~ Поющая косточка ~

Ты последнюю ставишь точку, Выткав сказку при лунном свете. Ты счастливо ее окончил — Чтоб не плакали ночью дети, Только кто-то свечу уронит И десяток страниц забелит: Есть такие, кто точно помнит, Как все было на самом деле Канцлер Ги. Страшная сказка

Люди так часто мечтают жить в сказке. Там все понятно — вот есть добро, а есть зло. Хорошие герои, злодеи, волшебные помощники, фея-крестная, принцесса, принц, счастливый конец. А затем жили они долго и счастливо. «… только люди забывают — в старых сказках — в тех, что пришли к нам из прошлого — все было совсем иначе» — тихо шепчет зеркало. — «Король изнасиловал Спящую красавицу, ведьма ослепила Рапунцель, волк съел Красную шапочку — и никакие охотники не смогут вдохнуть жизнь в ее хладный разорванный труп. Даже обыденные эпизоды, вроде того, как Гензель и Гретель зажарили заживо ведьму, собиравшуюся их съесть… да, они спаслись, но сами стали убийцами. Так почему мы рассказываем эти сказки детям? Почему внушаем красивую ложь, и не заставляем задуматься о правде?» «Почему?» — отвечаю ему тихо вопросом на вопрос, поправляя шарф на шее, заворачиваясь плотнее в мягкость осеннего пальто. — «Потому что правда — слишком страшна. Мы же — ленивы, не совершенны, и хотим счастливо провести отведенные нам мгновения, не задумываясь о трудностях. Древние инстинкты, которые научили людей выживать в дикой природе — это стремление к стабильности, а как ее следствие — к покою. Ну что же…теперь мы действительно почти в безопасности — нет на этой планете существа страшнее человека. И мы остановились. Замерли, барахтаясь на одном месте в уютной луже своего существования» Зеркало молчит, не отвечает больше, лишь отражает усталые глаза с тонкой сеточкой полопавшихся сосудов, и кривящиеся в грустно-тоскливой усмешке губы. В приемной пусто и тихо, даже секретаря нет на месте. Меня тошнит от этого места, от того что я безнадежно больна — не тяжелой неизлечимой хворью, но самой собой. «Нервы» — повторяют раз за разом врачи, с самого моего детства, разводя руками. Родители столько денег на них потратили, а результата пшик. Как была чокнутой невротичкой — так ею и осталась. Перепады настроения, слишком богатое воображение, повышенная тревожность. И по малейшему поводу, эти самые нервы, словно ниточки, дергаются раз за разом, тянут из стороны в сторону. От улыбки — к плачу, от истерики — к смеху. Что же вы хотели, мама, папа? Столько поколений близкородственных связей, смешивания крови. Аристократия. Губы кривятся от горечи, будто мне досталась порция крысиного яда на завтрак. Прекрасные карминовые радужки — результат генетического сбоя многосотлетней давности. Тогда не было еще даже такой науки как генетика, но существовали предрассудки и поверья, а еще — чертова гордость, заставившая клан Курута отказаться от браков вне семьи — лишь бы сохранить чудной красоты глаза, белизну кожи, да удивительные таланты, проявляющиеся, то в одном ребенке, то в другом. Они не прекратили пагубной практики, даже когда начали появляться первые дети с дефектами. И когда эти самые дети начали умирать. Курапика Курута — последний здоровый ребенок…условно здоровый. И, наверное, последний в принципе. По тому, что Курута больше не существует. Лишь пепел на месте семейного особняка, служившего пристанищем нашей семье с самого ее основания, да издерганная вконец сумасшедшая девчонка, разговаривающая с зеркалами и тенями, видящая то, чего просто нет. Принцесса давным-давно мертвого королевства. С трудом заставляю себя отвернуться от отражения. Кажется, словно оно хочет сказать мне много больше, нежели я могу понять. Каблучки цокают едва слышно об мраморные полы, дверь на улицу открывается легко, как бы мне не хотелось, чтобы ее заклинило насмерть. Посидеть в заколдованной башне, побыть взаперти, один на один с собой — вот от чего я бы не отказалась сейчас. Переоценить ситуацию, собрать саму себя по кусочкам, словно разбитый витраж. Но ты не можешь Курапика — тебе нельзя стоять на месте, тебе надо двигаться вперед, к той самой стабильности, коей у тебя давно нет… и которую ты не хочешь. Улица встречает шумом бесконечного дождя — он идет уже несколько недель, затапливая планомерно город. Ливневая система не справляется, поэтому сейчас, Йоркшин более всего напоминает сюрреалистичную иллюстрацию — непроглядная серая хмарь, реки воды, стекающие по лестницам, и заполняющие дороги до самых краев бордюров. Жизнь будто парализована сейчас — метро закрыто, автомобильное движение приостановлено, люди попрятались в своих домах, спасаясь от непогоды. Над моей головой тут же раскрывают зонт. Один охранник идет рядом, второй следует позади, еще несколько рассредоточились по дорожке. Смешно, как много усилий прикладывается теперь к моей защите — когда уже поздно что-то исправить. Можно только головой покачать. На тут же начавший трещать от вибрации мобильник в сумочке, не обращаю ни малейшего внимания. Вариантов того, кто звонит — не много. Или Лайт, или Неон — мои будущие свекор и муж. Что один, что другой, могут вывести из себя святого надоедливостью и суетливостью. Вот только я — не святая, поэтому предпочту не разговаривать с ними в таком состоянии. Очередной визит к психиатру не принес ничего хорошего. Казалось даже, словно зияющая дыра в моем сознании, где отсутствовал огромный пласт воспоминаний, стала только шире, а я сама — еще более не уверенной в том, что было правдой, а что — выдумкой воображения, пытающегося компенсировать тяжелую пустоту, панику из-за потерянного прошлого. И так каждый раз — пальцы подрагивают от напряжения, нервы звенят натянутыми струнами, врач вытягивает, что же мне удалось вспомнить, пытается размотать клубок из обманчивых видений и путанных снов, а выхожу от него еще более разбитая, нежели пришла. Что я должна ему рассказать? О том, как пришла в себя в больнице, под вопли Неон, требующего, чтобы его пустили ко мне в палату, или о том, как из моей жизни пропал целый год? Ну, так об этом он уже слышал — даже не раз. За меня не просили выкуп, мои фото нигде не всплывали в эти дни… у кого я была? Что со мной делали? Да и хочу ли я сама вспомнить, учитывая то, КАК выглядела после своего пробуждения в больнице? Синяки и ссадины, следы пальцев и зубов. Интересно ли тебе было побывать в сказке о Спящей Красавице, Курапика? В действительности, я боюсь, что эти воспоминания вернутся. Передо мной открывают дверцу машины и все что остается — забраться внутрь. Неон заботлив — он приставил ко мне охрану после произошедшего, он проводит рядом все свое свободное время, и даже не отказался от свадьбы. Однако не могу найти в себе ни сил, ни желания видеть его рядом. Да, его люди нашли меня, да он любит меня… насколько вообще может любить кого-то другого такой большой ребенок. Но проблема в том, что я сама не могу найти для него теплых чувств. Только холод и колкий снег, падающий на голову, оседающий на губах и коже, с тошнотворно сладковатым привкусом. Кожа обивки тихо скрипит, в баре уже стоит открытая бутылка апельсинового сока. Когда-то я любила его, но в последние месяцы с тех пор, как вышла из больницы, он вызывает только тошноту. Сладость кажется химической, оседает на губах, желанием прополоскать рот. Ностраде же с маниакальным упорством продолжает пичкать мой несчастный организм витаминами по настоянию врачей. И обижается всякий раз, увидев то, сколь пренебрежительно его невеста относится к самой себе. Боги, какой же он еще ребенок. Рука сама на автомате тянется к бутылке, я открываю ее, подношу ко рту… а потом быстро выливаю за окно, не в силах совладать с тошнотой, оставляя пустой сосуд в баре — уже далеко не первый за последнюю неделю — пусть порадуется. Тихий ход автомобиля убаюкивает, точно так же, как шум капель за стеклом и плеск воды под колесами. Скидываю туфли и подбираю под себя ноги — на заднем сидении машины, отделенным от водителя и охранника перегородкой, нет никого кроме меня. Можно не стесняться, не бояться выбиться из роли наследницы старинной и богатой семьи. Да что толку-то от этого? Скоро я войду в клан Ностраде, как того желали мои родители, и Курута перестанут существовать — раз и навсегда. Я буду счастливой невестой — самой красивой и самой богатой, если верить газетам Йоркшина. У меня будет успешный муж — настоящий принц, хорошая семья. Ее Высочество пережило все невзгоды, выбралось из логова чудовища — дальше только свадьба, а затем «жили они долго и счастливо». Молча, закрываю лицо руками. Хочется плакать, но, ни одной слезы не скатывается по щекам. Будто разучилась. Очнувшись в больнице, потерянная, опустошенная, лишенная своего прошлого, я должна была биться в истерике — как делала всегда, стоило в моей жизни произойти малейшему несчастью. Но не смогла. Лишь тупо смотрела на чужие лица, отстранено, как из-за толстого стекла, плохо пропускающего звуки, чувствуя непонятный, леденящий душу ужас в крови, нараставший с приходом темноты, когда тени выползали изо всех углов и словно чудовища тянули ко мне свои жуткие лапы. Окно машины подергивается тонкой пленкой влаги из-за перепадов температур. Изнутри работает печка, а снаружи бушует глубокая осень. Мир расплывается в этой белесой дымке, ход машины убаюкивает, а я беру себя в руки, медленно, но верно, восстанавливая хоть какое-то подобие душевного равновесия. Однако, совсем как в детстве, рука тянется к запотевшей поверхности. Влага скользит, оставляя прозрачный стеклянный след за пальцем. Одна линия, вторая, третья. Замираю в колком осознании, лишь, когда заканчиваю. Со стекла на меня смотрит двенадцатилапый паук — самое жуткое, что только можно увидеть в нашем городе, символ, которого боятся и взрослые и дети. Резким движением ладони стираю его, ощущая, как сердце заполошно бьется в груди, а под тонкой тканью платья стягивает болезненно свежий шрам. Колет и болит, саднит и тянет — он отзывается на волнение в тот же момент, как живое существо. Меня нашли после годичного отсутствия, тупо и бесцельно бродящей по городу босиком, в незнакомом мне платье, что полиция забрала как улику потом. Я не помню этого, но так рассказывает Неон, люди которого прочесывали Йоркшин день ото дня, в поисках малейших следов. Этот шрам уже был у меня тогда. Врачи говорят, возможно, имел место быть перелом ребра — сложный, осколочный, после которого его пришлось удалять. Второе, видимо, вынули для симметрии. А теперь, чуть что, места где меня резали и сшивали, болят, сводят с ума. Я ложусь на сидение, утыкаюсь невольно лицом в кожаную обивку, обвивая себя руками, пытаясь перетерпеть спазм. Врачи не устают повторять — это те же проклятущие нервы, ведь все внутри зажило давно. Но мне так больно… невольно искусываю губы в кровь. Не смотря на то, что чужой жуткий символ стерт, он все равно горит на внутренней поверхности век. Паук с двенадцатью лапами, преследует, живет под моей кожей и во мне самой, уже очень много лет. Крадется позади чудовищной тенью, не давая забыть о себе. Чтобы прийти к счастью, любая принцесса должна претерпеть множество бед — вот еще один сказочный закон, о коем не задумываются ни взрослые, ни дети. И меня чаша сия также не минула. В этой истории, когда ее Высочеству Курапике исполнилось двенадцать, в дом Курута пришли они — Геней Рёдан. Пауки, чьих лиц никто не знает, а от того, их деяния еще более жуткие. Воры, убийцы, чудовища. Они уничтожили все, что было мне дорого, убили отца и мать, каждого, в чьих глазницах горели алые глаза… а затем сожгли наш дом. Не помню, как ушла от чужого смертельного внимания, как выбралась из полыхающего здания. В памяти сохранились лишь жуткие тени вдалеке, да нарисованный кровью на одном из стекол тот самый паук — словно некто, как я парой минут ранее, чертил бездумно испачканными пальцами. От воспоминаний не больно уже почти, лишь горько. Лежу, дыша размеренно на счет, чувствуя — боль медленно отступает назад, разжимает свои тиски. Невольно соскальзываю в сон, укачанная теплом и движением. Запах тонко выделанной кожи щекочет нос. Он терпкий, смешанный с мускусом, с легкой ноткой пота и крови, соли и темноты. Обволакивает собой, затягивая все глубже, заворачивает в покровы сна — не шевельнуться, не открыть глаза даже. Мне так давно не снились ничего — с самого пробуждения в больнице. Я и скучаю по сновидениям, и боюсь их. Звук рождается рядом, жалобный, но манящий. Тихая музыка скользит по коже, будто пытаясь напомнить о чем-то. Какой странный инструмент — не похожий ни на какие другие. Поет на ухо, рассказывая свою историю, однако ни слова нельзя разобрать. Такой успокаивающий, мягкий — когда он отдаляется, я хочу потянуться следом… но натыкаюсь на твердость чужого тела вдруг. Пальцы скользят по холодному плотному материалу одежды. Не успеваю их отдернуть, как мои руки хватают за запястья, оставляя синяки, заводят за спину. Как невидимое в темноте чудовище, плащ шуршит, сползая с плеч ненужным старым хитином, падает рядом. Чувствую чужое тело своим, каждым миллиметром кожи. Скрипучий и едкий голос близко — над самым ухом, однако слов по-прежнему не разобрать. Жесткие углы, сильные мышцы, безжалостные пальцы, чуть щекочущие кожу гладкие волосы. И пока чужие руки держат мои, еще одни скользят по бедрам, приподнимая платье, добираясь до тела вкрадчиво, царапая ногтями до крови. Словно паук обхватил множеством лап, заворачивая в смертельно-опасный кокон своих объятий. Я просыпаюсь резко, вскидываюсь от того, что машина останавливается возле дома. В салоне пусто — ни следа чужого присутствия и только стекло по коему проводила недавно рукой, плачет каплям воды вместо меня. Что это было? Сон…или воспоминание? Слишком уж реальным ощущается каждый давно сошедший с тела синяк, укусы в шею, и чужой жар рядом. То ли работа психолога дала свои результаты, то ли я сама накрутила себя окончательно. Но внутренне понимаю, что на следующем сеансе не смогу рассказать о… таком. У меня не было никого и никогда. С самого детства, я, словно прокаженная, стояла чуть в стороне от других детей. Стекло отчуждения из тонких мозаичных осколков отделяло прочно и надежно. Оранжевый — моя вспыльчивость. Синий — истеричность. Фиолетовый — страх. Алый — пережитые потери. Золотой — деньги. Зеленый — положение в обществе. Голубой — происхождение. Все это по отдельности и вместе, отталкивало людей, лишало любого шанса на нормальные отношения. А желающих же воспользоваться тем, что имелось у меня, я и сама не подпускала близко. Спросите — откуда тогда жених? Это не моя заслуга, а родителей. Нас обручили с самого детства, надеясь на союз двух влиятельных семей. Он такой же, как я — странный, не социальный совершенно, оторванной от человеческой жизни. Его любовь — желание чтобы рядом был хоть кто-то понимающий, какого это — вариться в котле власти и интриг с самого детства. Быть может он любит меня саму — но я не смогу, наверное, распознать это чувство, пока оно не встанет рядом и не возьмет меня за руку. В итоге, между мной и Неон не сложилось ничего сильнее приятельства. Он не претендовал на меня — только на мое внимания, а я не лезла в его игры, позволяя воображать себя, кем хочет. И теперь вот это. Если прошлое вернется… как жить с ним? Не просто знать, но помнить о том, что со мной было? Кто был со мной. Больной, воспаленный разум итак соединил воедино несколько самых больших ужасов жизни — то, как я представляю себе проведенный в неизвестности год, и самых жутких людей этого города, не иначе, для забавы вырезавших целый клан. Лучше не думай об этом, Курапика — иначе ты не просто начнешь видеть тени в углах, но окончательно сойдешь с ума. Постараться забыть обо всем, не представляй, не смешивай возвращающуюся болезненно реальность и вымысел, собственные страхи пополам с опасениями. Именно для того, чтобы ты не свела себя с ума, Неон с Лайтом и настаивают на этих посещениях психиатра. Да какая, черт побери, женщина сама сможет нормально перенести насилие, пусть даже не помнит ничего? Достаточно знать о нем, как о свершившемся факте. А я даже следы видела — темно бордовые, почти черные, отпечатки пальцев, зубов, веревок и черт знает чего еще. Их нельзя было упустить, ведь тело тянуло от любого движения, они тут же отдавали покалыванием и жаром внутрь, словно клавиши чуткого инструмента. Тот, кто наносил сии следы, явно знал свое дело. Если продолжу думать об этом — точно свихнусь. Надо просто жить дальше спокойно, радоваться своему принцу, не выказавшему брезгливости от того, какой его принцесса вернулась обратно, и отодвинуть прошлое, словно дурной сон. Мудрый совет, как раз в духе моего нынешнего врача, выглядящей сущей феей-крестной. Но не выполнимый кажется. Выбираюсь из машины, под внимательными взглядами телохранителей. Хочется поежиться, когда на тебя смотрят вот так — словно на красивую, но дурную куклу, чьи движения нужно страховать и контролировать, не давая ей разбиться вдребезги. Эти люди не скажут ничего подобного вслух, но они прекрасно знают, насколько объект их принудительной заботы болен и испорчен — мою историю полоскали на каждом углу буквально недавно. Журналисты все еще порой даже пытаются подкараулить свою жертву, чтобы вытянуть какое-нибудь интересное признание. Дом находится в достаточно дорогом квартале — после произошедшего вернуться в старый, где все дышало былым покоем и хотя бы относительно размеренной жизнью, не хватило сил. А эта улочка приглянулась своими тенистыми аллеями, высокими заборами за которыми не видно хозяев, да не любопытными жильцами. Единственное «но» — мои соседи. Их дом стоит рядом темный, немного запущенный. Люди там живущие, появляются хорошо, если поздно вечером… впрочем, не сегодня. Удивленно смотрю на горящие в отдалении окна второго этажа, уже стоя на своем крыльце. С той стороны доносится странный звук, напоминающий тихий и легкий, как прикосновение опавшего листа к коже, выдох. Красивый — он отодвигает в сторону невзгоды и прикасается заботливо бережно теплым поцелуем к затылку. Так бы и продолжила слушать, но под чужими цепкими взглядами, предпочитаю скользнуть в дом и, вежливо попрощавшись, запереть двери. Вот и все. «Я дома» — проговариваю в пустоту, а потом сползаю медленно на пол. В ответ мне доносится только тишина, да тени шелестят по углам. «Начала вспоминать?» — отражение глядит, не улыбаясь, показывая, насколько я устала, как, не смотря на витамины, постоянный отдых и уход лучших врачей, на лице залегают тени. «Кажется» — отвечаю тихо, все еще не в силах встать. «Давай. Не расклеивайся» — оно улыбается, слабо пытаясь приободрить. Жалкая попытка, однако, я улыбаюсь в ответ Курапике за стеклом, понимая, что снова потихоньку схожу с ума от собственного чересчур яркого воображения, с детства любящего одухотворять вещи, и видеть то, чего не может существовать. «Не получается» — качаю головой, но все же медленно поднимаюсь. От туфель болят ноги, от лифа грудь, а от корсета — оставшиеся ребра. Мне приходится носить его, чтобы не сложиться от очередного болевого фантомного спазма прямо посреди дня. Однако, в том числе, это еще и доспех, без которого я начинаю чувствовать себя совершенно беззащитной. Сегодняшний же день превзошел все предыдущие. Вялотекущая апатия, длящаяся вот уже несколько месяцев, в последнюю неделю сменяется приступами тоски и мрачных мыслей, медленно, но верно, перерастая в меланхолию. «А ты постарайся» — в воображаемом голосе появляются жесткие нотки. — «С каких пор, вообще начала жалеть себя? Вот уж воистину капризная принцессочка» «Я…не жалю себя» — проговариваю заторможено. «А как это называется? Ах, меня изнасиловали, ах я не помню, что со мной было. Ах-ах-ах. А еще не хочу свадьбы, не хочу видеть Неон — ничего не хочу. Капризный ребенок просто, а не Курапика которую я знаю» «Что ты хочешь от невротички?» — медленно, но верно внутри начинает подниматься знакомое раздражение. Доводить саму себя, о да — Курапика. Люблю, умею, практикую. «То, что ты скачешь от одного настроения к другому — это не оправдание, милая» — девушка в отражении движется следом за мной, перепрыгивает из одного стекла в другое. Да тут не принцессой себя впору почувствовать, а злой королевой — той, что также разговаривала с зеркалами. — «Да, в тебе раньше никогда не было степенного спокойствия свойственного остальному клану. Но и в уныние ты не скатывалась, стараясь двигаться вперед даже после смерти родителей» — свои-чужие слова, словно пощечина. «Твоя, правда» — улыбаюсь холодному стеклу в своей спальне, чем видимо заставляю его, наконец ошарашено замолчать. Телефон в сумочке снова сходит с ума, разрывается от вибраций — на него словно одновременно градом сыпятся смс и параллельно кто-то пытается дозвониться. Хотя, почему «кто-то». Номера Неон легко высвечиваются в памяти. Боже, ну за что же ты мне, мой герой-тире-наказание? От одной мысли, что он сшибает с ног пулеметной очередью вопросов, стоит принять вызов, снова поднимается волна тошноты. «Приняла витамины, выпила сок, поужинала, легла спать. Очень сильно устала — извини, пожалуйста» — много раз по чуть-чуть лжи, выходит ложь большая. Но пускай меня за нее украдут злые волки, как пугают детишек некоторые мамы, однако не могу заставить почувствовать себя виноватой за такую попытку получить немного тишины. И лишь когда в ответ приходит «Спокойной ночи, обязательно перезвони мне утром», а затем наступает блаженное молчание, могу, наконец, расслабиться. Да, я соврала. От крохотных цветных таблеток выворачивает не меньше, нежели от сока и чужой приторно-настырной, удушающей просто заботы, словно я хрустальная, словно могу рассыпаться от неловкого жеста, либо случайного воспоминания. На самом деле, сознание действительно неслабо определяет бытие — видя чужие действия, невольно сам начинаешь пытаться приладить к себе те рамки, в которые оппонент тебя загоняет. Но я ведь не стеклянная, правда? Отражение качает головой в ответ и молчит, пока я, кое-как стянув платье, добираюсь до постели. Никакого ужина, никаких витаминов — можно я побуду сегодня плохой девочкой, а не принцессой? И проснусь, зато, счастливой…может быть. Дождь за окном барабанит по подоконнику так успокаивающе, прохлада наползает из-под приоткрытой оконной створки. Под одеялом тепло и уютно, нет никаких сил шевелиться. Мне чудится запах выпечки, то, как открывается входная дверь. Шагов не слышно. Их никогда не слышно. Лишь крохотный сквозняк и легкий скрип, говорят, что в мое святая святых, в сердце дома, где я сплю, кто-то вошел. Чужие пальцы отводят пряди волос от лица, скользят по скуле, вниз к щеке, вдоль линии шеи медленно, но верно, стягивая покров, заставляя кожу идти мурашками, от знакомых касаний мозолистых подушечек. В нос закрадывается нотка крови и металла, кожаной одежды, немного пороха. Я поворачиваюсь к своему гостю, все еще не в силах проснуться, тянусь за чужим прикосновением, как цветок за солнцем, вызывая тихий смешок. Следующее касание — совсем не ласковое, жесткое и властное, пальцы давят на шрам под ребрами, с силой проводят вдоль него. Раскрытая ладонь опускается медленно вниз, словно неведомое чудовище с длинными острыми когтями желает разорвать кожу и добраться до самого нутра. Чувствую, как раскрываются алым царапины, набухая крохотными капельками крови, рядом с такими же, но уже почти зажившими, как рвется ткань тонкого белья. Боль словно обостряет восприятие, позволяя услышать еще одни шаги. Движение воздуха, запах чужих волос и кожа. Плотная одежда с металлическими заклепками и стеклянными пуговицами, когда чужое тело оказывается сверху, заставляет все внутри сжаться от тянущих и сладких ощущений. Вес чужого тела не дает дышать, знакомые шероховато-обветренные губы прикасаются к линии шеи, в то время как рука другого человека…или чудовища, зарывается в волосы заставляя откинуть голову на подушке. Тянет до боли почти, вынуждая открыть глаза. Прикосновение губ сменяется жестким болезненным укусом — так же — до крови. Я издаю тихий, едва слышимый стон, …а затем просыпаюсь. Вокруг так тихо и темно, если не считать все тот же шум дождя… а еще холодно и одиноко. Это ощущение, сменяет сонную нежность и горячее возбуждение, внизу живота все выкручивает наизнанку. Я вскакиваю, придерживая на груди одеяло, ледяной воздух тут же жадно проводит по влажной коже. Сердце бьется где-то в горле — подрагивает судорожно, напуганное увиденным. Мне страшно начинать анализировать пришедший сегодня ночью сон. Мне жутко будет придти к осознанию того, что это даже не бред воспаленного разума, но воспоминание — живое и горячее, пробившееся через черноту беспамятства, будто тяжелая зеленая лоза, прорывающая теплую благословенную землю, чтобы подняться к небесам победно. Это… я? Вот это все — и жар и нежность, и знание чего-то темного внутри, жажда прикосновений?..а еще полное отсутствие страха, что сводит меня с ума всю жизнь. Мне остается только хватать ртом воздух, глядя до боли в глазах, прямо перед собой. Тени на стене движутся насмешливо наблюдая за моей растерянностью, то нагибаются ближе, словно желая рассмотреть, то отдаляются, из-за света фар проезжающего мимо автомобиля. «Нет…этого просто не может быть» — мотаю головой, подтягивая колени к груди, совсем как в детстве. Мои эмоции будто прорвались окончательно, разбили свои давлением стекло изнутри и теперь сочатся наружу прямо через кожу, оставляя растерянной и опустошенной. «Чего не может быть?» — насмешливо уточняет зеркало, его голос чуть более живой, нежели днем, густой, дотягивающийся через всю комнату до меня. Резко вскидываюсь — но вижу только собственное отражение. Мило улыбающееся в ответ и невинно разводящее руками, мол — я ничего не делала. В какой-то момент, Курапика из зазеркалья кажется милым чудовищем, набирающим силу по мере того, как я теряю уверенность в самой себе. «Не может быть что… » — замолкаю от новой острой вспышки внутри, отзывающейся на одно лишь эхо потерянных воспоминаний. «… что тебе нравилось?» — заканчивает за меня девушка напротив, откидывая одеяло в сторону и опуская босые ноги на пол. Паркет холодит стопы, напоминая о том, что лето уже ушло, скоро наступит всепоглощающая холодная зима. «Что мне нравилось» — повторяю эхом, позволяя своему отражению подойти вплотную к границе. Мы с ней похожи до мельчайших деталей — все те же остриженные до плеч волосы, глаза цвета красного чая, бывшие голубыми лишь в глубоком детстве. Крохотные белесые шрамы на сливочной коже практически не заметны — следы от чужих когтей на бедрах и на животе, на предплечьях. И алым росчерком нити — отметина, идущая в подреберье — аккуратные стежки, ювелирная работа, как удалось невольно услышать в разговоре полицейских осматривавших меня. Курапика напротив не улыбается, но эта эмоция прячется в уголках ее губ насмешкой. Она явно знает куда больше меня, имея прямой доступ к подсознанию, но предпочтет мучить и заставлять доходить до всего самостоятельно — как делала постоянно в нашей с ней жизни на двоих. «Не хочешь говорить, да?» — проговариваю едва слышно — старая привычка, стараться скрыть от окружающих очередную мою ненормальность, непохожесть. Она смотрит из-под светлых ресниц, в полумраке комнаты, действительно выглядит чудовищем сейчас. Как те, которых мы боимся с детства, в темных шкафах, либо под кроватью, в пустых комнатах и тишине одиночества. Однако она — страшнее любого из них в этот момент. Во рту пересыхает от чужого взгляда, но я не отшатываюсь. Глупо бежать от самой себя, не правда ли, Курапика? Поэтому лишь подношу ладони к холодной глади разделяющей нас, и прижимаюсь лбом к чужому лбу, кончиками пальцев к чужим рукам, позволяя, если она захочет — поглотить меня. Ледяная поверхность амальгамы вместо этого будто наконец возвращает мне душевное равновесие, какое я не чувствовала с того самого момента, как очнулась под капельницами, в больничных стенах. Как шаг в неизвестность, обернувшийся узкой тропинкой под ногами. «Подскажи мне, пожалуйста» — только и могу проговорить, ни на что, не надеясь, зная чужой временами шутовской характер. В детстве я порой даже не узнавала себя в отражении — считала совсем другим человеком эту другую Курапику, называла придуманным именем. «Ты уже сама нашла нужные ниточки» — прошептал чужой голос в ответ. И мой и не мой одновременно. «Хисока» — срывается с губ невольно. А в ответ тишина. «Давно ты так меня не называла» — насмешка расцветает сильнее, я могу чувствовать, как отражение движется с той стороны стекла, не в унисон. Окружающие не увидят и не почувствуют, не поймут, но кому, как не мне, знать другую себя? — «Давай, девочка, разматывай клубок дальше. Подсказки вокруг — нужно лишь проснуться, Спящая красавица. Открыть свои прекрасные глазки и посмотреть трезво. Сказки это хорошо, ну кому как не нам знать об их лживости?» — чужие слова, как ладони ложатся темнотой на плечи… и я вздрагиваю, услышав громко хлопнувшую дверцу машины где-то на улице. Отражение смотрит напоследок из-под ресниц насмешливо. Отсветом фар радужка отражается не привычным цветом красного чая, но золотыми сполохами, а затем другая я снова теряет свою живость, возвращаясь в зазеркалье. Подсказки? Что такого я могу видеть, но не осознавать? В голове настоящий разодрай, от нахлынувших, но так и не прояснившихся воспоминаний. Легкие обрывки, ускользающие, стоит лишь протянуть к ним свои руки, танцующая на ветру, сорванная осенним ветром паутина. Что я вообще на самом деле помню четко? Последний день в памяти, не омраченный пустотой и темнотой — кажется, мне довелось отправиться к Неон на фирму — расписаться в некоторых бумагах, подтвердить доверенности. Со смерти родителей обеими корпорациями фактически занимался Лайт Ностраде, меня это более чем устраивало — в конце концов, он опытный управленец, а что наворотит несовершеннолетняя девчонка, да еще и не могущая толком держать себя в руках? Я вышла из дома тогда, заказала такси… а потом пустота. Именно этот ответ и получили полицейские, раз за разом пытавшиеся допрашивать потерявшуюся и чудом найденную принцессу города. Сжимаю собственные плечи, чувствуя как начинаю запутываться, как тишина, мрак и октябрьский холод впиваются крохотными крючками под кожу, проползают под нее, заставляя мышц оцепенеть. Я так совсем замерзну — стоять практически голой посреди комнаты. Поэтому накидываю на плечи хотя бы старую футболку — одну из немногих, увезенных с предыдущей квартиры. Тогда я не смогла взять все — находиться в стенах того дома было тяжело и удушливо. Просто побросала в сумку, что первым подвернулось, и с тех пор не появлялась по прошлому адресу. Заношенная до мягкости ткань — успокаивает. Не одежда, но средство утешения. От нее пахнет уютом и спокойствием, через ароматизатор для белья, и невольно, сажусь на подоконник, пытаясь собрать мысли воедино, успокоить разодрай в голове, чуточку отвлечься от него. На улице темно и тихо…а у соседей до сих пор горит свет в окнах. Они живут тут раньше меня, но никогда толком не видела их если честно. А сейчас могу заметить как на крыльцо вышел не высокий парень, охлопал себя по карманам и, достав сигарету, прикурил от зажигалки. Огонек вспыхнул маленьким волшебным духом в ночи, показалось даже, что я чувствую запах шоколадного табака, и аромат чужой кожаной куртки. Во дворе рядом с ним стоит машина, мне видно как внутри, за рулем, сидит еще один человек — они переговариваются, но по губам читать не умею. Наконец высокий брюнет в плаще выбирается из салона, и отбирает у своего собеседника сигарету, сам затягиваясь. Огни чужого дома отражаются в тяжелых голубых серьгах, смотрящихся странно… но не инородно. Он улыбается — не вижу толком, но кожей чувствую, эту эмоцию…потом наклоняется, отбрасывая сигарету и прикасается губами к чужим губам, на миг, заставляя щеки вспыхнуть из-за подсмотренного, украденного мною фактически мгновения. Он вдруг поворачивает голову, будто может меня видеть, но, ведь у меня не горит свет…мужчина отворачивается и наваждение проходит. У нас с Неон такого никогда не будет. Все его поцелуи — детские. Ему не интересна эта сторона отношений, хотя он радуется собеседнику, знающему какого это — жить в нашей с ним шкуре, а еще гордится красивой невестой — почти, словно предметом роскоши. Не сказать, что я не рада — для меня он тоже скорее друг, нежели мужчина. Я улыбаюсь грустно, глядя, как соседи стоят на крыльце, о чем-то переговариваясь тихо, пока один из них, не достает из кармана странный музыкальный инструмент. Это его звук я слышала тогда? Тянусь к створке, вставая коленями на подоконник, нажимаю на ручку, распахивая тяжелую раму, и слышу, как ночь пронзает еще один поющий почти звук, тянущийся куда-то внутрь, ласкающий по коже. Пальцы невысокого брюнета бегают по костяной белизне, закрывая дырочки, выдувая нечто, что едва ли может быть музыкой — настолько оно живое, чуточку жалобное и одновременно теплое. На улице ударяет гром вдруг, превращая легкий дождь в настояний полноценный ливень, а мне кажется, словно кто-то толкает в спину, я падаю, но под ногами нет опоры, только жесткие каменные ступеньки, о которые ударяет тело, оставляя синяки. Ломая мне…ребра. Чудом разве что не свернуло шею. Перед глазами синева — яркая, пустая. Это было также прошлой осенью. И испуганно отшатывающийся назад Неон, разворачивающийся чтобы сбежать. Нет никаких сил подняться, я лежу на полу, задыхаясь от силы вернувшегося воспоминания, захлебываясь вопросами. «Как?» «Зачем?» «Почему?» И одновременно, я же, лежу на холодном бетоне посреди парка. В ушах звенит от тишины и собственного недавнего испуганного крика, а под грудью, сочится что-то теплое, горячее даже, растекается жаром подо мной, смешивая синь неба и густой кармин, растекающийся во все стороны. Я знаю — тут почти некто не ходит, сама ведь отправилась в данную часть парка, лишь бы не думать, сбежать ото всех, забыть… что я хотела забыть? Нечто еще более болезненное, чем приближающая смерть, от пробившего тело, сломанного ребра. Тихий звук шагов по земле, раздается совсем рядом, заставляя открыть глаза, разлепить склеившиеся от беззвучных слез ресницы. «Смотри-ка» — хрипло-скрипучие нотки раздаются откуда-то сверху, меня переворачивают на спину легким движением руки, в глазах темнеет от боли, небо из голубого окрашивается в алый, как глаза всех Курута, в детстве имеющие младенческую синеву, а затем постепенно наливающиеся багрянцем. «Окровавленная и умирающая — все как ты любишь» — с легким доброжелательным интересом проговаривает второй голос. «Предлагаешь трахнуть ее прямо тут, пока теплая?» — от этих слов, по коже проносится дрожь, я хотела бы вынырнуть из пугающего воспоминания, но чужой музыкальный инструмент все поет и поет, толкая в спину, топя с головой буквально, и сводя с ума. Кажется, в зеркале на стене, тихо смеется мое отражение, находя происходящее более чем забавным. Она всегда была более жесткой, немного садисткой — что к окружающим, что ко мне самой. Курапика. Хисока. Чужая рука притрагивается к ребрам — жесткие, даже скорее безжалостные пальцы нащупывают место, где край кости пробил кожу, где кровь течет тонкими струйками. «Легкое цело̀. Удивительно, что шею не свернула и руки-ноги не переломала» — задумчиво тянет все тот же скрипучий голос. В нем равнодушие к моей жизни и легкий интерес, как к куску мяса в лавке. Нажимает сильнее, сдавливает, и не могу сдержать стона, выгибаюсь, делая самой себе больнее, но пытаясь уйти от прикосновения. Глаза распахиваются широко, в них тут же безжалостно вгрызается свет. Солнце сегодня такое теплое и яркое, как и небо — совсем не по осеннему. Я не хочу умирать в такой день. Я вообще не хочу умирать. Рука незнакомца, которого не вижу из-за того что он находится против солнца, смыкается на подбородке вдруг, оставляя на коже мазки моей собственной крови. Пальцы — как клещи, вертят легко, словно куклу, безжалостно заставляя смотреть на себя. «Гляди. Ее глаза» «Курута. Надо же, как тесен мир» «Та самая девчонка. А она выросла за столько лет. Похорошела» «Знакомые интонации. Хочешь забрать себе?» «Ей итак умирать. Вопрос лишь в том — сейчас, или потом, когда меня выбесит. В конце концов, эта Рапунцель, один раз нам уже задолжала. Ровно одну жизнь, как в той самой сказочке» «Тогда давай быстрее» — из чужого голоса все еще не пропала улыбка, он пугает своей доброжелательностью в такой ситуации. — «Пойду, приберу трупы в багажник. А ты тогда разберись с ней» «Эй, девчонка» — он нажимает второй рукой снова на ребро, не давая потерять сознание. — «Скажи мне…» — голос словно закрадывается в уши, разрезает барабанные перепонки и просачивается прямиком в мозг. — «Ты ведь хочешь жить?» — мне кажется, будто я уже слышала этот вопрос однажды. Но где и когда? Я могу лишь втянуть судорожно воздух в легкие, и зажмуриться, соглашаясь безмолвно, по тому, что горло перехватило спазмом — вырваться из него сейчас, может разве что крик. — «Умная малышка» — голос мужчины приближается. У него чудовищно сильные руки — пусть не так чтобы много вешу, но Неон некогда не мог толком подхватить меня надолго, как не пытался. Неон. Зачем? Мысли перескакивают с одного на другое, будто я сама путаю себя, не желая вспоминать первопричину. Он поднимает меня легко, как куклу, боль заполняет каждую клеточку тела, мешает выдохнуть, а мужчина словно наслаждается этим, ловит на вдохе каждый тихий стон. «Йо, данчо сказал тут прибраться надо» — рядом возникает еще один голос, чувствую его грубоватую вибрацию через дымку боли заволакивающую сознание. — «Ох, какая крошка. Она едет с нами?» «Да, с нами. Плесни там хорошенько растворителем, и уходим» «Знакомое к слову личико» «Более чем» — сознание покидает милосердно под звуки скрипучего смеха над ухом, от коего чужая грудная клетка чуть вибрирует. Я открываю глаза, лежа на полу, чувствуя, как продрогла насквозь. За окном теперь лишь дождь. Будто Гамельнский Крысолов убрал, наконец, свой инструмент, позволил мне очнуться милостиво. «Все ближе и ближе к истине» — задумчиво произносит отражение в стекле, поднимая голову и усмехаясь уголками губ едва заметно. Я качаю в ответ головой ошарашено, пытаясь понять, осознать. «Неон…за что он меня толкнул?» — звучит хрипло в противовес легкому и позабавленному тону из зазеркалья. «Всему свое время. Если ответ дам я — то я и выйду из этого стекла. Интересный, забавный даже вариант… однако без тебя, будет чертовски скучно» — Хисока, не Курапика, смотрит золотыми глазами внимательно, а затем поднимается и уходит. Это пугает до дрожи, до судорог. Смотреть, но не видеть самого себя, пусть даже чудовищно искаженно-извращенного больным сознанием. Поэтому с трудом, но поднимаюсь на ноги, пошатываясь, держась за стену, иду следом. Хисока перескакивает из стекла в стекло — картинная рамка, полированная поверхность комода и снова зеркало. Она смотрит через плечо искоса-намешливо, ведет вниз по лестнице, на кухню. — «Посмотри. Подумай. Может быть соку?» — спрашивает приторно-любезно, подражая оттенкам голоса Неон — заботливым, даже сверх, спрашивающих меня, час за часом, в последние месяцы, как я себя чувствую, не начала ли вспоминать что-то. Просто на автомате протягиваю руку и достаю из холодильника одну из них — стеклянную, гладкую, холодную — слишком холодную для такой погоды, и для такой низкой температуры в доме. Пить не хочется, к горлу сразу ж подкатывает тошнота, заставляя отставить бутылку на барную стойку, а меня саму подойти к окну и распахнуть его торопливо, глотая свежий и влажный воздух. На улице, виднеется машина охраны, и еще несколько человек беспрестанно патрулирует территорию вокруг дома. Для того чтобы я снова не пропала? Или для чего-то еще? Излом молнии разрезает небо ножом снова, гром ударяет резко по ушам, так что на улице тухнут фонари — похоже, молния попала куда-то в подстанцию. Или дерево упало на линию передач. Крохотные светильники, рассеивающие мрак по всему дому, гаснут резко и безнадежно. Я вдыхаю, чувствуя как боль простреливает под ребрами, опоясывает жестким объятием… а потом меня впечатывают в стену. «Куда пошла?» — скрипучий голос закрадывается в уши, его обладатель ниже меня на полторы головы, но силы в чужих руках немеренно. Втягиваю воздух, снова судорожно ощущая, как сдавливают торс бинты безжалостно, а сверху их удерживает медицинский корсет. В коридоре незнакомого мне дома темно, поэтому все, что я вижу — это отражение чужой спины в зеркале, да собственное напуганное лицо. Мужчина — невысокий, худой, с широкими плечам. Цепочка позвонков остро выпирает из-под кожи, и мышцы перекатываются легко и сильно, когда он прижимает меня к стене, пальцами обхватывая за бедро, давит на синяки, оставшиеся после падения. Лицо незнакомца в тени, могу лишь догадываться о его чертах по острохарактерным хищным обводам. «Где я?» — выходит хрипло и каркающее, в горле безнадежно пересохло. Мне итак страшно после пробуждения в незнакомой комнате с иглой капельницы впивающейся в катетер под ключицей, а теперь и вовсе душа уходит в пятки. «Наверное, в плену, ваше Высочество» — другой голос доносится из темноты, оттуда же, откуда вынырнул первый мужчина, словно чудовище из мрака. «Стоило ее связать, чтобы не дергалась» — тот, что держит меня, проводит носом по линии шеи. Пугающе, его руки прикасаются совершенно бесстыдно, так словно трогают не человека, а вещь ему принадлежащую. — «Чудесно пахнет. Болью и страхом» — тянет, насмешливо, задирая край длинной — не моей — рубашки, проводя ладонью выше и заставляя мучительно краснеть по тому, что белья там нет. Исчезло, как вся остальная моя одежда. «Могу принести из подвала ремни» — соглашается второй, чуть насмешливо, но одновременно совершенно серьезно. — «Или ваше Величество будет хорошей девочкой и вернется в постель, не провоцируя никого» — я не знаю, что ответить на его слова, в голове все путается, во рту привкус какого-то медикамента, вполне могущего заменить собой сонный яд злой королевы. Лишь пытаюсь отодвинуться, словно желая пройти через стену, от безжалостных жестов, и чужих прикосновений пробирающихся по внутренней стороне бедра. «Пусти» — почти беззвучно одними губами произношу. Однако он лишь издает негромкое хмыканье, и толкает пальцы дальше — чуть глубже, вызывая вспышку боли, а также испуганного жара на щеках. «Ты сама подскочила — значит, чувствуешь себя достаточно здоровой. Но так и быть. Только придется вспомнить волшебное слово» — бархатный смех второго мужчины вторит этим издевательски-серьезным словам, сказанным с нажимом. От мужчины остро пахнет — разгоряченной кожей и чужими прикосновениями, что виднеются там, куда падает свет с лестницы. Следы зубов и пальцев, темные, гипнотизирующие. Могу в этот момент поклясться безотчетно, что и на втором они тоже есть. А еще, точно такие же он хочет оставить и на мне — уже оставляет, помечая как клеймом, сильными нажатиями пальцев и скольжением нечеловечески острых когтей по коже. «Пожалуйста» — вырывается жалобно, вызывая усмешку на скрытых темнотой губах. Он убирает нехотя ладонь, чуть наклоняется вперед, а потом обхватывает под колени, заставляя напугано поджать ноги. И несет легко обратно в комнату, где я очнулась недавно. Свет мельтешит перед глазами, голова кружится, от чего мир вокруг кувырком. Я лишь вижу свое напуганное отражение. Оно усмехается вдруг и кивает чуть вниз, заставляя перевести взгляд на спину мужчины. Из-под его домашних мягких штанов виднеются жуткие тонкие, чуть шевелящиеся лапки. Крик застывает в горле, когда прямо на моих глазах, ткань чуть отходит и взгляду предстают острые угрожающие жвала. «Фэй, она заметила» — проговаривает второй спокойно. «Она итак знала, поэтому какая разница?» «Знает и не помнит — это две очень большие разницы» — возражает высокий мужчина, когда меня опускают на постель и силой буквально заставляют лечь. Под ребрами прорезает острой болью, тот кого назвали Фэем ругается негромко на незнакомом языке, а затем раскрывает медицинский корсет. На белоснежных битах проступают алые пятна — крохотные совсем. «Если швы разошлись и мне придется накладывать их заново — честное слово, я привяжу тебя к постели» — звучит угрожающе…а еще с предвкушением. Теперь я вижу его лицо — как током ударяет. Острые черты, скабрезно изогнутые бледные губы и пристальный взгляд черных радужек с отливом фиолетового оттенка. Откуда я знаю его лицо? «Ты смотри ж — наш спящая красавица очнулась» — в комнату входит третий мужчина, его голос мне также знаком. Он вытирает платком руки, а мне в нос сшибает острым запахом крови. Все это — голоса, лица и запах — складывается как кусочки мозаики. Страх отступает невольно, вытесненный тоскливым и странным чувством. Неожиданно даже для самой себя, прикасаюсь к неласковым жестким рукам, только что вставившим в катетер новую иголку капельницы. Крепкие длинные пальцы с множеством мелких, давно зарубцевавшихся порезов… знакомы мне. Откуда? Геней Рёдан — убийцы, лишившие меня семьи…или нет? «Не только проснулась, но кажется еще и вспоминает» — высокий брюнет садится рядом с постелью, на стул, перевернув тот задом наперед, обхватывая коленями спинку. — «Давай, девочка» — он улыбается, но эта улыбка не достигает глаз. Изгиб губ выглядит словно разрез ножом на плоти — пародия на настоящее чувство, попытка чудовища прикинуться человеком. Мне видится, что стоит ему чуть сильнее улыбнуться и из этого рта, как из темного логова выберется жуткий двенадцатилапый паук. Однако его слова, его интонации… «Давай девочка» — проговаривает этот же голос, но гораздо моложе и мягче. Я прячусь, маленькая, между лестницей и стеной, в чудовищно узком пространстве. Кажется не дышу даже. Он стоит, опустившись на одно колено напротив, протягивает ладонь — но если не протяну свою руку в ответ — он не сможет ко мне прикоснуться. — «Иди сюда» «Живых больше нет. Фэй пытался найти хоть какого-то счастливчика, но без толку — угробили всех надежно и с гарантией» — грубоватый голос просачивается извне, заставляя сердечко заходиться в ужасе. Из глаз невольно текут слезы при воспоминании о маме и папе, пустых глазницах, мертвых телах. О смерти, пришедшей в наш дом с доброжелательной улыбкой на лице. — «Как малая спаслась?» «Видимо спряталась. Мы сами ее чудом обнаружили» — второй, скрипучий голос, заставляет сжатья сильнее, свернуться в тесный клубочек, мечтая лишь об одном — чтобы все это оказалось дурным сном. Обладатель же голоса — невысокий азиат, чье лицо закрывает платок с оскаленной пастью черепа, подходит к окну, его руки все в крови. Длинные пальцы вычерчивают, словно не задумываясь, изображение паука, с дюжиной ног. «Тикать на отсюда надо, данчо. Дом уже горит, вот-вот весь займется» «Сначала нужно ее забрать. Опоздали к развязке, хоть девчонку вытащим» «Давай я» — брюнет отвлекается от окна и меняется местами со своим товарищем. Он гораздо более узкий, подвижный, как паук внедряется в слишком тесное взрослому пространство. Кончики пальцев почти достают до меня, заставляя забиться глубже в угол, как в темную безопасную норку, но я тоже уже ощущаю запах гари пугающий, заставляющий кашлять, и задыхаться — «Иди сюда» — шипит в мою сторону угрожающе почти. — «Ну мелочь. Хочешь тут сгореть?» «Мама…папа…» — слова вырываются плачем наружу, от чего незнакомец кривится под банданой. «Нет их больше. И тебя не будет, если не прекратишь лить слезы» — чужие когти, царапают по руке в очередной попытке дотянуться. За спиной мужчины тени танцуют пугающе, подчиняясь языкам пламени, жадно глодающим мой мир и мое прошлое. «Это все вы!» — слова обвинения вырываются сами. «Ничерта мы с ними не делали!» — голос теперь больше походит на звуки издаваемые чудовищем, нежели на человеческую речь. «Мы сотрудничали с твоей семьей малышка. Поверь, они все были мертвы раньше, чем мы пришли» — второй мужчина отошел не далеко и смотрит все еще внимательно. Я мотаю головой, не желая верить, пока мое собственное отражение за его спиной, в разбитом на кусочки зеркале не срывается зло. «Да не они это, идиотка! Выбирайся от туда, пока нас не зажарило!» «Но…откуда ты знаешь?!» — всхлипываю, подтягивая колени ближе к груди, стараясь занять как можно меньше места. Проснуться не удается, как не пытаюсь, не помогает даже прикушенная до крови почти щека. Хисока мотает зло головой только на это. «Она сама с собой разговаривает на два голоса?» — переглядываются мужчины. Высокий смотрит внимательно, прослеживает направление взглядом, туда, где сжимает кулачки другая я. И обращается к ней, а не ко мне. — «Привет» — Хисока смотрит недоверчиво, даже ошарашено. Я также замираю, не в силах поверить, что он тоже видит. «Привет» — буркает в ответ, золотоглазое отражение. «Ты с ней?» — он не повышает голос, не смотря на то, что пламя трещит уже совсем близко. «С ней. Временами вместо нее» — поджимает губы Хисока недовольно и зыркает на меня, заставляя съежиться. — «Идиотка сопливая» — бросает мрачно, вызывая на чужом лице тень настоящей, непритворной улыбки. «Тогда подтолкни ее, пожалуйста, и мы вас выведем» «Слышала, дура?» — кривится отражение. Всхлипываю в ответ и киваю, видя, как она медленно встает и движется вдоль стены к азиату, притрагивается к его пальцам. В следующий момент — рывок, а потом меня прижимают к твердому плечу обтянутому кожей. От него пахнет родной кровью, бурая корочка крошится грязью под пальцами. Жар сменяется холодом и на кожу падают крупинки снега. «Скоро тут будут копы» — мрачно говорит светловолосый шатен. — «Че с ней делать будем? Она нас видела — полиция вцепится клещом» «Как увидела, так и забудет» — Хисока, в отражении еще целого оконного стекла, притрагивается к нарисованном кровью пауку, усмехается, цепляясь пальцами другой руки за плечо несущего меня мужчины. «Ты ведь не Курапика» — высокий брюнет снова обращается к ней, а не ко мне. «Нет» — усмехается золотоглазая копия. — «Меня зовут Хисока» «Тогда я на тебя рассчитываю» — он улыбается ей. Наверное, первый взрослый, поверивший в чужое существование. Мое отражение легко усмехается ему в ответ, а потом ныряет глубоко в зазеркалье, утаскивая с собой на дно, все связанное с неожиданными визитерами в тот день. Я выдыхаю тяжело, стискиваю ладонь азиата, ощущая, как впивается сильнее капельница под ключицу, и как возвращается давно забытое. «А она выполнила обещание» — проговаривает мужчина, сидя все также на стуле, глядя на меня задумчиво и чуть раскачиваясь взад-вперед. «Почему бы и нет. К чему мне лишние проблемы?» — фыркает отражение в картинной раме на стене. Паук поворачивает туда голову, следя за моим взглядом, улыбаясь легко. «Но сейчас ведь вернула» «Сейчас нас нагнали те самые проблемы» — другая я, дергает резко головой, от чего меня пронзает болью в разбитом теле, а потом и она морщится недовольно. «Ммм? Утолишь мое любопытство?» — брюнет кивает своим спутникам, на что азиат передергивает плечами и устраивается на краю постели, все же убрав от меня руки. Второй, съезжает по дверному косяку, садясь прямо на пол. Он достает из нагрудного кармана рубашки сигарету — но не закуривает, просто закусывает фильтр, следя внимательно за происходящем. Ощущаю себя в логове смертельно опасных и ядовитых чудовищ, следящих за каждым моим движением. У меня уже нет сил бояться, поэтому просто позволяю Хисоке говорить, раз уж они верят в ее существование. «Что вообще случилось?» — тихо, одними губами спрашиваю у нее. «Случилось, что ты теперь сама затолкала ко мне свои воспоминания» — морщится отражение в ответ, прихотливо изгибая общие для нас черты миловидного лица. — «Неон, Лайт, разговор. Нет, ни о чем не говорит?» — мне хочется задохнуться от чужих слов, словно нож вскрывающих последние часы, перед тем, как мой жених столкнул меня с той злосчастной лестницы. Я пришла в офис раньше — из-за сбившихся часов. Неон разговаривал с отцом, точнее тот увещевал его поторопиться с браком. «Скоро она станет совершеннолетней, тогда компания Курута уплывет в руки тому, кто умудрится вскружить ей голову. Тебе так сложно поухаживать за девчонкой как положено, да окольцевать ее?!» «Но отец» «Что отец? Я сделал все, чтобы заполучить эту фирму — даже избавился от ее родственников. Всего пару месяцев потерпеть — а потом свадьба и мы от нее избавимся! Ключ от королевства уже почти у нас в руках!» — после этих слов, я зажимаю рот ладонью, но тихий всхлип выдает предательски с головой. А дальше — лишь побег — от тех, кого считала семьей почти… от самой себя. Воспоминания расступаются пучиной вод, выпуская меня наружу. На кухне по-прежнему темно, как и во всем остальном доме. Губы искусаны до крови, Хисока смотрит насмешливо, стоя напротив, отражаясь в полированной столешнице, и играет кончиками пальцев с бутылкой сока на стойке. «Добро пожаловать домой» — проговаривает она почти ласково, а затем роняет сосуд на пол, так что тот разбивается в мелкие осколки. Резкий звук бьет наотмашь, снова толкая к стене, одновременно в помещении снова вспыхивает свет. Могу только закрыть лицо руками вместо ответа, чувствуя, как пустота в голове медленно, но верно, заполняется путаными воспоминаниями. А перед глазами растекшийся по кафелю оранжевый сок…с мельчайшими белыми крупинками, как какого-то лекарства. — «Не стоило пить столько этого дурманного зелья, правда, Принцесса?» — Хисока улыбается голосом, кладет холодные руки мне на плечи, прижимается со спины. Я вспоминаю — медленно и болезненно, точно так же как Фэйтан — тот невысокий азиат — режет когтями по коже, заставляя царапины ложиться причудливым рисунком, а потом собирает языком капли выступившей алой влаги, подцепляет края ран зубами, раскрывая их сильнее. Но одновременно и так же сладко — по тому, что он не считает меня хрустальной, по тому, что видит не напуганного ребенка, не попавшую беду барышню, не источник наживы — но желанную женщину, принимающую его таким, какой он есть. Вспоминаю о днях, складывающихся в месяцы — самых счастливых в моей жизни. Не смотря на то, что прошли они в пропитанном кровью и болью доме, где фундамент подвала, наверное, насквозь пропитался смертями, а в каждой безделушке, что можно было тут встретить, таилась чужая история… я была свободна и счастлива. Сначала, сама как сокровище. А потом — как член семьи, которым пожелала стать. Хисока тихо удовлетворенно смеется за плечом, напоминая — все что захотела я получила. И потеряла по собственной дурости. Отправилась за вещами к себе домой — думала забрать некоторые мелочи… там Неон и подловил меня. Дальше…удар по голове, лекарства в соке, пристальное наблюдение охраны и врачей чтобы не вспомнила, не уплыла снова из рук. Внутри разгорается давно позабытая за апатией и меланхолией ярость. Она ворочается, выпускает наружу свои хищные лапки, проступая невидимо, но ощутимо на коже. А затем гаснет, когда с улицы доносится тихий вздох флейты, разносящийся в ночи. Чужие пальцы умело перебегают по дырочкам вырезанным в кости, дыхание проходит по полой сердцевине, выталкивая наружу звук. Он зовет и манит, заставляя открыть окно шире, а потом выйти в него, как в дверь — прямо на мокрую траву, под льющий беспрестанно дождь. Мои тюремщики движутся чуть в стороне, пробираюсь мимо них осторожно, чувствуя, как намокает насквозь футболка, а крохотные веточки режут ноги. Это место…он казалось таким уютным мне…по тому, что находится слишком близко. Плющ больно обжигает ладони, когда раздвигаю его в стороны, на месте где в заборе слишком широко расходятся прутья. Пресыщенная влагой земля хлюпает под ногами, заставляя идти медленно — как можно тише — к светящемуся крыльцу, на котором невысокий мужчина играет на своем причудливом инструменте, словно крысолов из сказки. Тот изогнут причудливо, от чего не похож ни на один другой. Он манит и зовет, нашептывая теперь отчетливо, заставляя пение складываться в слова. Фэйтан оборачивается, когда я поднимаюсь по ступенькам — продрогшая, обхватывающая себя руками, стучащая зубами от холода и пережитого. Меня словно изрезали и сшили заново внутри этой ночью, заставляя вспомнить кем я была и кем стала благодаря этим людям. Палач Пауков убирает инструмент от губ, щурится внимательно, прежде чем подойти вплотную. «Вспомнила, дура набитая?» — спрашивает едко, однако для меня — звучит почти ласково. В ответ невольно тихо смеюсь, кивая. По коридору приближаются шаги и на крыльцо выходит Куроро — в расстегнутой рубашке, и домашних джинсах, не выглядящий совершенно тем, кем есть — безжалостным убийцей и жестким главой нашей маленькой семьи. «Вернулась» — констатирует как всегда негромко. — «Я уж думал, придется похищать тебя непосредственно перед свадьбой» «Нет уж» — усмехаюсь, позволяя притянуть себя в пахнущие хвоей и металлом, порохом и кровью объятия. — «Я предпочитаю совсем другую сказку» — взгляд невольно падает на музыкальный инструмент в пальцах палача. «Вспомнила Гемельнского крысолова, ваше Высочество?» — он кладет руку на мою талию и толкает нас с Куроро в дом — в тепло и сухость, туда, где ждут остальные Пауки. Очень и очень давно ждут одну дурочку — тут Фэй без сомнения прав — дурочку, что попалась на удочку фальшивого насквозь героя. «Не его» — проговариваю негромко, качая головой, видя, как в зеркале Хисока усмехается широко, наконец, вернувшись в место, где ее понимают и принимают. — «Скорее сказку о поющей косточке» — на эти слова Фэй усмехается и убирает на полку в прихожей, искусно вырезанное в виде флейты человеческое ребро. Мое собственное. «Думаю, этой сказке пришел конец» — проговаривает насмешливо-едко, закрывая за нами дверь. — «Добро пожаловать в «жили они долго и счастливо, Принцесса»