Офисная шлюшка

Работать на того, кого ненавидишь — унизительно. Не перестаю повторять себе об этом раз за разом, но… все равно, день за днем продолжаю ходить на работу, продолжаю вежливо, наверняка до жути искусственно, улыбаться чертовым ублюдкам. Геней Редан — фирма с логотипом Паука, принадлежащая мафиозной группировке. Фирма, чей символ красуется на моем бейджике. И он же вышит на нагрудном кармашке моей форменной кипенно-белоснежной рубашки. Геней Редан — фирма, оставившая от активов семьи Курута, к которой я некогда принадлежал, рожки да ножки. А без денег, скрываясь от преследования коллекторов, клан просто исчез — все его члены постарались покинуть страну… и мои родители в том числе. Так что нет больше никакого Курапики Курута. Остался просто — Курапика… Мне тошно вспоминать собственную фамилию, горчащую привкусом горя и предательства у кончика языка. А еще тошно каждый раз заставлять себя ходить на работу. Надевать туфли, чулки, женское нижнее белье, юбку и блузку. Улыбаться и хлопать ресницами каждому из директоров, изображая тупую курицу, которой платят за красивое личико и умение молчать. Однако ни в одном другом месте у меня не будет стольких… бонусов. Не после финансового кризиса, только переставшего сотрясать страну. Да, работать на того, кого ненавидишь — действительно унизительно. Унизительно получать деньги за безупречное поведение, за скромность и вежливость, за умение вести себя так, как этим людям хочется видеть. Но еще унизительнее то, что происходит со мной в этих стенах. «Ваш кофе» — ходить на каблуках и не покачивать бедрами просто нереально. Хочется скрипеть зубами, но все равно натягиваю на себя эту, набившую оскомину, улыбку, входя в просторный кабинет со стеклянным окном во всю стену. Сороковой этаж — дух захватывает от зрелища снаружи… вот только, не могу смотреть туда — взгляд невольно прикован к улыбающемуся Дьяволу, сидящему за широким, заваленным бумагами, столом. У него темные глаза — серые, с чернеющими к зрачку прожилками. Затягивающие, словно топкое болото, стоит лишь заглянуть внутрь. Это напоминает мне, каково стоять на самом краю крыши и ощущать пугающую иррациональную тягу сделать шаг вперед, чтобы почувствовать полет… …перед тем, как тебя поглотит кромешная тьма. «Поставь сюда» — а еще, у Дьявола мягкий, но сильный, бархатный, вкрадчивый голос, от которого у меня всегда мурашки под одеждой бегут. И у него же — длинные жесткие пальцы с аккуратно подрезанными до самого мяса ногтями. У него имя, напоминающее издевку над всем окружающим миром. Куроро Люцифер. Монстр, прячущийся у всех на виду. Улыбчивое, безукоризненно-вежливое чудовище. «Да, конечно» — а еще — он мой босс. И когда он приказывает — я делаю. Куроро отодвигает в сторону бумаги, указывает, куда поставить крохотный поднос, мягко постучав пальцами по лакированной столешнице. Я действительно стараюсь свести визит в его кабинет к минимуму и… стараюсь идти как можно ровнее. Но все равно походка получается «от бедра», черт побери. Можно на что угодно спорить — он отметил каждый шаг, каждое движение. Керамическое дно соприкасается с блестящей лаковой поверхностью, издав лишь тихое жалобное звяканье. Язык завязывается узлом, где-то в подреберье подергиваются мышцы, желудок сжимает невидимым кулаком. Куроро близко — меньше чем на расстоянии вытянутой руки. От Паука пахнет горьким тяжеловатым парфюмом, дорогой кожей автомобильного салона… от Паука пахнет жесткостью и жестокостью. От Паука пахнет любовью к красивым игрушкам, одной из которых я и являюсь. Хозяин тут — Куроро Люцифер, и он прекрасно знает об этом. «Я» знаю об этом прекрасно. «Мы» оба знаем об этом прекрасно. «Еще что-нибудь?» — спрашиваю, сглотнув и, наверное, улыбка все же подрагивает нервно. Правила игры неизменны раз от раза. Этот ход мой, поэтому приходится его делать, несмотря на подкатывающую к горлу тошноту. Угодливый тон, легкий наклон вперед — почти подобострастный… в такие моменты кажется, что мои радужки цвета красного чая, спрятанные за ярко-голубыми линзами, прожигают тонкие кусочки пластика и отражаются багровыми огнями в стеклянной глади чужих глаз. «Как обычно, Курапика» — Куроро откладывает дорогую перьевую ручку. Кончики его пальцев чуть запачканы чернилами, на фаланге среднего — бугорок мозоли. Он протягивает руку вперед и проводит теми самыми пальцами по внутренней стороне моего бедра. Шершавые подушечки цепляются за капрон, отслеживая натянутые струнами мышцы. Каблуки форменных туфель такие высокие, что даже стоять в них без напряжения нереально. Я стараюсь думать об этом, думать о том, что нужно держать равновесие, о том, что нужно продолжать улыбаться… но дыхание сбивается, когда эти пальцы добираются до белья, чуть задрав подол плиссированной юбочки. К щекам неумолимо приливает кровь, и затылок тут же начинает печь. Куроро смотрит из-под ресниц снизу вверх, чуть отодвинувшись от стола. Смотрит на меня, ловит глазами мои глаза, не позволяет разорвать зрительный контракт. Я бы сдвинул ноги рефлекторно, ощутив прикосновение чужих пальцев к себе через тонкую ткань, но тогда просто упаду из-за чертовых шпилек. Я это знаю. И Люцифер это знает. Поэтому он вдвигает руку дальше и прикасается уже всей ладонью — обхватывает, гладит, сжимает, тискает. «Тебе идет женская одежда» — уголки губ чертового Дьявола раздвигаются в насмешливой улыбке. Сомнительный комплимент, который я так же проглочу… как и многое другое. Куроро нравится, когда я одет во что-то, подчеркивающее тонкие, совершенно не мужественные черты. Утешает лишь, что класть меня на операционный стол ради достижения совершенства, он не собирается. Паука и так все устраивает — и невольно набухающее под пальцами напряжение, и то, как поджимаются яички, стиснутые его же ладонью. Унизительно. Но телу плевать, когда к нему прикасаются столь властно и аккуратно одновременно… а особенно ему плевать, когда пальцы Люцифера забираются прямо под шелковую ткань. Едва ли могу сдержать всхлип после того как чужая ладонь сжимает мой член и с силой проводит сначала снизу вверх, а затем и сверху вниз. Юбка задрана — все прекрасно видно. И Куроро, и мне. Порозовевшая от притока крови головка, с аккуратно обрезанной в детстве крайней плотью, выступившая из дырочки уретры вязкая капля, которую Люцифер тут же размазывает большим пальцем. Набухающие вдоль бледного ствола голубоватые вены, ставшие лишь ярче, когда кисть Куроро стискивает мой член у основания. Шелк белья сбивается снизу, пережимает почти болезненно под яичками, но я могу лишь комкать подол юбки пальцами, зная, что не имею права притронуться сам к себе, пока мне не разрешили. Пока Люциферу нравится то, что он видит. В глазах скачут цветные искры от резких и властных, уверенных, опытных движений. Еще чуть-чуть — и искры превратятся в фейерверк. Но именно в этот момент Куроро всегда убирает руку. Он улыбается. Снова. Впрочем, он почти «в с е г д а» улыбается. «Подними подол» — звучит ласково, дружелюбно, мягко. Как просьба. Но это — ядовитая сталь, обернутая во вкрадчиво-обманчивый бархат. Это приказ. Приказ, которого я не могу ослушаться просто физически. Стискиваю взмокшие ладони, а затем задираю юбку вверх полностью, открывая чужому внимательному взгляду, кружевные подвязки чулок и пояс, к которому они крепятся. Могли бы быть и колготки… могли бы… и оказались бы взрезаны ножницами, по тому, что Куроро нравится, как тугой капрон расползается под лезвием, как сдавливает и оголяет кожу. Хотя чулки с поясом нравятся ему не меньше, как и то, что белье надето «поверх» подвязок, позволяя снять его и оставить при этом все остальное. Мужчина подцепляет согнутым указательным пальцем трусики, тянет их легко вниз. Мне остается лишь неловко переступить ногами, обутыми в лаковые туфли, выпутываясь из скользнувшего вниз кусочка шелка. Невольно тем самым делаю шаг назад… и тут же, чужая ладонь смыкается на бедре, тянет обратно. Куроро по-прежнему улыбается, однако его пальцы сжимают кожу до синяков. Он смотрит мягко, снизу вверх, и от этого взгляда внутри все сворачивается узлом. Хочется сделать еще шаг назад, а потом выбежать из кабинета. Но подобное чревато серьезными последствиями и я могу лишь сглотнуть, сильнее сжимая в кулаках ткань, сминая мягкое кружево подъюбников. Мгновение тишины захлестывается петлей на шее, но пальцы Люцифера разжимаются все же, обнажая почти черные следы. Он поглаживает их, заставляя боль стянуть мышцы в этом месте и крупинками острой приправы вплестись в то возбуждение, которое этот Дьявол поселил внутри моего тела. Еще одно едва заметное движение и я понятливо делаю шаг вперед, подчиняясь чужому желанию через малейшее нажатие подушечек пальцев Куроро. Он доволен? Главное, чтобы он был доволен… если я потом вообще хочу иметь возможность самостоятельно передвигаться по офису. Кто мне даст больничный из-за разъезжающихся в стороны ног? Да если бы и дал — все равно из офиса приедет машина, а потом я буду выполнять свои обязанности под насмешливым взглядом Куроро, передвигаясь крохотными острожными шагами. И под едко-скабрезными взглядами остальных… директоров. Люцифер тоже все это прекрасно понимает. В его глазах мелькают темные искры, когда наши мысли пересекаются горячо и туго. Отвести бы взгляд, отвернуться бы… однако вместо этого чувствую как бьется птицей сердце под ребрами, царапая грудную клетку, стремясь выбраться через пищевод и через гортань наружу, когда ладонь Куроро скользит по бедру, ложится на ягодицы, вынуждая упереться коленями в его кресло. Он гладит, сжимает, мнет — как будто я его личная мягкая игрушка. Он подается вперед и выдыхает на подвздошную косточку, ведет по ней кончиком носа в сторону паха, пока мой пульсирующий уже болезненно член не оказывается прижатым к его щеке. Он спокойно берет его в рот — глядя снизу-вверх, заглатывая сразу же глубоко, почти до самого основания. У меня ноги подкашиваются от ощущения тесной горячей глотки сжимающейся вокруг, я мог бы упасть, не придерживай мужчина меня. Но два пальца Куроро надавливают на колечко ануса и невольно привстаю на цыпочки… невольно же толкаясь вперед — в чужой рот. Всего пара глотательных движений — этого хватает, чтобы я кончил с тихим стоном, вырвавшемся сквозь стиснутые зубы. Возбуждение и удовольствие, накрывшие сознание на несколько сладостно-блаженных мгновений забытья, уходят приливной волной. Уходят, оставляя меня бескостным, пустым, не способным сопротивляться. Вялым и слишком расслабленным. Это Куроро тоже знает. Ему может и нравится сопротивление… но еще больше ему нравится как сейчас — толкнуть меня к столу — так чтобы я почти упал на него задницей, не в силах удержаться на высоких каблуках. Какое-то время он просто наслаждается картинкой, подхватив принесенный кофе, уже остывший до комнатной температуры. Пьет его, рассматривая меня, будто баснословно-дорогую покупку, сделанную на всемирно известном аукционе в Йоркшине. От чужого внимания нельзя скрыться и нельзя прикрыться. Можно лишь стоять, отведя взгляд стыдливо в сторону, позволять увидеть снова ставший мягким и вялым член, сведенные вместе подрагивающие коленки, напряженные щиколотки, затянутые в капрон чулок… румянец, заливающий щеки пуще прежнего — так, что от него можно прикуривать. Но Куроро не курит — он просто допивает свой кофе, отставляет чашку в сторону, а затем описывает длинным указательным пальцев круг, указывая на меня. Я закусываю губу и понятливо поворачиваюсь — опираюсь сначала руками о стол, а затем опускаюсь на него грудью, перенося на столешницу большую часть веса, что позволяет поднять вверх бедра и чуть расставить в стороны ноги для лучше опоры… и лучшей возможности рассмотреть все в деталях. Щеки горят, глаза щиплет. Так каждый раз, но я не могу заставить себя привыкнуть, не могу воспринимать происходящее, как само собой разумеющееся. Как можно считать нормальным то, что ты лежишь на столе у шефа, одетый под секретаршу — словно шлюшка, сговорчиво нацепившая костюмчик ради клиента? В какие границы нормы вписывается то, что твоя задница задрана вверх и выставлена на показ — приглашающее? Как вообще это называется — когда в верхнем ящике стола твоего шефа лежит пачка презервативов и банка силиконовой смазки? И хорошо если он воспользуется этими самыми презервативами, а не спустит внутрь, чтобы потом заставить работать дальше, удерживая в себе его сперму. В этом случае — зажимайся, не зажимайся — все равно, рано или поздно, потечет по ногам, начнет капать на пол. Но я не знаю, «к а к» Куроро захочет в очередной раз. Могу лишь слышать звук выдвигаемого ящика, щелчок с которым открывается крышка. Могу лишь чувствовать, как смазанный палец проникает медленно внутрь. Кольцо мышц ануса тут же сжимается рефлекторно, стискивает Куроро внутри, не давая двинуть так, чтобы не причинить боли. Он замирает, а потом придвигается вместе с креслом ближе — только шуршат мягко и округло колесики по дорогому паркету. Ягодицу обдает теплым дыханием, прежде чем к ней прижимаются сухие, чуть шершавые губы. «Расслабься» — сколько раз он мне это говорил уже? Достаточно, чтобы я уяснил, что лучше подчиниться. И как предупреждение — к коже прикасаются уже не губы, а зубы — сжимаются, оставляя пока, скорее всего, не самый яркий след. Ключевое слово — «п о к а». Влажный кончик языка тут же зализывает саднящее место… а палец Куроро проскальзывает внутрь, ведь ему хватило того, как я отвлекся на легкую боль. Вторжение… привычно. И… я слишком хорошо знаю, что будет дальше. Видимо, уже слишком шлюха, чтобы этому противостоять. Поглаживающие скользкие касания внутри не причиняют дискомфорта. Смазка слишком хорошая и дорогая — она легко обволакивает собой слизистую, снижая трение к минимуму. А когда Люцифер в очередной раз чувствительно надавливает на внутреннюю поверхность кишечника… я расслабляюсь окончательно. Растекаюсь бессильно и безвольно по столу, подтверждая свою капитуляцию, ублажая чужое эго этой сдачей. Слишком много нервных окончаний, слишком сладко даже вот так, а ведь Куроро еще даже не вошел достаточно глубоко. Но мне хватает. Тягучая сладость разливается изнутри, натягивается ниточками паутины, добирается импульсом до вялого и по-прежнему мягкого члена. Перед тем как эрекция появится еще раз, нужна маленькая передышка, поэтому мне пока просто хорошо и горячо, но я не возбуждаюсь до боли как ранее. Лишь сцепляю зубы и всхлипываю от стыда, когда понимаю, что невольно вжался бедрами сильнее в стол, потираясь о столешницу… и о наверняка очень ценные деловые бумаги. Но телу уже плевать — оно отвечает на прикосновения, оно подается навстречу, когда Куроро вводит палец до самого основания ладони. Вначале, сколько бы раз меня не растягивали, это всегда туго — слизистая имеет свойство стягиваться обратно. Это горячо до одури. Это стыдно и слишком хорошо. Это напоминает алкогольное опьянение. В голове становится мутно, все мои темные желания поднимаются со дна густым илом, отгораживая от реальности и от адекватности. Зато, действия Куроро тут же выходят на передний план, становятся острее и достают куда глубже, доставая до чего-то сокровенного… вырывая первый несдержанный стон. Ладони скользят по столу, смахивая бумаги на пол, пока пытаюсь нашарить опору, ломая ногти. Не физическую, но моральную — чтобы мир перестал кружиться вокруг, чтобы хоть как-то абстрагироваться… …и в очередной раз понимаю, что это не помогает. В этой пропасти не за что уцепиться. Можно лишь падать — все глубже и глубже — на дно, туда, где ждет двенадцатилапый паук. Он и сейчас смотрит внимательно с бумаг вокруг, он сплетает паутину, прикасаясь чужими руками, оборачивает жаром чужого тела и горьким тяжелым хвойным запахом. Он — это Куроро, втискивающий в меня медленно второй палец, раскрывающий кольцо мышц шире — чтобы приставить носик банки со смазкой к входу и выдавить внутрь. Теплая, густая… ее дьявольски много. А Люцифер все льет и льет, время от времени проталкивая пальцами поглубже — пока живот не начнет подкручивать и яички не подожмутся от спазма мышц. Теперь Куроро уже не осторожничает — двигает рукой быстро и плавно, отчего, наверное, даже в приемной слышны хлюпающие звуки, с которыми смазку выталкивает обратно на каждом толчке. Пальцы у Паука длинные — такие длинные, что он легко достает до самого чувствительного местечка внутри, прикосновение к которому вызывает мурашки по спине и тяжесть внизу живота. А потом этих пальцев становится больше — три, четыре… стенки кишечника податливо расступаются, привычные к вторжению, колечко внешних мышц легко раскрывается, и с непристойным чавкающим звучанием втягивают Куроро внутрь. Мое тело подается навстречу, отказываясь слушать остатки затихающего разума, твердящего — дальше падать уже некуда. Но еще несколько острых жалящих удовольствием вспышек и мыслей в голове просто не остается. Есть лишь тягучее возбуждение внутри, от которого ноги не держат, от которого я не просто подмахиваю бедрами навстречу Люциферу, но и трусь вновь напряженным членом о стол. Сейчас, уже плевать на дискомфорт — любая деталь лишь добавляет новый яркий штрих в танцующие под закрытыми веками фейерверки. И жесткий край стола, впивающийся в промежность, и испачканные бумаги, за которые я потом обязательно получу, хоть моей вины тут толком нет. Однако движения Паука затихают… Куроро легко и безжалостно вынимает пальцы. Он берет из ящика стола бумажные салфетки, вытирает тщательно руки, глядя совершенно спокойно… но я боюсь двинуться теперь, чувствуя этот взгляд. Испорченная бумага летит в ведро, Люцифер откровенно не торопится, пусть я и знаю что у него у самого стоѝт — с того самого момента, как он наблюдал за моими неуклюжими попытками не вихлять бедрами и не выглядеть конченой шалавой. Откуда мне знать? Просто… опыт. А самое смешное, что заводят Паука именно мои попытки выглядеть благопристойно в том положении, в котором я нахожусь. Но что вы предлагаете? Вести себя будто я распущенная девка? Впрочем… кто я еще? Удовольствие медленно отступает, обнажая болезненно воспаленный разум, оголяя искрящие нервные окончания. Сладость перерождается в боль под пристальным внимательным взглядом. Я закусываю губу, сдавливая внутри всхлип и выпуская его наружу не громким унизительным звуком, но едва ощутимым выдохом. Однако Куроро все равно его улавливает — подается вперед, вздергивает повыше мои бедра. У меня в ушах грохочет резко и громко сердце, отчего я видимо и не услышал звук расстегиваемой ширинки. Но невозможно не почувствовать плоть трущуюся о плоть — Куроро вжимается членом в мою промежность до боли, до того что я ощущаю, как впивается в тело край стола. Руки Люцифера легко приподнимают меня, так, что пола я касаюсь едва-едва — стоя на мысочках неудобных туфель. Бедра плотно сжаты теперь, а член Куроро толкается между ними, трется о мой член, пачкает чулки выступившим на головке и тут же застывающим тянущей пленкой на коже, предэкулянтом. В это же время, Паук раздвигает большими пальцами мои ягодицы, растягивает в стороны саднящее и пульсирующее жаром колечко мышц ануса так, что от следующего спазма мышц наружу выталкивает порцию смазки. Ощущаю, как она стекает вниз — к яичкам, а потом густыми тягучими каплями падает на пол. И снова рывок — отодвигая меня от края стола, не позволяя больше тереться об него, хоть как-то снимая напряжение. Член Куроро шлепается промеж ягодиц, он трется теперь там, покрываясь силиконовой, подтаявшей и ставшей менее густой от тепла моего тела, смазкой. Когда же головка упирается во вход, я уже сам готов сделать все что угодно — вот только чужие руки не позволяют двинуться, надежно фиксируют в одном положении, сминая кожу до темных пятен синяков. Это даже не боль теперь — я готов нарываться и нарываться в подобном состоянии, до того, что окажусь весь покрыт подобными метками. Но стыд придет после, а пока… пока мне остается только тихо хныкать, сминая в ладонях попавшиеся листы бумаги, и выпрашивая больше. Растяжение такое м е д л е н н о е. С в о д я щ е е_с_у м а. Г о р я ч е е. Т я г у ч е е. С а д и с т с к о е. У Куроро длинный и толстый член, который может сделать чертовски больно, если поторопиться с подготовкой. Но на этой стадии я уже, наверное, был бы согласен, чтобы он трахал меня до разрывов и до стекающей по бедрами крови, пополам со смазкой. У меня жжет глаза под линзами, под языком полно слюны и я забыл, как ее глотать. А еще я не могу дышать сломанным когда-то в юности носом, вот и втягиваю воздух жадно ртом… из-за чего та самая слюна стекает по подбородку, капает на столешницу, на бумаги компании. Тяжело. Нечем дышать. Тело Куроро наваливается сверху, выдавливая последний кислород из легких. Пуговицы чужой жилетки царапают мне спину даже через рубашку, вдавливаются в кожу, отчего там надолго останутся синяки с тисненым узором. Запах Люцифера усиливается, пролезает глубже в рот и в нос, наполняет собой через глотку точно так же, как заполняет все сзади его же член. Он внутри уже весь — упираясь куда-то во внутренности этой чертовой длиной, прикасаясь к таким местам о каких я в жизни не подозревал… конечно же до тех пор, пока не устроился сюда на работу. Секретарь? Шлюха, господа — вот как называется на самом деле моя должность. Трясущаяся и дрожащая от нетерпения «до». Бесстыдно стонущая «во время». Жадно тянущаяся за ускользающим удовольствием «после». Я должен ненавидеть этого человека. Я должен ненавидеть его компанию, его сотрудников, его друзей — таких же хищных тварей, благодаря которым бизнес Куроро Люцифера процветает. Я должен ненавидеть самого себя. За то, что работаю на того, кто оставил от моего дома пепелище, а меня самого превратил в это бесполое существо, прекрасно знающее свое место и не сходящее с него, не смотря ни на что. Куда я пойду? На что буду жить? А главное — где возьму деньги, чтобы позаботиться о своих друзьях, точно так же попавших в мясорубку этого кризиса? Учеба, жилье и медицинская страховка стоят дорого… …утешай себя этим, Курапика, пока ты получаешь удовольствие от той позы, в которую тебя загнали и загнули. Пока ты стонешь и готов на что угодно — лишь бы мужчина, сжимающий тебя в своих руках, продолжал, засаживая глубже некуда. В этот раз он все же без презерватива — черт знает, как отличаю и отмечаю краем сознания. Наверное, тоже опыт — индифферентно мелькает в мозгу на очередном толчке. Теперь Куроро не просто лежит сверху — он намеренно вдавливает меня в столешницу, вжимается лицом в сгиб плеча, на миг, позволяя заглянуть под свою улыбчивую маску. У него на висках выступили невесомые капельки пота, и несколько прядей волос выбились из укладки, прилипая к коже. Серые глаза почернели, превращаясь в непроглядные провалы под тяжелыми веками. На лбу чуть стерся тональный крем, прячущий татуировку креста, оставшуюся от бурной молодости, когда Геней Редан были еще не корпорацией, но уличной бандой. Я это знаю. Я вообще «с л и ш к о м» много знаю. И Куроро тоже… знает. Мне не выбраться с этого дна. Он выдыхает беззвучно мне в шею, запечатлевая новый укус, прихватывает зубами край ушной раковины, проводит носом по скуле, прикасается губами к щеке… Так нежно. В диссонансе с жесткими движениями. Вбиваясь одновременно на всю длину. Втискивая меня в стол до боли. До темноты перед глазами из-за нехватки воздуха. До жалобного стона на выдохе, когда подо мной становится горячо и мокро, и мышцы сзади начинают пульсировать. Мы падаем обратно в темноту. Вместе. «Курапика» — бархатный голос достигает сознания. — «С тобой все в порядке?» — звучит так насмешливо, что я вздрагиваю… и чуть не проливаю кофе, стоящее на крохотном керамическом подносе. Куроро сидит за столом, отодвинув бумаги, указывая куда поставить мою не тяжелую, в общем-то, ношу. «Наверное, нездоровится» — щеки горят — этого не скрыть, когда я вылетаю из кабинета шефа, оставив ему вожделенный кофе. Вот об этом я и говорил. «Э т о» происходит постоянно, стоит лишь потерять концентрацию, почувствовать аромат чужого парфюма или ощущать тепло тела вблизи. Унизительно работать на того, кто уничтожил твою семью. И еще унизительнее — раз за разом представлять себе ту или иную ситуацию. В приемной. В конференц-зале. В подсобке. В лифте. А Куроро каждый раз смотрит так, словно прекрасно знает, о чем я думаю на рабочем месте. «Иди домой. Отдохни» — раздается насмешливо по селектору, от чего кровь снова приливает к щекам… совсем не к той части тела, к которой нужно, вынуждая одергивать короткую юбочку. То есть должны бы были включиться мозги, но вместо того чтобы думать о последствии подобных фантазий на рабочем месте… я этим фантазиям и предаюсь. В такие момент я счастлив, что на мне не штаны — иначе в офисе непременно увидели бы чертову эрекцию, разве что не звенящую от напряжения. Но Люцифер снова поиздевался. Я мог бы посидеть за секретарским столом и через какое-то время «проблема» стала бы… не такой острой. А теперь остается лишь взять себя в руки… фигурально, а не физически. И, независимо цокая каблуками, добраться до лифта… …мысленно умоляя, чтобы никто в офисе никто ничего не заметил. На заднее сидение корпоративной машины я падаю почти со всхлипом. Водитель отделен перегородкой, но он уже знает куда мне нужно — Куроро как всегда обо всем «п о з а б о т и л с я». Ноги трясутся и пальцы подрагивают, когда я сам задираю юбку, запускаю пальцы в белье, поглаживая уже болезненно стоящий член. Ладонь мгновенно становится влажной от выступившей на головке смазки. Это даже не подростковые гормоны. Это какая-то одержимость. Меня выгибает от одной только мысли…от одной только «с л и ш к о м_ж и в о й» фантазии. О Куроро сидящем рядом. О его парфюме, который смешивается с запахом дорогой кожаной обивки салона. Твердые мозолистые пальцы поглаживают у основания члена, а потом ныряют назад — влажно разнося смазку по колечку судорожно сжатых мышц. Мои собственные пальцы, на месте которых я представляю пальцы Люцифера, чуть толкаются внутрь. Смазки все равно нет… но и этого хватает. чтобы почти дойти до конца. Но… … в сумочке звонит телефон. «Куроро Люцифер» Честное слово, если он желает уточнить о моем самочувствии — я разверну машину, вернусь в офис и трахнусь об него прямо на том самом рабочем столе. «Да»— отвечаю сдавленно, стискивая колени и крепко сжимая член ладонью. Будто, если вдруг кончу — он и это может услышать через трубку. «Потерпи немного» — бархатный голос вползает пауком в ухо, кусает за мочку, отравляя и вызывая острый спазм возбуждения. — «Я закончу пораньше и скоро тоже приеду домой» — кажется, будто эти интонации целуют меня в плечо, вместо чужих желанных губ. «Иди к черту» — все же всхлипываю и делаю резкое движение рукой. Меня почти наизнанку выворачивает стоном, а в голове темнеет от оргазма. «Сучка» — только и слышу опасно-вкрадчиво-ласковое обращение из трубки, когда чуть прихожу в себя. «Ты сам сказал — никакого секса на рабочем месте» — оправдание выходит вялым, смазанным. Совершенно не искренним. «Да, остаются исключительно непристойные фантазии, из-за которых ты совершенно не в состоянии работать» На это мне точно нечего ответить. Возбуждение схлынуло, а вместе с ним исчезла и вся моя смелость. Да, сложно быть смелым, черт побери, сидя со спущенным, испачканным бельем, в машине, и зная, что вечером получу по полной. «Ты чудовище»— резюмирует Люцифер, ощущая, как протекают через телефонную связь между нами, мои смущение и стыд. — «Черт с тобой» — с той стороны шуршат бумаги, телефон жалобно пищит оборванной связью, а машина вдруг разворачивается обратно. Похоже, кто-то скинул сообщение водителю. Похоже, этот «кто-то» только что окончательно и бесповоротно забил на свою работу — на многомиллиардную корпорацию, ту самую — сожравшую когда-то благосостояние клана Курута подчистую. Я ненавижу Геней Редан. За семью, которую потерял. За мечты оказавшиеся разбитыми. За того, в кого я превратился, попав в лапы Паука. Я забываю об этой ненависти, когда дверца машины открывается и Куроро проскальзывает внутрь, прижимает меня к своему боку, целует — почти кусает — жадно в рот. В конце концов, Курапики Курута давно не существует. Есть лишь Курапика Люцифер.