенным стеклом, покрытая флером загадочности.       — Я понимаю, это волнительно и рискованно, но я увер…       — Да дай же мне договорить! — не злобно, совсем нет… Скорее отчаянно или жалобно звучал ее голос. Она почти всхлипнула, но вместо того только крепче сжала кулаки. — Ничего не будет как раньше, Морган. И что еще хуже — вряд ли будет так, как нам бы хотелось. Понимаешь? — она наконец посмотрела на меня. Я мог бы сравнить ее глаза с лесом в дождливый день… Такие полупрозрачные намокшие, бесконечно зеленые листья. И сколько всего было в этом взгляде… Я никогда раньше не думал, что человек мог так явно передать чувство глазами. Я не хотел думать об этом. О чем угодно, но не об этом. И я был уверен, Долор тоже не хотела, но думала, думала без конца, и непременно считала это правильным. Я тяжело вздохнул, пытаясь понять, как скоро мне нужно что-нибудь ответить, чтобы не заставлять Долор излишне переживать. Я потер переносицу зажмурив глаза.       — Это не имеет значения. — ровным тоном сказал я наконец.       — Имеет. — она вновь отвела свой взгляд, словно бы говоря, что ответ ее разочаровал.       — Уже нет. Безусловно, не могу утверждать, что мы ничего не потеряли, это так же глупо, как мысль о том, что поднявшись на эйфелеву башню ты перестанешь бояться высоты. — я снова вздохнул. Я так много мог ей сказать, нет, даже больше, я так много хотел высказать, но в то же время совершенно не имел права ее расстраивать. — Долор, но мне уже совершенно неважно как будет, главное, что это «будет» действительно случится. Мы вместе, большего я просить не могу. Я с тобой не ради счастливой жизни в нашей квартире, и думал, что это очевидно. — я легонько коснулся ее подбородка и повернул голову к себе так, чтобы она снова взглянула на меня, — Я люблю тебя, Долор… — я как можно глубже заглянул ей в глаза, — Всем сердцем и душой… — ее уголки губ едва приподнялись от сказанных мною слов, — Помнишь? — Долор кивнула, — Люблю тебя, чтобы не случилось. И придется строить наше будущее исходя из тех возможностей, которые у нас будут, и все равно мы окажемся самыми счастливыми на свете. Неважно, купим ли мы дом, будет ли у нас двое детей и слетаем ли мы в Германию. Понимаешь, о чем я? Долор снова кивнула. На мгновение мне показалось, что она и правда немного расслабилась. Она вздохнула и перестала пилить глазами эту дощечку, возможно даже на мгновение подумала о чем-то совершенно другом.       — Так что не переживай об этом. — как-то излишне грубо, возможно даже равнодушно, сказал ей я, — Это не имеет смысла. Уж поверь, я сделаю все для нашего счастья, а если большего изменить мы не сможем — то и волноваться об этом совершенно глупо.       — Ты прав, Морган. — на выдохе произнесла она, наконец распустив свои кулачки. В ту же секунду я поспешил взять ее за руку. Ее ладонь чуть вспотела. Я стал поглаживать по костяшкам большим пальцем, сам не зная, зачем. Скорее, этим жестом, я пытался успокоиться сам, нежели пытался успокоить Долор.       — Все будет хорошо, я верю.

***

Четвертого декабря операция прошла успешно. Долор пошла на поправку. Ей, ожидаемо, выписали пожизненные гормональные препараты, но, что было важнее всего, — рака в ее теле больше не было. Долор была здорова. Через неделю, одиннадцатого декабря, ее обещали выписать. Должны были сделать контрольные обследования, и отпустить домой. Безусловно, с условием регулярного посещения врачей и горой таблеток. Но все это казалось мелочами по сравнению с тем, что Долор наконец могла вернуться домой. Она засияла, когда узнала об этом. Я впервые за эти два месяца увидел искреннюю улыбку Долор, и мир в этот миг как-будто перевернулся. Я понял — все было не зря. Бессонные ночи, переживания, подработки. Все что угодно ради одной ее улыбки. Я уже видел наши ближайшие дни… Представлял, как мы будем вместе ужинать, гулять с Дэли… И знал, что теперь точно куда трепетнее буду относиться к времени, проведенном с Долор. Когда я узнал об этом, я не мог ни на миг успокоиться. Я не мог заснуть в ожидании. Так невыносимо хотелось наконец обнять ее вне больничных стен… Я убрал всю квартиру, протер пыль даже за прикроватной тумбочкой и закупился продуктами — планировал устроить особенный ужин. Я ежеминутно думал о Долор. Составил список мест, куда хотел бы ее сводить, и даже купил Дэли праздничный костюм по поводу возвращения ее хозяйки. Если бы год назад мне сказали о том, что самым ожидаемым и ярким событием для меня окажется возвращение Долор домой, я бы навряд ли поверил. Мы всегда обесцениваем такие вещи, почему-то принимаем их как должное. Встречи с близкими, возможность их обнять или услышать. И никогда, даже хотя бы на одно крошечное мгновение, не задумываемся над тем, что это в один момент могут у нас отнять. И поверьте, лишиться так резко чего-то настолько важного — ужасно болезненно. Куда хуже, чем можно себе представить. Просто потому что ты так сильно привыкаешь к тому, что человек всегда с тобой, что он становится неотъемлемой частью каждого твоего дня. Сколько драматичных фраз можно об этом сказать, а в реалиях передать то, что ты ощущаешь на самом деле едва ли возможно. И я правда чувствовал себя одиноким. Сидя на работе в окружении коллег. И в редкие дни, когда ко мне заглядывали друзья тоже. Не только потому, что ее не было рядом. Потому что я знал, что ей плохо, и от этого мне автоматически не могло быть хорошо. Долор так и не вернулась в нашу квартиру.

***

Прошло семь лет. Возможно я до сих пор жду, когда она вернется. Жду, когда на истертом пороге появится ее тонкая тень, Долор улыбнется и спросит, как прошел мой день. Ждать куда проще, чем осознать, что этого уже никогда не случится. Если бы меня спросили, смогу ли я когда-нибудь забыть Долор, натолкнули бы на эту мысль в момент, когда мы еще были вместе, даже тогда я бы точно ответил «нет». Не смогу. Я никогда ее не забуду. Она осталась нестираемым отпечатком на всей моей жизни. После нее жизни и не было вовсе. Казалось, не было ничего. Она умерла. Так невозможно глупо все получилось. Я помню, как ждал ее. Одиннадцатое декабря… Я купил кольцо. Хотел сразу после выписки сделать ей предложение. Думал отвести ее на ту набережную. Просто, без изысков, но она оценила бы, я знал. Ей это куда больше пришлось бы по душе. Помню, как из-за пробки опаздывал. Она позвонила мне, сказала, что уже собрала вещи и вышла из больницы, мол хотела подождать на улице. Я был весь на взводе, нервно постукивал правой ногой стоя в автобусе и переживал из-за того, что опаздывал. Когда наконец приехал, я выскочил на улицу и побежал к пешеходному переходу, теребя в кармане пальто бархатную коробочку. Горел зеленый свет и Долор уже шла навстречу ко мне. Ее сбила машина. Черная иномарка промчалась расплывчатым пятном. Я даже не успел понять. Стоял в ступоре минуту, которая, казалось, тянулась вечностью. Потом я сорвался с места и побежал. Она умерла сразу. Это было без шансов. Я коснулся ее руки и понял, что ее уже нет. И я мог бы во всех подробностях рассказать о том, как это выглядело, как лежало ее тело и кровь растекалась по асфальту, как быстро приехали спецслужбы, как перекосило ее лицо, но я лучше скажу тысячу слов о том, как она была прекрасна при жизни, чем стану вспоминать эти кошмарные моменты. Меня до сих пор охватывает паника, стоит мне только на миг вспомнить. Это был самый страшный миг моей жизни. Я помню, как вечером вернулся домой и даже не включил свет в этот день. В полумраке меня встретила Дэли, наряженная в голубое платьице с пышной юбкой-пачкой. Она прыгала на своих коротеньких лапках и виляла хвостиком. Я взглянул на нее — и мое сердце снова разбилось. Долор так и не вернулась домой… Никогда уже не вернется. Последние два месяца своей жизни она провела в страданиях. Лежала на больничной койке и мечтала оказаться вновь дома. Обнять свою собаку, прогуляться, наверное, по набережной. И не смогла. Этого просто не случилось. Это, черт возьми, не несданный экзамен и не несбывшаяся мечта. Это не случившаяся жизнь. Ей вот-вот должно было исполниться двадцать три… Я похоронил Долор, а после очень долгое время не мог найти в себе силы начать делать хоть что-нибудь. Я просто сидел дома. Иногда даже не вставал с кровати. Курил прямо в нашей спальне, поставив хрустальную пепельницу прямо на ту самую тумбочку, и ненавидел себя все больше. Через неделю такого образа жизни отдал Дэли друзьям. И в первую очередь не потому, что мне было жалко собаку, а потому, что не мог на нее смотреть. Вот таким эгоистом я был на самом деле. Сначала я спрятал все фотографии Долор, пытался убрать каждое воспоминание о ней в моем доме. Даже хотел выкинуть ту белую чашку, но не смог. Это было невыносимо. Все равно, куда бы я ни взглянул — всюду была она, а следом за ней и мысль о том, что ее уже не было. Чувство несбывшегося, незавершенного… И я ничего не мог с этим поделать. Оно поедало меня изнутри. Прошло семь лет… Я понемногу стал забывать… Ее лицо, длину волос и мимику. Но никогда не забуду теплоту ее прикосновений и чувство, возникавшее внутри меня в моменты, когда она смотрела на меня. Никогда не забуду интонацию, с которой Долор произносила мое имя. И я не хочу думать о том, что уже никогда не смогу это снова испытать. Я просто потерял ее. Она рассыпалась на моих глазах. И все было бессмысленно. Ее так резко не стало. Я не мог поверить в это. Абсолютная случайность. Иногда я задумывался над тем, какова вообще была вероятность, что это произойдет именно с ней. Что Долор пойдет по этому проклятому переходу именно в ту секунду, когда эта проклятая иномарка поедет на всей скорости на красный свет. Такая же, как и вероятность, что я пойду гулять в пасмурную погоду по осеннему Цюриху? И, признаться, первые года два я довольно часто задумывался над тем, как бы сложилась моя жизнь, не встреть я Долор. Это было глупо. Я должен был ее встретить. Так было суждено. Как будто она была частью моей жизни еще в тот момент, когда я только учился ходить. Возможно, поначалу я все же жалел, и задавался вопросом: а было бы лучше, не встреть я Долор? Еще хуже было думать о том, смогла ли бы Долор быть счастливее, если бы не встретила меня. Выжила бы она? Был бы человек, который приехал бы к ней вовремя, уберег бы от машины? Я жалею. Всю жизнь буду жалеть, больше мне ничего не остается. Не о том, что мы встретились. О том, как все произошло. Все должно было быть по другому, я знаю…

***

Через три года, после смерти Долор, я открыл приют. В ее день рождения, двадцать третьего декабря. На окраине Цюриха, где было место для выгула животных и чистый воздух. Так я надеялся оставить ее след в этом мире. Там работали ужасно милые и светлые ребята. Я старался выбирать их по критериям Долор… И самое главное — они любили животных. После у меня не осталось ничего. Я ничего не хотел. В выходные я мог целый день пролежать на кровати, глядя в потолок, это уже стало чем-то обыденным. На работе мне все быстро надоедало, я пытался как можно скорее закончить. Время сначала тянулось вязкой рекой до обеда, а после от обеда до конца дня. Потом я приходил домой, выпивал чашку чая, курил сигарету глядя на набережную и возвращался в спальню. Я совру, если скажу, что мне не стало легче. За эти семь лет я как-то пережил эту трагедию. Научился существовать дальше. Но больше я ничего не хотел. Смысл всего умер одиннадцатого декабря, был сбит вместе с Долор на пешеходном переходе. Я ни с кем не знакомился, никуда не ходил… Я действительно плыл по течению все эти семь лет. Я не страдал, не хотел ничего менять… Мне, в общем-то, было абсолютно все равно на то, как будет дальше и будет ли вообще. В моей голове царила пустота. Но я выбрался из лабиринта мыслей, дошел до ответа на свой же вопрос. Я хотел помочь ей. Не потому, что в Долор было и мое спасение тоже. Все же порыв вылечить ее был искренним, хоть я и сомневался в этом. Я прокрутил в голове, кажется, тысячу всевозможных сценариев. И я знаю, что если бы Долор сказала, что не любит меня больше, что после выписки из больницы ни за что не вернется домой, я бы все равно сделал все так же. Я любил… Я люблю ее. И в этом была суть. Остальное неважно. Я и правда не просто хотел любоваться на ее улыбку, я всерьез хотел, чтобы она улыбалась, искренне была счастлива. Я мог бы жить дальше. Мог бы перестать приходить на ее могилу раз в месяц, принося туда ее любимые белые лилии. Мог бы продать эту проклятую, уже ненавистную мною квартиру. Мог бы забить на все и познакомиться с кем-нибудь… Найти в баре какую-нибудь низкорослую брюнетку с выразительными глазами. Даже больше — мог бы вовсе уехать из Швейцарии куда-нибудь… Я не хотел. Мое одиночество было в тысячу раз приятнее одной мысли о том, что на месте Долор мог бы быть кто-то другой. Вместо того я каждый день носил подаренные ею часы и золотой браслет, вспоминал сказанные Долор слова и время от времени находил в себе силы взглянуть на наши фотографии. Я придерживался мнения Ретта Батлера из «Унесенных ветром» — Что разбито, то разбито. И правда куда лучше вспоминать о том, какой вещь была в лучшие времена, чем до конца жизни лицезреть на ней трещины. Так было честнее, и так все закончится. Я буду ждать. До абсурда глупо, зная, что она не вернется. Но так мне спокойнее. Тихо любить ее до конца своей жизни, порой вспоминать о том, как хорошо нам было вместе, и ничего не хотеть. Ни о чем не мечтать и знать, что так будет всегда. Мирно, спокойно и ничего больше. Ничего никогда не изменится.