... перед Рождеством

«Куда мы идем?» — вопрос, будто падает в насмешливую темную пустоту, а Курапика больше всего хочет сейчас выдернуть свою ладонь из чужой хватки, фыркнуть и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, вернуться обратно в машину. «Ты опять это делаешь» — вот теперь насмешка не просто ощутима — она танцует в спокойном ровном голосе мужчины, сжимающего своими пальцами пальцы самого блондина, как стальным капканом. И не вырваться, чтобы ты не делал — невольно приходит в голову мысль. Только с кровью и болью отгрызть себе лапу, а потом бежать без оглядки от владельца жесткой западни, по тому, что встав один раз на след, этот охотник его не теряет. Он будет преследовать свою жертву до изнеможения, выматывая, пока та не издохнет, либо не вернется снова в опасную ловушку. Впрочем, Курапике, кажется, что если сбежать от него однажды, верным ответом станет скорее смерть. По тому, как иначе все равно уже не будет прежней близости двух соперников. Только мучитель, желающий получить трофей, и его жертва. «Что я делаю «опять?» — он поджимает губы, однако вместо порыва нескольких прошлых секунд, наоборот сам стискивает ладонь, обхватывая чудовищно крепкие и длинные пальцы своего спутника. Черт, между ними разница в росте всего на одну голову, но его кисть слишком тонкая — она почти вдвое меньше, чем у мужчины рядом. /Не можешь идти против — возглавь/ — шепчет подсознание интонациями одного знакомого ему чудовища, с коим они слишком долго прожили бок о бок, чтобы не врасти друг в друга. Никуда он не побежит, черт побери — Курапика не для этого столько пережил и перетерпел с этим чертовым монстром. «Ты фыркаешь. Как недовольный кот. Почему только не отрастил еще пушистые уши и хвост — не понимаю совершенно» — на бледных красивых губах мужчины расцветает усмешка — одна из множества ему доступных, что он меняет как маски в карнавальную ночь. Каждая из них одновременно и насквозь фальшива и одновременно же — настоящая. Просто по тому, что сам по себе, Куроро Люцифер умеет улыбаться лишь снисходительно-насмешливо, либо пугающе-жадно, будто собирается присвоить себе весь мир. А остальные выражения лица, он, как первоклассный вор украл, у окружающих, примеряя на себя и выбирая — оставить, или выбросить. «Я не фыркаю» — оторопело отвечает Курапика на такую претензию. И фыркает. А потом замолкает под чужой негромкий смех, отдающийся на коже прикосновениями подушечек пальцев, и теплым дыханием. Щеки вспыхивают невольно, жар мгновенно распространяется до затылка, переползает на шею. Мальчишка свободной рукой натягивает мягкий шарф до самого носа, прекрасно зная, что его белая кожа предательски покраснела сейчас, выдавая все испытываемые парнем эмоции. А еще, этот голос и этот смех отдается в самом низу живота, где тут же начинают трепетать, чертовы бабочки — и это посреди зимы, в декабре-месяце. Просто очень часто он слышал именно такой смех, именно с этими интонациями, судорожно пытаясь вывернуться из слишком крепких и слишком сильных для человека рук, трогающих его беззастенчиво под одеждой. Куроро и застенчивость — эти двое никогда не пересекутся в существующей реальности. Текущая действительность тесна для них. «Ни в коем случае не ставлю в претензию» — звучание голоса мужчины становится еще ниже, этот паразит прекрасно знает, как воздействует на своего спутника. — «Можешь продолжать сколько угодно — мне нравится» — пальцы сжимаются на ладони блондина сильнее, поглаживая костяшки. Курапика поднимает шарф еще выше — до самых глаз. Жар и не собирается исчезать, теперь он появляется в кисти, которую держит крепко брюнет. На ней нет перчатки — мальчишка забыл их дома. Но там где их с Куроро кожа соприкасается, он не чувствует холода. Левая рука уже онемела от мороза, кончики пальцев покраснели, Курапика дышит на нее, время от времени, пытаясь согреть, ибо в карманах пальто слишком зябко не смотря на то, что оно безумно дорогое и скроенное самым лучшим образом. А вот правая ладонь горит и пульсирует, как от ожога. «Я напоминал о перчатках» — мужчина останавливается, заметив, как снова тянется чужая кисть к лицу, чтобы подышать на нее теплым воздухом. «В них неудобно» — с вызовом отвечает подросток, предпочитая не говорить вслух, что раньше не носил никогда перчаток из тонкой кожи — только дешевые вязаные. А те, что мужчина купил, как всегда, на свой вкус — слишком плотные. Курапика не чувствует в них почти ничего, роняя и теряя, то ключи, то брелки, или монетки. Хорошо хоть не мобильник. Слишком нервно было бы потерять дорогую игрушку подаренную мужчиной в середине осени, как жест примирения за долгое отсутствие по работе. Он вообще никогда не извиняется на самом деле, не просит прощения. И эти подарки — чужое молчаливое признание факта вины. Сначала Курапика злился, считая, что его пытаются купить, а теперь понимает — по-другому Люцифер просто и не умеет. Теперь он много что понимает гораздо лучше — и от того бережет любую мелочь, отданную вместо слов, хотя прекрасно знает — если потеряет что-то, то Куроро не расстроится. У него совершенно наплевательское отношение к деньгам и вещам, он легко заменяет их, не держится за материальное. Просто купит расстроенному мальчишке новое. Однако все равно — это будет уже не то. Потому подросток упрямо «забывает» перчатки дома, раз от раза. На одной квартире, или на другой — определенное место жительства оказалось не важно Люциферу точно так же, как и вещи. Они путешествуют по континентам от одного города к другому, и дом для Курапики теперь там, где они вдвоем, а не определенная географическая точка. «Неудобно тебе будет сейчас» — мужчина останавливается, его рука ныряет в карман собственного зимнего плаща и тянет за собой кисть Курапики. Там гораздо теплее, нежели в карманах самого мальчишки — просто по тому, что брюнет куда более горячий, в отличие от своего худощавого невысокого спутника. Он оставляет чужую ладонь внутри, не подразумевая, что его ослушаются и посмеют вытащить конечность обратно. А затем освободившейся рукой обвивает плечи блондина, ловит замерзшие пальцы и притягивает подростка к своему боку, прямо посреди людной улицы — видимо желая, чтобы тот окончательно сгорел — просто вспыхнул свечкой прямо на этом месте. Зато точно бы согрелся. Куроро поднимает ледяную ладонь к лицу, дышит на нее сам, растирая. Он снял лишь одну перчатку, когда они вышли из машины — когда понял, что кое-кто снова проигнорировал его слова. Теперь же длинные крепкие пальцы надавливают на уже покрасневшую от мороза кожу, гладят и пытаются согреть. «Ты ушел от темы. Куда мы идем?» — Курапика пытается пересилить свое смущение, возвращаясь к более безопасному разговору, стараясь не замечать чужих взглядов со стороны, рассматривающих их кто восторженно, кто насмешливо, а кто даже жадно. Некоторые прохожие, не стесняются в открытую пялиться на застывшую посреди улицы парочку, стоящую слишком близко друг к другу. На слишком откровенно собственнические прикосновения одного, на неподдельное смущение второго. Любые же вспышки негатива на такое показательное выставление отношений, разбиваются о еще пару взглядов, что Курапика так же чувствует кожей, но уже давно привык не замечать. Он знает — за ними идут — сегодня это улыбчивый блондин в яркой лыжной куртке и высокий хмурый светловолосый шатен в зимней кожанке. Куроро никогда не ходит один — с ним всегда есть минимум двое. Сначала мальчишка дергался, нервничал, оглядывался, откровенно веселя этим очередную парочку телохранителей. Впрочем, нет. Сначала он вообще не чувствовал, что за ними следят — слепой, глухой и не чувствительный, будто разбуженная посреди бела дня сова. Только после того, как мужчина начал сам его тренировать, Курапика начал ощущать чужое присутствие. Он смущался и пламенел — теперь его личная жизнь по факту являлась таковой, разве что в стенах очередной съемной квартиры. Но вопросов мальчишка не задавал. Просто знал — ответы ему не понравятся. Вот и молчал. А потом… привык. Наверное после того раза в ресторане, за тонкой деревянной перегородкой, когда его уткнули лицом в кожаный диванчик. Или после того, как Куроро зажал его в лифте, поставив тот на аварийную остановку? Возможно, смириться помогло то, что на лицах людей Люцифера не было издевки — лишь насмешливое понимание. Куроро снова молчит, будто разом оглох, лишь тянет своего спутника вперед. Курапика шипит сдавленно через зубы, испытывая желание ударить идущего рядом мужчину, но вместо этого, под налетевшим резко порывом холодного ветра, смешанного с колкими кусочками снега, прячет лицо в отвороте чужого плаща. Ткань мягкая и плотная, и пахнет Куроро — точно так же, как все вещи самого подростка, точно так же, как он пахнет сам, даже когда Люцифер исчезает на недели по своим делам, оставляя его одного дома. «Да ты издеваешься» — только и может пробормотать Курапика. В ответ, его сильнее прижимают к плечу, ветер поднимается не шуточный. Теперь брюнет просто укутывает обоих в свою ауру. Именно она — источник чужих сил и возможностей, превышающих человеческие. Именно из-за нее, мальчишка когда-то не мог уследить за движениями партнера, и не мог сопротивляться, когда с него стягивали мокрую холодную одежду, прижимая жестко к стене на очередной квартире. Хотя… не очередной — это была их первая квартирка на двоих. В маленьком городке на окраине континента, под самой крышей, с видом на старинные полузаброшенные улочки и холодную линию моря вдалеке. С соленым ветром, со сладким коварным вином, с днями, когда они спали будто совы, пропуская солнечный свет мимо себя и оживая, лишь чтобы окунуться в ночную прохладу цветущих глициний. Там, где Курапика отчаянно искал посредника могущего найти ему работу на одного из коллекционеров частей тел. Он даже пришел в нужное место — но получил от ворот поворот, в силу того, что оказывается, не закончил еще экзамен. Нен. Сила, имеющаяся в каждом и у каждого, но только единицы могут овладеть ею. Именно ей сейчас их укрыл Куроро, защищая от разбушевавшейся стихии. Курапика сам мог бы так же закрыться, но, не смотря на раздражение за то, что мужчина поднял его и потащил черте куда под вечер, он все равно слишком опасно расслаблялся рядом с Люцифером. Расслаблялся так, что забывал и об ауре и о способностях, забывал о своем прошлом и не думал о будущем — существовал лишь сегодняшним днем, полном жара и прикосновений, споров и возмущений, примирений и чужого сердцебиения под ладонями. Расслаблялся настолько, что Люцифер качал головой, запрещая ему уходить далеко и надолго из дома. Справедливо, пусть обидно. /Мое обучение — мои правила/ — сказал он когда-то. Подросток согласился. А теперь обязан им подчиняться. «Уже почти пришли» — звучит сверху бархатно. Пусть произнесено негромко, но даже через свист ветра, шум толпы и машин, через музыку магазинов вокруг — Курапика все равно слышит. Осязает каждым миллиметром кожи, будто брюнет шепчет ему это, утыкаясь лбом меж острых лопаток, поднимаясь поцелуями вверх к шее, оставляя яркие собственнические метки на лилейной белизне. Ассоциация тянется ниточкой паутины в глубину памяти, вытягивая следом все остальное — и каждое воспоминание трепыхается мотыльком, пойманным в липкую сеть. Ладони мужчины на бедрах, заставляющие стоять на коленях, не отодвигаясь и открываясь пугающе-неловко. Прикосновения на коже — огненные, не смотря на то, что под дождь попали они оба. Пальцы притрагивающиеся изучающе, жестко и совсем не осторожно. Куроро словно обладал чутьем, позволяющим в мгновение ока находить чужие слабые места, а затем трогал и трогал их, пока его жертва не срывалась. В случае Курапики — пока тот не начинал всхлипывать, а затем стонать, просто от того, что никогда и никто раньше не притрагивался к мальчишке столь жестко, столь властно, не давил на местечки отвечающие вспышками удовольствия, не заявлял права на собственность, клеймя кожу яркими следами пальцев, зубов и губ. Куроро был первым, был единственным, заставившим Курапику потерять голову, поддаться на собственные «хочу» забыв о чувстве долга, обо всем, что было важно и нужно. Потому, что в тот момент важным и нужным осталось лишь желание самого Люцифера, его жажда обладать и присваивать, кою он демонстрировал каждым жестом — целуя ли, зажимая ли, или прикасаясь бесстыдно. Хотя стыд — еще одно слово, виденное этим мужчиной исключительно в толковом словаре. «Куда? Куда пришли?» — глухо выдыхает Курапика, но в этот момент слышит тихое шуршание открывающихся створок автоматической двери. Их обдает теплом, брюнет просто втягивает мальчишку внутрь, а тот ошарашенно окунается в яркий свет. Перед глазами вспышки огоньков и лампочек, в ушах танцует теперь в разы громче приятная зажигательная музыка, и в воздухе сладко пахнет предчувствием праздника. — «Торговый центр? Ты серьезно?» — он не может поверить своим глазам, пытается вывернуться, сжимая губы, издавая легкое шипение, но его сопротивление, как всегда не интересует Куроро — тот легко отличает настоящую истерику и психологический срыв, от всего лишь раздраженной злости. Как когда он приносит в дом новые вещи, безжалостно выкинув все принадлежащее его юному любовнику до той поры. Курапика встречает его в тот день, таким же разъяренный. Прекрасный в своем тихом бешенстве, с горящими яростью голубыми глазами, и алыми пятнами на щеках от смущения и раздражения — потому, как он просыпается в одиночестве в запертой квартире, голый совершенно, не может найти ни собственных туник, ни даже нижнего белья. Тело саднит, в нем поселились незнакомые тянущие сладко боли, оно все ощущается по-новому, однако рядом нет самого виновника невольного взросления мальчишки. Куроро Люцифер любит красивые вещи, и красивых людей. Чисто эстетическое удовольствие, хоть Курапика прекрасно знает — его мужчина совершенно не брезглив, не привередлив. Просто, если он может получить лучшее — он его получает. Уверенность в этом ощущается в чужом нутре на инстинктивном уровне — даже не общаясь с ним, просто глядя со стороны, окружающие невольно склоняют головы, расступаются в стороны. Не свита играет короля, не его одежда, но собственная внутренняя харизма выдает кровь того, кто рожден, чтобы править и повелевать. Ему не осмеливаются перечить иначе, чем по глупости… обычно. Когда же мальчишка с золотыми волосами и сапфировыми глазами отвечает едко, насмешливо, проигрывает, сохраняя достоинство, вздергивая подбородок вверх, не признавая ничью власть — мужчина не может не обратить на него более пристальное внимание. Он и сейчас такой же — спустя восемь месяцев с их первой встречи. Прогибающийся под Куроро, отдающийся каждой клеточкой своего тела, подставляющийся под ласки и цепляющийся, как за опору… но все равно чертовски самостоятельный, не превращающийся в капризную барышню, что было бы не жалко бросить. Держит этой двоякостью, завязывая между ними все больше узлов на паутине, пусть делает это совершенно неосознанно. Подкупает своей искренностью, с которой и хочет отношений, и отторгает их. Тем, как тянется навстречу, и как стремится идти сам. «Не заинтересован» — угрюмо проговаривает мальчишка, поняв, что вырваться, не удастся. Он стоит с неестественно прямой спиной, смотрит в сторону независимо, а не на партнера. Вместо ответа Куроро тянет чужой тяжелый и мягкий кашемировый шарф, раскрывая его, разматывая подростка, ведь внутри торгового центра жарко из-за работающих на полную мощность сплит-систем и множества осветительных пушек, демонстрирующих яркие товары в выгоднейшем свете. Курапика сжимает губы, но позволяет расстегнуть пуговицы на воротнике пальто под шарфом, как на куколке. Временами он себя таковой и ощущает — особенно когда Куроро приносит все новые и новые вещи — фирменные, дорогие, сшитые часто на заказ, по меркам блондина. Хотя у него их не так чтобы много на деле остается — ибо старые погибают от рук того же брюнета — во время тренировок, или просто содранные слишком быстро, разорванные от нетерпения и желания добраться до тела, когда Курапика снова начинает спорить, упрямо стоять на своем. Куроро Люциферу нравится, когда ему противостоят — вот в чем основная причина. Когда отвечают аргументом на аргумент обоснованно, показывают знания и умение применять их. Когда же спор заходит в тупик, ибо каждый продолжает считать свой ответ самым верным — он самым бесчестным способом организует себе победу, заставляя оппонента вовсе престать думать. «Хочешь сидеть в квартире, как сыч, а потом смотреть на меня с укоризной?» — Куроро усмехается едва заметно, раскрывая все пуговицы, под которыми на его спутнике одета тонкая водолазка, облепляющая худое, но сильное тело, подчеркивающая хрупкую талию и узкие бедра. Мужчина смотрит насмешливо, и даже не глядя в ответ, Курапика чувствует, словно к нему прикоснулись всюду — огладили сверху вниз затянутые в узкие джинсы ноги, до самых щиколоток жестко сжимая пальцы, снова поднялись наверх, стиснули за бедра, погладили по животу, по груди. Внутри опять вспыхивает жар — равный, а то и сильнее, нежели того, что горит на щеках. «Интересная форма протеста» — рука брюнета вдруг ныряет под пальто в самом прямом смысле, а не воображаемо, Люцифер стискивает подушечками пальцев чужой сосок, что невольно затвердел от легкой волны удовольствия и стал вызывающе виден. Тянет с силой, заставляя ахнуть, сделать шаг вперед по инерции. Мужчины хмыкает, разжимает хватку, гладит пульсирующий кусочек плоти теперь через тонкую мягкую ткань. Вокруг море людей, на них снова поглядывают, но никто не может толком разобрать, что происходит. «Я не буду смотреть на тебя с укоризной» — отвечает Курапика мрачно, снова сжимая губы но теперь он растерял весь свой вызов — как можно вообще сохранить нормальное возмущенное лицо, когда тебя гладят бесстыдно, того и гляди — в штаны заберутся у всех на виду? С Куроро станется — совесть, это третий отсутствующий в чужой личности элемент. Если он хочет настоять на своем — сделает это прямо здесь и сейчас, не раздумывая долго. — «Прекрати» — выходит чуть сдавленно теперь, ему приходится посмотреть в чужое лицо, в графитово-серые глаза… чтобы сглотнуть. Темный взгляд — не угрожающий, но показывающий — отрицательного ответа мужчина сейчас не приемлет, а своим «выступлением», мальчишка играет с огнем, дразня чужие желания. Миг. Взмах ресниц. И Куроро уже улыбается. «Что прекратить?» — уточняет, пропуская руку под чужим пальто, прижимая к себе за талию. Другой, свободной кистью он расстегивает уже свой плащ, открывая темную рубашку, узкие кожаные брюки, высокие жесткие сапоги с пряжками-крестами, взблескивающими хромированной поверхностью столь же насмешливо, как обычно улыбался их обладатель. В ушах покачиваются тяжелые серьги-артефакты с крупными зелено-голубыми камнями, меняющими цвет в зависимости от освещения. Курапика помнит их на ощупь, теплые и гладкие, когда он ловит их губами, цепляясь за шею мужчины, подставляясь, открываясь максимально — чтобы от чувств, разгорающихся меж ними, память сгорела дотла, позволяя забыться. Сам Куроро прихватывает зубами крохотную подвеску в левом ухе с алым кристаллом — одна оставшаяся из маминой пары. Когда Люцифер сделал так впервые, мальчишка захотел закрыть лицо руками, вспоминая, кому раньше принадлежало украшение, вспоминая, как утащил на удачу из шкатулки с драгоценностями стоящей дома, клятвенно в своих мыслях обещая вернуть после путешествия за врачом для Пайро. Мама. Если бы она знала с кем он сейчас — что бы сказала? Если бы знала, что он позволяет трогать себя везде, что он одевается в вещи, купленные ему на чужой вкус, что он принадлежит до последней пряди волос не клану, а одному единственному человеку теперь, и месть стала, лишь тяжелым грузом тянущим назад. Что бы она сказала? «Тебя не будет дома на Рождество и меня не будет. В чем смысл всего этого?» — формулирует более внятно Курапика, пытаясь донести свою мысль до партнера, пока вообще еще может думать о чем-либо, кроме чужого тепла кружащего голову и запаха чистой кожи. На эти праздники Люцифер отправляется по очередным своим делам, и с теми самыми людьми, что зовет уклончиво «семьей». Курапика понимает, он старается не обижаться, хотя Куроро сам вскрыл его до нутра, привязывая к себе. Подросток будет праздновать с Гоном, Киллуа и Леорио, и после Рождества они снова вернутся в маленькую квартирку, чтобы продолжить жить дальше вдвоем. Так что смысла ставить елку, наряжать ее, украшать дом… его просто нет. Он не хочет собирать потом все, вспоминая о празднике, встреченном порознь и, оставлять в коробках для других жильцов, так как наверняка на следующее съемное жилье, Куроро не захочет тащить ничего лишнего. «До Рождества еще целая неделя. Тебе явно не хватает предвкушения праздника» — Куроро имел все шансы предложить Курапике встретить праздник с друзьями у них дома, но он не делает этого. Мальчишка вполне бы мог, да — но тех же посторонних на своей территории блондин не приемлет и от того сам Люцифер не зовет в их дом никого. Было бы неуважением ответить меньшим, поэтому подросток поедет праздновать в Йоркшин. Компромисс, что устроит обоих. Конечно, мальчишка предпочел бы скорее привезти своего партнера к друзьям, провести праздничные дни все вместе, но он не капризная барышня, понимает — есть дела, которые тот должен сделать, и не время показывать характер. Из тяжелых мыслей, Курапику вырывает прикосновение чужих губ к шее — вот теперь на них много кто смотрит. Куроро же невозмутим, он снова скользит губами теперь уже по остро очерченной скуле, к яркому пятнышку румянца, отчего кожа кажется более горячей, нежели обычно. «Я предпочел бы не предвкушать, а провести его с тобой» — выходит глухо. Мужчина замирает, услышав открытое признание. Обычно мальчишка увиливает от выражения своих чувств, отвечает обтекаемо. Куроро итак обожает вгонять его в краску, ему только не хватало самому подобным заниматься. — «Это глупое и иррациональное желание эгоиста. Доволен, что его услышал?» — мальчишка поворачивается лицом к лицу брюнета, их губы встречаются. Вспышка чужой смелости завораживает и очаровывает — подросток снова удивил его, обычно он тщательно скрывает проявления своих чувств, не выражает так открыто. Подобное потешает самого Люцифера — ведь окружающие пялятся откровенно. Это гладит его самолюбие, но дорогого стоит Курапике и от того подобный момент — бесценен. «Безмерно доволен» — Куроро говорит негромко, выдыхает в чуть влажные губы. Он стоит, наклонившись немного вниз — но все равно Курапике пришлось вставать на цыпочки, чтобы дотянуться. Долгожданный приз, заставляющий прислушаться к себе, к мыслями, к эмоциям. Брюнет всегда быстро уставал от своих игрушек, одни надоедали в мгновение ока, другие — чуть позже. Но всех их ждал один итог — быть отброшенными в сторону за ненадобностью. Однако мальчишка пусть и почти подписал свою капитуляцию, все равно не сдался — это видно по сверкающему сталью вызову в глазах. Он не смотрит Куроро в рот как все остальные до него, подвергает сомнению каждое слово и каждый факт, решая — соглашаться, или не соглашаться. Именно этим он когда-то привлек внимание брюнета. Притянул буквально, не купился ни на одну уловку, что мужчина имел в арсенале для особо упертых дурочек. Даже прижатый к стене, в темной квартире, где не было электричества из-за грозы, он оставался вещью в себе. Куроро стягивал с него одежду — слой за слоем, влажную и тяжелую, как старую кожу, сбрасывал на пол, обнажая мальчишку, раскрывая каждый уголок его тела, не смотря на сопротивление и желание застегнуться до самого подбородка на все пуговицы. Но он уже проиграл ранее, и не имел права на поблажку, ему не было дозволено отступать назад. «Праздник это всего лишь еще один день в календаре, придуманный для веселья людской историей» — Куроро прекрасно видит, как замирает чужое лицо после его признания, а Курапика, даже зная, как любит партнер играть на его нервах, все равно не может не выдохнуть сквозь зубы. Сжимает уже отогревшуюся ладонь в кулак — чтобы ударить быстро под ребра. Это ему тоже снисходительно позволяют, пусть показательно выдыхают с оханьем. Слишком разные уровни на деле, дабы пытаться противостоять всерьез, как он уже сделал однажды — самоуверенный и полный гордыни не меньше самого Куроро. В такие моменты блондин представляет, что мужчина даже связанным не потерял бы этой уверенности в себе, нотки, позволяющей ему править реальностью вокруг. «Как будто я этого не понимаю» — Курапика позволяет увлечь себя глубже в торговые залы, но сейчас его меньше всего занимает нарядная обстановка и счастливые люди, хотя обычно он часто рассматривает окружающих исподволь, все еще недоверчиво примеряя на себя какого это — не быть одному. Куроро сжимает его сильнее, крепкие пальцы с едва ощутимыми мозолями и ровно подстриженными короткими ногтями забираются под водолазку, трогая изгиб линии спины, поглаживая до выемки над ремнем джинс и чуть скользя вниз — внутрь, от чего щеки продолжают полыхать. Внешне все выглядит столь благопристойно, но нельзя не ощущать собственнических касаний, сорванных и украденных, даже когда блондин казалось бы, уже не сопротивляется. Будто подчеркивая сказанное недавно, мужчина улыбается по-прежнему, вынуждая продолжать. Заканчивать, раз уж начал. Курапика отворачивается, отводит взгляд, ощущая щекой пристальное внимание, обжигающее кожу, скользящее поцелуем вдоль скулы, под чужими взглядами ни о чем не подозревающих обывателей вокруг. «Говорю же — я глупый эгоист. Не все же тебе думать только о себе» «Глупый» — соглашается насмешливо Куроро. И продолжает, когда чужое тело напрягается в его руках. — «Эгоистичный. Заносчивый. Безрассудный» — каждое слово ударяет внутрь — не закрыться, ни отстраниться, даже если не смотреть. Все равно насмешка достигнет своей цели. Курапика закрывает глаза, чувствуя, как спокойно констатирует факты брюнет. Точно так же, как некогда легко поднял на смех убежденность мальчишки в том, что тот получит работу, стоит лишь сдать экзамен на Хантера. Их первая встреча возле офиса, предоставляющего работу Охотникам — зацепившиеся взгляды, насмешливое снисхождение, обмен колкими фразами, переросший во вспышку ярости. Можно лишь сказать спасибо Киллуа, силой закапавшему другу глаза каким-то лекарством после того, как они вытащили его из поместья Золдиков. Из-за этого, знаменитые радужки Курута вот уже больше полугода не окрашиваются рубиновым, позволяя сохранять тайну собственного, слишком опасного происхождения, из-за которого даже на лицензии Хантера стояло лишь имя, но никак не фамилия. Из-за этого вещества, еще полгода, как минимум, он будет в безопасности, пока эффект не сойдет на нет. Но Курапика все равно зажмуривается, ему кажется, сейчас глаза должны непременно расцвести карминовыми соцветиями, ведь никакое лекарство не справится с Куроро, одинаково аккуратным и столь же жестоким, не украшающим никогда правду. «Ты слушаешь меня?» — губы брюнета прикасаются к уху, проводят по самому краю, прихватывая зубами, дыхание обжигает чувствительную кожу, а потом он на миг цепляет мамину подвеску, тянет, вызывая триггер от которого кончики пальцев покалывает и руки трясутся. Воспоминания захлестывают — одно за другим, снова, когда кусочек металла оттягивают почти до боли, до крови. И все это незаметно, так, словно Куроро что-то говорит на ухо своему спутнику, закрывая плечом от толпы, совершенно благопристойно внешне. Чужие пальцы ныряют за отворот джинс, предупреждая, что если Курапика не прекратит, то брюнет продолжит свои издевательства. Мальчишка кивает обреченно, поворачиваясь к партнеру, глядя прямо в темно-графитовые радужки. «Я не закончил еще. Восхитительный. Мой» «Прекрати…» — Курапика вздрагивает, когда от жестокости мужчина переходит к мягкости, не делая между ними разницы, как и всегда. Но внутри сворачивается все тугим узлом. — «Прекрати» — повторяет тише, снова отводя взгляд, но не прячет лицо, зная — тогда чужие пальцы нырнут ниже и глубже. «Мы уже, кажется, выяснили, что я тоже эгоист» — Люцифер чуть отстраняется, улыбаясь уголками губ. Блондин в его руках, только заметил, что они в глубине торгового центра и бежать уже некуда, точно так же, как пытаться вытащить Куроро обратно или надеяться убедить его поехать домой. В стороне мелькают знакомые лица, но сопровождающие не подходят, лишь смотрят внимательно. Брюнет протягивает руку, заметив, куда глядит его спутник, обхватывает пальцами чужой подбородок, возвращая себе внимание в полной мере. Твердые подушечки пальцев поглаживают мягкую кожу. Со стороны Курапика может сойти за девушку — даже если рассматривать очень близко. Люцифер и сам обманулся когда-то, предполагая, что такие мягкие волосы и плавные черты, словно созданные рукой неизвестного скульптора, не могут принадлежать парню. «Я не понимаю смысла празднования в конкретные даты, когда можно сделать это в любой день» — говорит мужчина, когда, наконец, отстраняется, но не отпускает своего партнера, придерживая за талию осторожными, аккуратными жестами. Вот только окружающие в жизни не смогут узнать, что даже самое мягкое его объятие — стальная ловушка без прутьев, куда Курапика попал сам, по своей воле, по своей глупости. Мужчина был прав «от и до» во всех определениях, примененных к нему — здесь бесполезно спорить. «Извини. Извини, пожалуйста» — блондин кладет уже немного согревшуюся ладонь поверх кисти Люцифера на своей талии. В памяти — запах моря и ночная прохлада, ветер с побережья, дующий в распахнутое настежь окно квартиры — тогда еще чужой, и он сам, стоящий возле перил балкона, растерянный, захваченный врасплох. До этого что делать и как быть казалось ясным безо всякого сомнения — найти работу на коллекционера частей тел, собрать глаза клана, и возможно выйти на Пауков, чтобы отомстить. Но он не смог справиться даже с мужчиной, что захотел его и забрал — присвоил, как один из тех самых Пауков, не спрашивая, но ставя перед фактом. С мужчиной, что обнимал его, прижимая к перилам, положив подбородок прямо на макушку, наслаждаясь шелковой лаской золотых волос. /Мафия сделала тебе что-то? / — вырвалось невольно у мальчишки, не знающего еще, как реагировать на те, более чем странные, отношения, в которые он влип и которые оказался не в силах прекратить, раз за разом подчиняясь чужой воле, не имея не то что возможности — настоящего желания разорвать порочный круг. /Метеор Сити/ — название этого места, города упавшей звезды, прозвучало приговором. — /Место, где я появился на свет. Там они набирают себе пушечное мясо, там выкупают детей и женщин в бордели. Люди соглашаются — лишь бы вырваться наружу, или получить дополнительный паек для семьи, какое-то подобие стабильности. За что мне их любить? / — это было первое, и последнее, о чем Курапика спросил мужчину, это было первое, и последнее, что Куроро рассказал о своей жизни. У каждого из них слишком много скелетов в шкафу. «За что «извини»? Думаешь, сделал мне больно?» — Куроро даже не смотрит на него, оглядывая бутики задумчиво, решая с какого именно начать их небольшой предрождественский поход. Курапика уже сто раз пожалел, что вообще вылез сегодня из постели и выпустил от туда партнера. Если бы он знал как его кислое лицо и попытки смириться с празднованием порознь выведут мужчину на такую эскападу, он бы… а что бы он сделал? Даже рискни он предложить Люциферу нечто, в чем тот давно заинтересован, это лишь отсрочило бы чужую инициативу. Если брюнет решал что он хочет чего-то — он это получал. Однажды, именно так, он столкнулся с упрямым семнадцатилетним мальчишкой. Именно так, тот привлек его внимание к себе, заставляя сделать предложение, от коего сложно было отказаться. Одно сражение — пять минут друг напротив друга, когда Курапика просто пытался перебороть чужую ауру, сдирающую с него кожу. Куроро лишь стоял и смотрел задумчиво, сунув руки в карманы плаща, будто оценивал, до тех пор, пока блондин не сдался, отступая назад, в кои-то веки, проявляя удивительное благоразумие. Тогда подросток еще не знал, что отделался чертовски легко, что с той моралью, какая жила внутри Куроро Люцифера, остаться в живых уже являлось чудом. Его взяли на руки — беспомощного совершенно, обессиленного. Но отказываться от своей идеи работать на мафию он не стал, чем изрядно, то ли повеселил, то ли взбесил мужчину. Его забрали с собой — как куклу, как военный трофей — принесли в съемную квартирку под крышей. Куроро ненавидел теневых правителей этого мира — презирал их и показал все, что думает о чужой идее. /Хочешь научиться Нен? Хорошо. Я буду тебя учить. А ты будешь слушаться, по тому, что твое шипение о мести из которого я особо ничего не вынес, вызывает только смех/ — его голос закрадывался в уши посреди темноты, когда он отпустил Курапику с рук внутри квартиры. Брюнет не скрывал своего отношения -того что мальчишка для него лишь развлечение, но тот промолчал и согласился, сцепив зубы, смиряя чертову гордость. Ведь когда он сможет еще найти учителя Нен неизвестно, а месть не будет ждать. Однако ей пришлось. По тому, что первым уроком ему преподанным было именно умение ждать и подчиняться обстоятельствам в лице Куроро Люцифера. Не закрываться стыдливо тканями и руками под заинтересованным насмешливым взглядом, позволять прикасаться к себе, даже отчаянно краснея. Меняя свое тело и свою доступность на знания и умения — медленно, постепенно, от одной точки к другой. Это была игра, целью которой стало заставить Курапику показать, что он такой же как все, что рано или поздно станет смотреть в рот Куроро, и тогда от него можно безболезненно избавиться, закончив подготовку. Но один рубеж оказывался пройден за другим… Куроро слишком поздно понял, что тоже увяз в этих странных отношениях более чем по уши. Он сам был стальным капканом, скрытым красивой оболочкой… а Курапика оказался медовой ловушкой. Слишком чувствительный чтобы показать ему реальность. Слишком сильный чтобы испытывать к нему пренебрежение. Слишком сладкий, чтобы отказаться от него. «Я не подумал когда говорил. Может ты и спокойно относишься к такому, но подобное поведение… отвратительно. Даже если тебе плевать, это говорит больше обо мне» — Курапика останавливается, не дает вести себя дальше. Он не хочет продолжать этот разговор, тянуть его на весь вечер — значит с неожиданным выяснением отношений надо покончить здесь и сейчас. «Похоже, мои уроки начали приносить свои плоды. Ты рассуждаешь. Растешь. Скоро будешь совсем взрослым мальчиком» — мужчина позволяет себя остановить, хоть он в силах заставить Курапику идти куда угодно. Но некоторые вопросы сила не решает. Сила не позволила бы обладать этим существом — только сломать его и уничтожить. Поэтому, вместо силы он использует ум, чтобы мальчишка, никогда не знавший прикосновений, позволил хоть и дрожа, стянуть с себя вещи, чтобы он поддался на жесткие слова и логические выкладки, смиряясь с чужим желанием и соглашаясь продать себя, свои принципы и убеждения. А еще ум нужен дабы понять — даже так Курапика остался слишком непорочным. Раз за разом, вздрагивая, но открываясь, он отдавал то, на что они уговорились, позволяя стянуть вниз в сладкую темноту, испачкать ею… и все равно оставался при своем свете внутри. Чтобы однажды начать делиться им — целуя первым, прижимаясь, неловко прикасаясь, признаваясь в своих ошибках — не боясь обнажиться, даже если Люцифер захочет сделать ему больно. Признавая чужую власть и право довлеть над собой… как сейчас. Куроро засмеялся тихо. Небольшая поездка устроенная для того, чтобы заставить подростка, наконец, перестать кукситься и получить еще каплю контроля над ним — ведь тот счел бы себя виноватым обязательно — обернулась неожиданным признанием, ценнее в сотни раз. /Я предпочел бы не предвкушать, а провести праздник с тобой/ Победа? Определенно. Поражение? Безо всякого сомнения. Этот мальчишка не надоедал и не приедался даже проигрывая. «Глупый. Эгоистичный. Заносчивый. Безрассудный. Восхитительный. Мой» «Прекрати» — голос Курапики срывается на тихий шепот. Одна рука Куроро прижимает его к себе за талию, обвивая поверх пальто, показывая всем и каждому, кому принадлежит блондин. Сокровище, что мужчина огранял и продолжает это делать, заодно не забывая подбирать достойную оправу. Дорогая одежда и украшения, гаджеты, книги, услуги салона красоты. Не самолюбия ради… хотя и для него тоже, но по тому, что выросший на Свалке мальчишка, жадный и желающий получить во владение целый мир, смотрящий на линию горизонта и уверенный, что однажды пересечет ее… этот мальчишка мог разглядеть настоящую ценность. Курапика был именно сокровищем, что хотелось довести до совершенства. А самое забавное — предела совершенству нет. И он будет продолжать, заодно получая удовольствие от чужого смущения и неловкости из-за принятых подарков, острожных попыток беречь даже самые мимолетные «извинения». Куроро Люцифер не извинялся никогда. Он не сожалел о том или ином поступке — даже о пропущенном празднике. Однако он сожалел о последствиях, к коим это приводило. Да, мужчина поступал так, как выгодней, однако сии действия могли повлечь расстройство его маленького партнера. Вот это уже было неприятно. В итоге, в своеобразном компромиссе, мужчина отдавал свои сожаления, показывая, что ему не все равно. А заодно получал дивиденды и плюсы в чужих глазах. Выгодно во всех отношениях, забавно и заставляет желать продолжать их странные отношения — ведь ни от кого другого он такого больше не получит. «Не могу. Я горжусь. Имею право вблизи рассмотреть то, каким ты стал за это время» — мужчина нехотя чуть разжимает объятие, но не отпускает руки. Он улыбается шире, глядя в смущенное мальчишеское лицо. Кажется, они достигли очередной точки равновесия и маленького перемирия. — «Надо отпраздновать» — произносит чуть громче брюнет, пальцами поглаживая чужую талию через слои дорогой ткани, зная, что Курапика ощутит каждое касание. Подросток уже кажется, горит смущением, ведь они не так часто выходят на люди, да еще и устраивая заодно почти семейные разборки меж собой. Черт, он и, правда, об этом подумал? Курапика, правда, сейчас назвал Куроро своей… семьей? Мальчишка прикрывает веки на мгновение, пытаясь справиться с перехватившим горло спазмом, не дающим толком дышать. А когда воздух, наконец, попадает в легкие и он открывает глаза… то сталкивается со странным взглядом мужчины. «Что ты задумал?» — вырывается само подозрительно. Ему знакома эта сумасбродная искра в глубине темных омутов Куроро, коя толкнет того вскоре на новую авантюру. «Небольшой праздник. Мы ведь люди — значит, имеем право его придумать для себя. Много спать, и есть, предаваться разврату и оправдываться тем, что важная дата» — он говорит это своим бархатным голосом с самым серьезным видом — не дать, не взять — заботливый муж, обсуждающий с молодым супругом какую елку они хотят. Это достаточно забавно, тем не менее, смотрится — мальчишка видит это со стороны, в отражениях празднично украшенных витрин с множеством мерцающих огоньков. «Ты передергиваешь. Но… мне нравится идея» — Курапика улыбается, впервые с начала вечера — не напряженно, а просто открыто…и в уголках губ ощущается то, что он совсем не против такого плана. Особенно не против последнего пункта, хотя раньше шипел бы и отказывался. Он в принципе первое время очень часто протестовал, чувствую себя отвратительно из-за заключенной сделки. Вот только больше это не условие — просто маленький кусочек не простого общего прошлого. Настоящее вместе с будущим будет отнюдь не легче, либо понятнее. Но в этом и вся прелесть, правда? «Хм… я тебя испортил» — в ответ на чужую улыбку, Куроро тянет его в сторону. Они так и не дошли до основной внутренней торговой аллеи, где выставлены искусственные елки — никакая другая целый месяц перед праздником не выстоит. — «Срочно нужно проверить до какой степени» — Курапику легко втаскивают в мужской туалет. Мальчишка не знает, повезло им или нет, что внутри никого. Мужчина легко ставит дверь на стопор и нельзя сомневаться — снаружи ее так же будут караулить еще двое. «Куроро. Куроро! Куроро Люцифер!» — блондин отступает к раковинам, перед медленно надвигающимся партнером. Тот же, невозмутимо стягивает пальто, оставаясь в кожаных штанах и черной рубашке с высоким воротничком-стойкой. Спокойное выражение лица подошло бы больше доктору, успокаивающему нервничающего пациента, официальному до оскомины. Он отбрасывает верхнюю одежду на раковины и ловит легко мальчишку, пытающегося поднырнуть под руку. Несмотря на все тренировки, тот не может все еще тягаться с ним ни в скорости, ни в силе. Разве что обойти за счет фактора неожиданности — и то вряд ли, ведь Куроро прекрасно знает, что даже после долгого времени жизни бок о бок, Курапика все еще слишком зажат. «Стой, прекрати» — мальчишка мог бы ударить в полную силу, мог укусить до крови, или закричать — но брюнет не предполагал таких действий. Он слишком хорошо знал — еще больше, нежели само̀й смущающей ситуации, его маленький партнер стыдится быть пойманным на горячем… или что бы его заставил врасплох посторонние люди. «Скажи это громче — к нам обязательно постучит охрана» — достаточно шепнуть в горящее огнем алое ушко украшенное аккуратной подвеской сии слова, как мальчишка замолкает. Его руки упираются в чужие плечи, он смотрит сверху вниз, пока Куроро держит его на весу, за талию. Глаза в глаза, как когда-то в темноте. Электричество выключалось — шторм порвал линию электропередачи, единственный свет падал в помещение через окно в комнате, но чужие руки прижимали мальчишку к стене в коридоре — справа и слева, блокируя, как в ловушке, не пуская к последним дневным лучам. Чужое колено безжалостно вдавили меж бедер, до боли натягивая облепившие кожу тяжелые мокрые клановые одежды. Они еще тогда не понравились Куроро — если ему что-то принадлежит — то принадлежит до конца. Ритуальные накидки, туники и нижние брюки, потрепанные, явно много видавшие — все упокоилось в огне. Их место знал кашемир и шелк, хлопок и бархат — подчеркивающие факт воровства. К какому бы клану Курапика не принадлежал ранее — теперь его место было совсем не там. Куроро стягивал с него лоскут за лоскутом, открывая лилейно-белую кожу самого светлого фарфора, словно расписанную розовыми красками на груди, возле сосков или на сгибах локтей и коленей. Он уничтожал любой символ принадлежности Курапики кому-либо еще кроме него самого. В конце концов, тот заключил договор с демоном и сам того не зная, продал не просто свободу — но душу. /Что это? / — спросил мужчина тогда, вжимая тонкое, слабое, еще не знавшее прикосновений чужой ауры, тело, в стену, и оттягивая кончиками пальцев сережку. Курапика лишь посмотрел растерянно, ошарашено и испуганно даже снизу вверх, заставляя повторять вопрос, потянуть сильнее за подвеску, так что из крохотной дырочки выступила алая капля крови в цвет кристалла. /Это мамино/ — вырвалось непроизвольно у подростка, будто не он, однако его подсознание почувствовало опасность. Люцифер оставил ему это украшение. Но снова не как возможность принадлежать кому-то другому, пусть даже и той кто породила его, но чтобы через последнюю ниточку связи та женщина знала, кому теперь принадлежит сокровище, что она выпустила в свет, так и не научив раскрывать крылья. Он трогал эту подвеску губами и оттягивал зубами, заостряя внимание подростка, а потом прикасался снова и снова, обнажая до самого конца, чтобы тот судорожно краснел, ощущая руки на коже, сжимающие подвздошные косточки, тонкую талию, ведущие по стройным ногам с хрупкими щиколотками. Как бы ни старался Курапика — его тело все равно принадлежало танцору, а не бойцу. И если уж говорить всерьез — оно словно знало, что это создание должно было родиться девушкой и пыталось исправить сие досадное недоразумение, сглаживая любые мужские черты в чужом облике. «Стой…ахах» — мальчишка задохнулся следующими словами, когда губы мужчины нашли его сосок через ткань водолазки, сжали и оттянули. — «Ах» — острый кулачок ударил брюнета по спине, еще и еще раз, но Куроро знал — его партнер мог бы и лучше. Сейчас, это больше напоминало игру, нежели настоящее сопротивление. Последний глас измученной совести и стыда. Курапику посадили на край раковины, мужчина оттянул зубами ткань вверх, добираясь до теплой кожи, прихватывая линии живота. Звякнула пуговица на джинсах и позже молния. Треск рвущейся ткани, тихие стоны от ощущения прикосновений языка к самым чувствительным местечкам. «Черт» — Курапика держится за Куроро, чтобы одеваться стоя. Джинсы приходится натягивать прямо на голое тело, ибо от белья остались лишь лоскутки. Швы тут же впиваются в кожу, зажимают так тесно, что нет сомнений — очень скоро, невольно, он снова будет возбужден — просто из-за чертового трения. Мужчина же лишь усмехается, выкидывая в корзину использованный презерватив. Можно было бы обойтись без него, но это более чем некомфортно — когда из тебя течет в людном месте. Однажды они попробуют… а пока Курапика итак краснеет и ругается беззвучно, сводя застежку пояса, застегивая клепки. «Ммм. Я куплю тебе новые» — брюнет не может удержаться — наклоняется ниже, прикасаясь губами к шелковой макушке, опускается еще и шепчет свои слова почти в ухо, видя в отражении, как алеют чужие щеки. «У тебя на все один ответ. Так пройдусь» — Курапика мотает головой, судорожно поправляя воротничок водолазки, закрывая свежие яркие следы, что даже под воздействием ауры заживут хорошо, если через пару дней. Все новые и новые, просто бесконечные метки принадлежности, кои на нем оставляют со дня первого знакомства. Сначала, то были синяки и ушибы — теперь это рассаженные мышцы, сладко ноющий низ живота, и отметины от чужих прикосновений. Что уж говорить про все остальное — ведь сложно не понять — каждой купленной вещью, от футболки и до золотого колечка на безымянном пальце — его так же отмечают и присваивают, показывая другим, кому Курапика принадлежит. Проще умереть, нежели избавиться от этого ошейника и этой клетки. Вот только… хочет ли он? Счастливый, впервые за много лет. Наверное, и праздник, встреченный порознь — лишь подсознательный страх потерять того, кто ему дорог. Однако…если он не отпустит его — Люцифер уйдет сам. Он не из тех, кого можно удержать силой, не тот, кого реально разжалобить или сыграть на его чувстве долга, да и блондин — не беспомощная девица в положении. Поэтому Курапика, наконец, выдохнет, успокоится, и в Рождество улетит в Йоркшин к мальчишкам. А пока, застегнется на все пуговицы, через смущение позволяя наблюдать за собой. Через смущение, которое Куроро выпустил, как смертный грех из шкатулки Пандоры. Или словно тот библейский змий соблазнивший Еву сладким яблоком познания. Ведь именно стыд — то, что она ощутила первым, надкусив запретный плод. «Предлагаешь мне весь день ходить, зная, что у тебя ТАМ ничего нет?» — голос партнера влезает под кожу, когда он поправляет на Курапике едва заметные складки одежды. Мальчишка нервно крутит на пальце кольцо, надеясь, что был не слишком громким, и на чужие слова поджимает лишь губы. Но он не злится. Скорее произносит саркастично, ведь он только недавно перенял у Люцифера эти интонации: «Ты меня сюда затащил. Теперь страдай» — вывернувшись из-под руки брюнета, обернувшись вокруг своей оси, Курапика прикасается губами к чужим губам, пока Куроро не успел разогнуться. Во второй раз за сегодня, это уже проще делать первым, по своей инициативе. «Мда. С кем поведешься… так тебе и надо» — резюмирует мужчина. Его спокойный, как всегда, взгляд легко ловит шальные искры на дне голубых радужек, вьющиеся там, словно в вихре. Ради одного этого, уже стоило выбраться из дома. Совсем скоро он уедет. Если оставить мальчишку с такими тягучими мыслями в голове, то ничего хорошо в итоге не выйдет. «Не слышу сожаления в голосе» — смутившись, блондин отводит взгляд, но не отстраняется — так и стоит, опираясь плечом на партнера. «Его нет. Кстати — не боишься себе ничего натереть?» — Куроро запускает руку под пальто, проводит по шву джинс между ягодицами, заставляя тот сильнее впиться в нежную чувствительную кожу, тем более что там изрядно…натерто и воспалено. Не только после нынешнего раза, а после все тех раз, со вчерашнего вечера. «Ради твоих страданий как-нибудь потерплю» — цедит через зубы подросток, невольно чувствуя волну тянущей приятной боли, ощущая, как горячий узел внизу живота снова скручивается и набухает. «Ладно, я потом поцелую где болит, если что» — сегодня действительно какой-то сумасшедший день — Курапика не краснел столько за предыдущую неделю, как за один вечер сейчас. Он ударяет Куроро кулаком под ребра, однако тот разве что опять демонстративно вздыхает, наконец-то подхватывая Курапику за талию и открывая запертую изнутри дверь. «Как будто тебе для этого нужен повод» — бормочет под нос блондин. «Я все слышал. Но и, правда, не нужен. Хочешь, докажу твои слова прямо сейчас? Нужно соответствовать чужим ожиданиям» — вместо ответа Курапика предпочитает сорваться вперед, даже не обращая внимания, на явно позабавленные лица телохранителей и устремляется в торговый зал, пока в голову Куроро не пришла очередная «гениальная» идея. Впрочем… его это все равно не спасает. «Что это?» — тележка набита игрушками, гирляндами и украшениями для дома, отдельно лежат продукты и свернутая в компактную коробку елка, сборку которой блондин уже предвкушает, как бы не сопротивлялся поездке. Действительно, раз уж нельзя провести праздник вместе — почему бы не заняться хотя бы приготовлениями вдвоем? Всегда можно забыть, что Рождество лишь через неделю, а не завтра. «Украшения на елку» — Куроро кладет поверх покупок пластиковые шарики украшенные зеленью, напоминающие игрушки. Еще парочка уже не сделает погоды против всего того, что они набрали, изрядно потешаясь над фантазиями изготовителей, но уж больно непривычно выглядит — пластик прозрачный и внутри что-то есть. «Странно выглядит» — Курапика берет одно из украшений под ироничным взглядом Люцифера, опершегося локтями на ручку тележки и с нескрываемым интересом ученого смотрящего за реакцией партнера. Коя не медлит появиться на хорошеньком личике, когда внешний слой, являющийся по сути лишь красивой упаковкой, распадается у него в ладонях на две ровные половинки, демонстрируя свое интересное содержимое. — «Что за? Какого?!» «Я же обещал. К тому же там написано — лучший подарок для вашего мужчины. Я плохо себя вел и не заслужил подарок?» — взгляд Куроро — совершенно невинный, он выглядит немного удивленно даже и улыбается уголками губ мягко, пока мальчишка растягивает на пальцах кружевное нижнее белье. Вместо ответа тот стискивает «подарок» в кулаке, поспешно пряча обратно. Возмущенный взгляд голубых глаз Люцифер игнорирует со все там же невозмутимым дзеном монаха проведшего в горах пару десятков лет, постигая внутренний покой. «Ты вел себя ужасно и вообще ничего не заслужил» — отрезает Курапика, фыркает, и идет по проходу обратно — без сомнения закинуть несчастную шутку маркетологов обратно на полку. «Жаль. Я буду лучше стараться в следующем году! Хотя нет. Начну прямо сейчас» — доносится в спину мальчишки, заставляя вздрогнуть и покрыться мурашками. Много позже, он сидит в чужой рубашке рядом с ярко блестящей огнями елкой. На календаре — Рождество. За окном — праздник. Билет в Йоркшин сдан, а подросток смотрит задумчиво на подарки, лежащие под вечнозеленым искусственным, но от того никак не приносящим меньше уюта, деревом. Никуда он не поехал. Просто не смог найти в себе сил. Поздравил мальчишек по телефону и если честно ощущает себя странно… счастливым? Под рубашкой Куроро натянутой ради терпкого, даже после стирки, запаха, то самое злосчастное белье, все же купленное на другой кассе, под понимающими взглядами кассирши и одного из телохранителей — конечно же, Курапику не могли оставить в одиночестве, куда бы тот не отправился. Но судя по отсутствию шуток — брюнету никто ничего не рассказал. Курапика усмехается, неловко крутит на безымянном пальце простой золотой ободок, выбранный в пику всем дорогим вариантам, предлагаемым в ювелирном. Впрочем — и этот не дешев, зная Куроро. Мальчишка утыкается лицом в колени. Страх оказался таким глупым. А на лице расползается улыбка достойная черта из табакерки, когда он встает и пред зеркалом делает фотографию на сотовый. Будем надеяться, она придет прямо посреди делового совещания. Блондин вздрагивает, услышав вблизи звук пришедшего сообщения. В замке проворачиваются ключи, слышится негромкий бархатный смех, шорох одежды. Куроро заходит внутрь в вихре морозной свежести, с яркими пакетами в руках, на ходу разве что чудом просматривая входящие, смахивая большим пальцем по смартфону. Поднимает взгляд на выскочившего в прихожую мальчишку. Улыбается шире. Так, словно предлагает ограбить всемирно известный подпольный аукцион мафии в Йоркшине. «Дорогая, я дома. Считаешь, все-таки заслужил свой подарок?»