Хозяин Зазеркалья

Сколько эзотерических книг мне не доводилось читать — все они, в один истеричный голос, запрещают надолго оставлять открытый огонь перед зеркалом. Это аргументируется тем, что отражающая поверхность — не просто врата в другой мир, но выход из нашего. Ненаучно и необъяснимо с точки зрения физики, конечно… однако я прожил достаточно, чтобы понимать — наука в принципе вещь куцая, рассказывающая про частные случаи — про множество частных случаев, создающих подобие закономерности. Но неизученного куда больше. Мир полон тайн и недомолвок, а все мы в нем — малые дети, только учащиеся стоять на своих ногах. И большинство из нас умрет в блаженной темноте неведения, счастливо прожив отпущенные годы, словно ребенок, больной раком в последней стадии — ему и не нужен весь этот мир, ему требуется лишь счастье да немного игрушек, а еще ограниченная, стерильная детская, роль которой играют большие города. Но кого-то… кого-то жизнь начнет учить — позволяя падать, набивать шишки, обжигаясь, укалывая пальцы, рассаживая колени. Убивая по дороге, в своем отчаянном желании поделиться чем-то неведомым и по-настоящему невероятным. Вы можете не принимать протянутой руки, можете не идти по этой извилистой дороге, можете продолжать существовать счастливо в своих четырех стенах-измерениях, в привычном течении времени. Вы можете не задумываться, не утруждаться, радоваться мелочам собственного бытия и расстраиваться над своим маленьким, но, конечно же, не менее болезненным, чем у взрослых, отчаянным горем. Но «я» — не хочу. Не желаю. Я не буду сидеть в клетке. Переступлю через порог, пусть для этого мне придется много раз удариться о стены, прозреть и, наконец, увидеть дверной проем. Как сейчас. В этот миг она, — дверь, — похоже, находится прямо предо мной — еще одна маленькая тайна той вселенной, что мы зовем домом, и в чьей детской комнате мы все заперты. *** Ритуал не помог. Тот самый, за который я обещал заплатить Абенгаге столько же, сколько стоит прохождение Острова Жадности. Он свил в тугую плеть ароматные травы с тяжелым дурманящим запахом, а затем сделал из плетей куклу, бросая ее в огонь. Пламя взметнулось к темным небесам, видимым через обвалившийся потолок комнаты старого полуразрушенного дома, где произошла наша встреча. Оно поднялось так высоко, — будто в жадную пасть огня плеснули бензином, — превращаясь в сияющий столб жара… …но ничего не произошло. Нас лишь обдало ворохом искр и сажей, осевшей на коже темной горьковатой взвесью пепла… … а потом огонь медленно пошел на убыль, устало и тяжело свиваясь в клубок, грозя угаснуть в любое мгновение, ведь от дров в его основании остались лишь жалкие головешки, да тлеющие глаза угольков, медленно закрывающиеся от усталости. –Это все? — я не повышал тона, и в моем голосе звучало скорее веселье, но заклинатель, стоящий напротив, вздрогнул. Взглянул затравленно, словно эти звуки, исторгнутые из моего нутра, подцепили лезвием край его кожи и пообещали спустить ту с мяса. –Чужая ненависть… слишком сильна, — ответил он почти напугано. Выступающая плотность кадыка на смуглой шее судорожно двинулась вверх-вниз, когда мужчина, стоящий напротив, сглотнул слюну, наверняка враз ставшую вязкой, напоминающей слизь, забивающую глотку. — Я лишь слышал о подобном от предков… Таким голосом, каким он говорил сейчас, нужно рассказывать страшные истории по ночам — будто этот мужчина пытался напугать меня. Или будто пытался заговорить зубы духу, пришедшему за ним к этому костру. Впрочем — интуиция данного индивида необычайно развита. Но ему точно следует бояться не духов. Ему следует опасаться чудовища, чьи волосы напоминают пламя и чье жадное нутро проглотит мгновенного того, кто не оправдал его ожиданий, — а мне даже рук марать не придется. Это чудовище ждет на самой границе сознания — где-то за плотной пеленой темноты, а чужой голод ощущается танцующими по коже прикосновениями невидимых ловких пальцев, привыкших перетасовывать карты реальности как их хозяину вздумается. –И что же теперь? — я могу долго ходить вокруг да около, я терпелив, однако не могу сказать того же о Хисоке. Еще чуть-чуть и он отправится искать другого «мастера», способного починить его «игрушку», сломанную другим. А под «игрушкой» я имею в виду, конечно же, себя. — «Неужели тут лежит предел твоих возможностей?» –Н… нет, — Абенгаге качает головой, однако его руки ощутимо ходят ходуном, кончики пальцев подрагивают. Можно невооруженным взглядом увидеть, как жадность и страх борются внутри. Вот оно что. Он не только меня боится — он опасается предстоящего ему. Значит, есть что-то еще — что-то чертовски любопытное, вынуждающее мужчину, не напугавшегося прийти к главе клана Пауков, выворачиваться сейчас наизнанку и метаться из стороны в сторону об одной только мысли о себе. Но он всего лишь человек, поэтому смертный грех, в конце концов, берет верх над его сутью. Я не удивлен ни капли. Более того — я предполагал подобное, от того даже не двигался со своего места, лишь наблюдал за представлением прямо перед собой. Чтобы противостоять демонам, живущим внутри, нужна чудовищная воля, а в довесок к ней — желательно еще и стимул противиться сладким речам. Как любовь к своей семье у того мальчишки — с волосами цвета расплавленного золота и с глазами, полыхающими куда сильнее, чем этот костер. Я видел, как эти твари гложут Курута изнутри, как выедают мягкое человеческое нутро, впиваются в плоть когтями и зубами, наточенными до бритвенной остроты. Но он держался. Он не сдавался. Напомнил мне самого себя много лет назад — как в тот день, когда Золдики убили наш восьмой номер. Несмотря на разные характеры и разное содержание, несмотря на мысли, текущие в противоположных направлениях, — все равно этот мальчишка чертовски похож на меня, как бы он этого не отрицал. В нем тоже есть желание, словно давно позабытое и погребенное под болью — желание встать на ноги и сделать свои первые шаги на пути познания нашего мира. Эта мысль невольно вызывает улыбку. Эта мысль заставляет меня отвлечься от забавного человечка напротив, трясущегося перед своими страхами. Но я отвлекаюсь не настолько сильно, чтобы не заметить, как Абенгаге выходит стремительно в другую комнату, а потом приносит обратно высокое ростовое зеркало в растрескавшейся раме, покрытое сеткой трещин, напоминающих паутину. –Нам нужен дух, который был бы сильнее чужой ненависти. Дух, который мог бы ее поглотить, — сглотнув еще раз, отвечает на мой не заданный вопрос заклинатель. — А такой может придти только через… дверь, — смуглые длинные пальцы мужчины дрожат все сильнее, он бы отбросил чертову стекляшку в сторону, но им владеет демон — вижу его на дне чужих, блестящих лихорадкой темных глаз, ловящих отблески костра. Будто в ответ на эти слова, пламя снова усиливается… несмотря на то, что все дрова давным-давно прогорели. Огонь пляшет прямо на пепле, завивается лепестками, раскрывается невиданным цветком. Пламя отзывается и тянется своему отражению, словно в желании поприветствовать его, заставляя заклинателя невольно переступить на месте, подавляя желание отпрыгнуть в сторону. –Жри, ненасытная дрянь, — скорее читаю по губам, нежели слышу чужие слова, а потом он отпускает раму. Зеркало тут же заваливается вперед… и оказывается подхвачено огнем. Тот оплетает старое дерево, счищает его любовно, заставляя осыпаться золой, ласкает отражающую поверхность стекла… однако не коптит ее. Абенгаге дышит быстро и глубоко– еще немного и у него начнется гипервентиляция. На висках мужчины выступили бисеринки пота, кожа поблескивает влажно, короткие волосы прилипли к шее, однако он складывает руки вместе и, явно через силу, заставляет себя закрыть глаза. Знакомые слова заклинания звучат будто не из его рта, но со стороны, покуда зеркало вращается прямо предо мной в языках огня, всё более напоминая зависшую в воздухе ртуть, сплавленную с амальгамой. Невольно хочется протянуть руку, коснуться текучей поверхности, в которой отражаются то ветхие стены, то огненная вакханалия, то я сам. Грани взблескивают танцующим лезвием, режут пространство, оставляя весь мир за пределами этой комнаты, открывая прямо предо мной путь куда-то далеко за пределы понятной и привычной реальности. Голос заклинателя становится тем временем все ниже, густо течет, превращаясь в воду… до тех пор, пока не замолкает на определенной ноте, знаменующей конец… и начало. –Иди, — этот голос принадлежит совсем не Абенгаге. Он доносится до меня гудением пламени, знакомыми нотами, от которых внезапно по коже ползут мурашки. — Иди сюда, — стекло замирает, расплывается в воздухе, отражая меня и темноту за моей спиной. Нет больше стен, нет больше неба над головой, нет даже запаха сырости руин — только мое отражение, медленно тающее, превращающееся в тень, удаляющееся в глубину. Она меняет свои очертания, ускользает все дальше… до тех пор, пока стекло не заполняет непроглядная темнота, наполненная пламенем. Мрак вытекает из рамы, смешивается с огнем, тянется вперед… …наверное, нужно чувствовать страх, но мне довелось давно отбросить его, оставив внутри лишь несколько драгоценных нитей, тянущихся к близким. Я не боюсь за себя — только за них. И поэтому протягиваю руку навстречу, позволяя прохладе обволочь пальцы, обвить руку, захлестываясь на кисть… затягивая меня прямо в бушующий, но не жалящий огонь. Теперь и земля исчезает из-под ног, сменяя зыбким «ничто» тугим и плотным, держащим, словно вода, на плаву. Это «ничто» наполняется звоном цепей, тяжесть в сердце набухает, заполняя болью все и вся. Удар. Еще один. И еще один. А потом глупая мышца замирает, затихает, останавливается… оставляя меня, тем не менее, живым, дышащим, мыслящим. От одного подобного состояния разум уже может сойти с ума — будто замираю на границе жизни и смерти, в месте, где сама реальности течет и плавится перед глазами. Тут не темно и не светло, я «где-то» и одновременно «нигде» Время течет… и время стоит на месте, густой жидкостью оседая на коже. Забавно — мне казалось, дух придет к нам, а не я должен отправиться к нему. Вот же чертово любопытство. Эта мысль заставляет губы раскрыться в усмешке от понимания, что я, возможно, нарушил ход течения ритуала. Но меня ведь никто не предупреждал, что нельзя поддаваться своему любопытству. И именно из-за этого любопытства нет смысла винить колдуна, открывшего мне дорогу туда, куда я, возможно, уже очень долго подсознательно желал заглянуть. –Не знаю я такого духа, который мог бы пересилить ненависть Ублюдка-с-цепями, — голос позвавший меня сюда, обретает вес, вкус, четкость и объем. Он обретает знакомые очертания, интонации и обертоны, обретает глубину, в которой хочется утонуть, отдав все, что только имею, лишь бы не терять его снова. А потом огненно-горячие, огромные руки смыкаются на моих плечах, и тянут куда-то к себе — в крепкие медвежьи объятия. Остро пахнет мускусом и по̀том, звериной шкурой и чистой одеждой. Чувствую себя, как всегда, чудовищно маленьким в этих руках — не по возрасту, но по соотношению наших тел… и обнимаю в ответ, пусть даже это только мираж или чудовище, принявшее знакомое обличие. –Давно не виделись, босс, — выдыхает мне на ухо Уво. Жесткие чудовищные пальцы, могущие при желании порвать человека пополам и раздавить все его кости в труху, осторожно вплетаются в мои волосы, гладят по затылку и по шее, царапая знакомыми мозолями. Вместе с этими прикосновениями вокруг расцветает мир… чужой мир. Звезды над нашими головами — никогда раньше не видел таких. Широкая дымка млечного пути, словно опоясывает небо, рассекая его пополам. А еще, здесь нет луны — ночь расцвечивают только огни многоэтажек, возвышающихся со всех сторон. Но земля под ногами — твердая, а мужчина, держащий меня в своих руках, — одетый в майку и в джинсы, в меховой тяжелой жилетке и массивных прометаленных ботинках, — он тоже настоящий до последнего пепельного волоса, до твердого касания и до звероватой ухмылки, высеченной на грубом жестком лице. –Уво, — невольно привстаю на цыпочки, опираясь о незнакомую реальность, чувствуя себя опьяненным знакомыми и незнакомыми запахами, смешивающимися воедино, опьяненным чужим присутствием, густой чудовищной аурой. Рука сама тянется вперед, лаская чужие черты, заставляя Увогина усмехнуться шире, жестче, повернуть голову вбок и куснуть мое запястье… реально до чертиков. –Да, кто же еще? — его смех наполняет то место, где мы находимся, забирается под одежду, щекочет вдоль позвоночника. –И не только он, — второй голос полон шутливого возмущения, он будто прятался все это время за первым. — «Пусти меня, чудовище», — эти тонкие, но сильные руки нельзя не узнать — точно так же, как нельзя не узнать запах металла, пополам с порохом, а еще ноту какого-то сладкого фруктового шампуня. Пакунода даже без каблуков выше меня — притягивает ближе, пользуясь дезориентацией, утыкается губами в висок в вампирском поцелуе. Как и всегда — словно каждый из нас, — членов Редан, — ее личная собственность и самый любимый ребенок одновременно. –Добро пожаловать, данчо, — шепчет, пока я прикасаюсь ртом в ответ к гладкой поверхности чужой шеи, невольно отслеживаю привычно пульсирующую жилку. Ее сердце бьется быстро и часто — бабочкой пойманной в ладони, оставляя трепещущее ощущение осевшей пыльцы у меня на губах. Вот только… ее сердце бьется. А мое — нет. Это открытие удивляет, заставляя замереть, прислушавшись. –Все верно, — Паку словно читает мои мысли. — Мы теперь принадлежим этому миру, но ты — лишь гость. Тебе еще рано сюда, — ей явно требуется нечеловеческое усилие, чтобы отпустить меня, разомкнуть объятия, удерживая теперь лишь за ладонь. — «Сюда», — повторяю следом за ней, почти ошарашено, невольно улыбаясь абсурдности происходящего. А может и норме — ведь мой разум все равно продолжает мыслить критериями явно совсем другой вселенной — одной из множества, как подсказывает логика. — Расскажешь хотя бы, «где» это мы? — улыбка женщины становится немного грустной — не тускнеет, однако приобретает нотки полынной гречи от того, о чем я заставляю ее думать. –Это место называется Промежуток, — Уво скребет в затылке, явно придумывая, как половчее рассказать то, что он и сам до конца не понимает — данный жест знаком до боли точно так же, как подрагивание пальцев Паку на моей ладони. –Промежуток — место между мирами. «Никогда» и «нигде», ты верно подумал. Сюда попадают те, кто не может умереть спокойно. Те, кто не хочет возвращаться в круговорот перерождений, а желает пытаться идти дальше, — паучиха тянет меня к себе ближе, за кисть, прижимается губам и к пальцам, трется щекой об основание ладони, словно большая кошка, наслаждающаяся прикосновениями. И я, если честно, наслаждаюсь ими в ответ. — Мы — не хотели –Так все же, вы читаете мои мысли, — не вопрос, а утверждение. Уво кивает в ответ. Он стоит так близко, будто боится, что я исчезну, стоит только отстраниться. Паку же вовсе никого и ничего не смущаясь, вцепилась намертво. — Вы можете вернуться вместе со мной? Мы вообще, можем вернуться?» Этот вопрос волнует меня сейчас куда больше, чем остановившееся сердце. В конце концов — то не приносит мне никакого дискомфорта, а вот мысль бросить этих двоих снова, потерять возможность видеть и слышать их хоть изредка, знать — что если я позову, они всегда придут… это делает мне так больно, как не смог бы сделать Ублюдок-с-цепями. Да, даже Фэйтан — палач Геней Редан не смог бы причинить больше боли, чем мысль о расставании навсегда. Хотя то, что они продолжат свое существование, пусть и так бесконечно далеко… это отчасти успокаивает… … одновременно с тем же, как раздирает меня в клочья. Словно любящий укус в кровящую рану. –Паук связывает нас воедино даже сейчас. Просто ты еще его не слышишь, — Паку смотрит беспомощно, явно стремясь отодвинуть мгновение, когда придется отвечать на более главный вопрос… вынуждая стиснуть ее пальцы и притянуть ближе, смешивая дыхания, заглянуть в голубые глаза требовательно. — Какой же ты неугомонный, — выдыхает женщина, сдаваясь. Уво кладет руку ей на плечи, сжимает едва заметно пальцы. –Мы не можем вернуться, пока нас не отпустит хозяин этого места. Только отправиться дальше. Таковы глупые правила, — губы Усилителя кривятся в усмешке, даже не злой. –Эквивалент Свалки? — я улыбаюсь ободряюще в ответ. Новая информация захватывает, заставляет забыть обо все… а еще разум начинает расчетливо щелкать, растерянность отступает на задний фон и теперь я размышляю не о том, как бы избавиться от цепи — это логично, первостепенно и не требует напоминаний. Нет, теперь я раздумываю о том, как вытащить обратно Уво и Паку, как договориться, убить ублюдка или купить чужую благосклонность — лишь бы забрать своих отсюда. –Тише-тише, Куроро. Ты слишком быстро думаешь, — Пакунода улыбается через свою нервозную неловкость, гладит своими пальцами мою ладонь и в ответ я отзеркаливаю ее жест привычно. Редан — это не просто люди убивающие вместе. Это больше, нежели даже понятие семьи или клана, пусть время от времени я пользуюсь данным термином. Нет — Паук, это части целого, поэтому наше взаимодействие порой выглядит непривычно-странно для посторонних. Слишком близко, слишком тесно. Забираясь друг другу под кожу, и оставаясь там жить. А сейчас, будто саднящая, истекающая кровью и серозной жидкостью рана в том месте, где от меня оторвали столь важные части… она зажила в мгновение ока, лишь фантомными болями напоминая о себе и тем самым заставляя пьянеть от счастья, полнится им до самых краев своего телесного сосуда. –Это не тюрьма. Мы сами согласились здесь остаться — по тому, что рано или поздно сюда придут и остальные. Мы может уйти в другие миры. Развиваться, учиться новому… — Усилитель кивнул, собираясь с мыслями и озвучивая их вслух. –… рискуя не увидеться больше никогда, — Паку выдыхает тяжело. Тепло ее дыхания оседает на моей щеке, щекочет невольно. — Так что остались тут и будем здесь добровольно, пока остальные тоже не переступят Грань. –Хорошо, — отвечаю спокойно, принимая чужое решение. Однако это ведь не конец. У меня уже есть следующий вопрос наготове. — Как вы узнали, где нужно меня встретить? Почувствовали? — ведь этот мир не менее реален, чем тот, из коего я пришел. А значит, они наверняка имели какие-то свои дела, и не ждали меня здесь каждое прошедшее мгновение. –Почувствовали, — отзывается эхом Пакунода. — Только не успели бы все равно встретить. От центра города до Грани достаточно далеко. Ты, мыслишь верно, и… так непривычно, следить за этим — за тем, как выстраиваются логические цепочки. Извини, — Паку улыбается шире, чуть более уверено, но все еще в чем-то до ужаса по-детски, как в нашем бесконечно-далеком прошлом. –До Грани, — повторяю следом за ней, пробуя это новое слово на вкус… а потом, наконец, до меня доходит обернуться… чтобы увидеть, как город обрывается пустырем, и цепь кованых фонарей очерчивает светом границу, за которой начинается то самое темное «ничто» — густое и текучее, наполнившее зеркало, через которое я прошел сюда. Действительно «Грань» — с большой буквы. Зрелище, настолько гипнотизирующее и затягивающее, что стоит каждой интонации, вложенной в свое название. –Ты позвал. Ты хотел избавиться от цепи в сердце, — тонкие длинные крепкие пальцы моей любимой Паку ложатся на грудь, прямо напротив загадочно молчащей тишины теперь наполняющей это тело. Кажется, та женщина — подруга Ублюдка-с-цепями, говорила, как ее пугает это звучание меж моих ребер. Интересно — что бы она сказала теперь? Или просто сошла бы с ума? –Ты позвал и тебя услышали. А потом отправили нас, тебя встретить. –Дай догадаюсь — тот же, кто не дает вам вернуться? — вопрос почти риторический, я совсем не удивлен тому, как кивают в ответ Пакунода и Увогин. –Мы на него работаем. А взамен он даст знать, когда сюда придут остальные и придержит их чуть что, — разводит руками Усилитель, словно оправдываясь. — Работѐнка не пыльная, даже веселая временами. –Уво хочет так сказать, что все стороны остаются в выигрыше, — Паку убирает прядь отросших волос за ухо, она выглядит неловко от собственных слов. Но кому, как не мне знать — ради того чтобы семья была вместе, можно пойти почти на что угодно. Поэтому только усмехаюсь в ответ, кивая согласно. –Полагаю, в таком случае вы тут еще и работаете сейчас, — ведь здесь и сейчас не прозвучало «мы попросили нас сюда отправить побыстрее» –Да, что-то вроде того. «Его» редко осмеливаются просить о помощи. И чаще он посылает свою тень на ту сторону. Но… ты ведь особенный, — произнося это, Паку выглядит почти влюблено, глядя на меня. Так странно — мои Пауки всегда вели себя так, хотя я не вижу в себе ничего отличающего от них. Тот же Шалнарк с не меньшим успехом мог бы возглавить Труппу — его логика, его расчет привели бы нас к процветанию. Однако вместо этого они по-прежнему продолжают ценить меня превыше себя. Порой… слишком сильно. –Прости, — боль поднимается изнутри, напоминает о себе, отзываясь тягучим расплавленным металлом, залитым в грудную клетку между ребер, как и в тот момент, когда Хисока принес известие о смерти Пакуноды. А Паку вторит этим мыслям, ее лицо вмиг бледнеет, губы сжимаются в упрямую полоску, пальцы стискиваются вокруг моей ладони, срывая дрожь. — Прости, я действительно не могла поступить иначе. Не только твоя безопасность — безопасность всего Паука также была на кону. Если бы Ублюдок-с-цепями решил не держать свое слово… мы бы стали легкими мишенями для его безумной способности. Я… –Тшшш… извинения не нужны. Ты поступила, как считала нужным. А самым лучшим для меня всегда будет, что вы оба — тут, целы, невредимы и что мы встретимся — рано, либо поздно, — протягиваю вторую ладонь и ласкаю такое знакомое лицо, поглаживая кончиками пальцев бархатную ровную кожу щеки женщины напротив. — И предвосхищая… — поворачиваю голову с мальчишеской усмешкой глядя на только открывшего рот Увогина, не давая и ему сказать ничего. — … от тебя мне, в том числе, не нужны извинения. Перед Шалом потом будешь стоять на коленях, умоляя себя простить, — воспоминания о Шалнарке тянут за собой воспоминания и об остальной Труппе, потратившей море усилий, лишь бы вернуть меня обратно. –Он меня второй раз убьет, — отзывается со смешком Усилитель, но ухмыляется почти мечтательно. В голову приходит странная мысль — если они такие, как и в момент смерти, то мы будем видимо старше, умерев там, с той стороны… или… Взгляд выхватывает новые детали, разум отмечает их и сортирует в сознании выстраивая картину — чуть меньший объем мускулатуры Уво, и кажется он все же пониже, нежели был. Да, Пакунода тоже выглядит… моложе. Как будто вернулись на несколько лет назад. Я не говорю об этом вслух — они ведь слышат все равно. А в ответ получаю усмешки, подтверждающие, что и остальные Пауки, скорее всего не на много старше будут. –Нечувствительность ко времени — первое изменение для тех, кто оказывается тут, — соглашается Паку. — Своим внешним видом можно управлять даже, найдя определенного Специалиста. А вот ты… ты не принадлежишь «э т о м у» миру. Ты все еще имеешь тело, связывающее с «д р у г и м» миром — хрупкую телесную оболочку, защищающую душу и служащую якорем для возвращения. –От того сердце и не бьется, — резюмирую чужие слова. –Ага, — Просто соглашается Уво. — Паку, нам уже пора. Я бы тоже данчо к чертовой бабушке уже никуда не отпустил, но его ждут остальные. –Я паучиха — а значит злобная жадная собственница. Какое мне дело до остальных? — выдыхает Специалистка, но все же улыбается, показывая, что ее слова — всего лишь шутка. — Ладно — давай вернем тебе свободу, — она делает шаг назад и тянет меня следом за собой. — Только… не удивляйся ничему, ладно? Увогин кладет руку мне на плечо. Мы делаем несколько шагов… чтобы оказаться посреди пустынной улицы. Просто были в одном месте, а оказались уже в другом. Вокруг — тихий спальный квартал, с редко горящими окнами, многоквартирные дома — не отличишь от привычного мне мира. Паку, молча, указывает на нужную дверь — ничем не примечательную, не выделяющуюся из ряда остальных дверей ни на йоту. –Меня ведь не освободят от цепей так просто? — логично-закономерный вопрос. Если местный хозяин не отпускает никого обратно просто так, если мои Пауки работают на него взамен на некоторые поблажки — значит он отнюдь не добрый самаритянин. И такое, если честно, всегда было куда понятнее, нежели бескорыстие. У человека всегда есть свой шкурный интерес — пусть даже это чувство удовлетворения от оказанной кому-то помощи. Те же, кто раздают себя направо и налево, они даже не безумцы… это дети, куда большие, нежели все остальное человечество. Не хочу с такими связываться. Да, это чаще всего сокровищ для нашедшего. Но это сокровище, которое принесет с собой еще и боль, а еще необходимость поступаться собственными интересами. У нас — у членов Геней Редан не было толком прошлого. Мы понимаем, насколько прогнил мир вокруг, мы никогда не подставим друг друга просто из желания помочь кому-то постороннему. Мы помним об ответственности. А дети… они на то и дети. В ответ на мои слова доносится лишь тишина. Уво стоит, сжимая кулаки, Паку мнет края рукавов рубашки в ладонях, стискивая накрахмаленную ткань. Она просто кивает. В воздухе повисает ощущение чужого ожидания. Чужого… совсем чужого, не знакомого. «Войди и узнай цену», — словно говорит оно мне. Ну что же. Пока живу — надеюсь. По крайней мере, на то, что мне есть чем заплатить ту самую цену. На двери нет даже звонка, поэтому, взбежав легко по ступеням, просто несколько раз ударяю в створку. С той стороны в ответ звучит лишь тишина. Но… нет. Шаг. Еще один. Кто-то идет — как на цыпочках — приближается осторожно. С другой стороны звенит цепочка, дверь отворяется несильно — тяжелая, толстая. И первое что я вижу — алые глаза. «Только… не удивляйся ничему, ладно?» — Паку будто повторяет мне в затылок, пока я смотрю со все той же улыбкой, замерзшей на лице… … смотрю прямо в знакомые черты Ублюдка-с-цепями. Смотрю, узнавая… и понимая — это кто-то безумно похожий. Но не он. Чужие зрачки сужаются. На его лице нет узнавания, но есть что-то другое — он глядит на меня, скользит быстрым внимательным взглядом по чертам, до тех пор, покуда не останавливается на татуировке креста посреди лба. –Что же… в этом месте действительно могут мне помочь, — проговариваю дружелюбно, одевая привычную маску, как вторую кожу, пряча за ней все темные и глубокие желания, появляющиеся во мне при виде этого точѐного лѝчика, этих женских черт. Если Курапика Курута считает, будто пытки и смерть — это все его ожидающее, когда он попадет в лапы Паука — его ждет весьма тяжелое разочарование. Я не позволю умереть так просто тому, кто нанес мне столько боли. Скажете — Куроро, ты ведь сам причиняешь боль, сам убиваешь чужих близких, сам уничтожаешь людей, как вещи, оказавшиеся у тебя на пути. Конечно же, вы будете правы. Но в том и суть нашего мира — выжить и продвинуться дальше. Я не оправдываю себя никогда. Я — такой, какой есть. Жестокость, облеченная в живую плоть, чудовище, прячущееся в оболочке человека, взращенное нашим обществом. Я — такой же, как они все. Как ВЫ все. Просто черты эгоистичности возведены во мне в абсолют. Любить — значит во всех смыслах, принимая до последней мысли. Ненавидеть — до уничтожения цели. Желать — как никто другой, олицетворяя собой воплощенный грех жадности. И мстить — так чтобы в Аду — если такой мир существует — посчитали бы, что я обошелся с жертвой слишком уж жестоко. Поэтому судьба Курапики Курута отнюдь не смерть — а вечное существование со мной бок о бок, до тех пор, пока сама его личность не превратится в крошево, пока он не станет кем-то совершенно иным, неповинным в содеянном… и все равно за него расплачивающимся. А этот мальчишка… если присмотреться, то он, кажется, олицетворяет все, что я представляю в своих мыслях сейчас. Этот «Курапика», стоит, прижавшись к дверному косяку животом, глядит исподлобья внимательно, как на незваного гостя, явно не желая пускать. Он одет лишь в длинную, — мужскую, — и явно чужую рубашку, доходящую ему до середины бедра, распадающуюся вырезами по бокам, обнажая бледную, чуть мерцающую, как раковина жемчужницы изнутри, кожу. Невольно, взгляд скользит по этому бедру вниз. От края темного шелковистого белья — к острым коленям, к изящной линии голени, к точеной щиколотке и аккуратной крохотной стопе, изукрашенной золотыми рисунками татуировок. Кажется, что-то такое популярно среди женщин и в том мире, откуда я сюда прибыл. У него потемневшие, растрескавшиеся губы с покрасневшими уголками, чуть опухшие, как от пла̀ча, веки… у него на запястьях, выглядывающих из слишком длинных рукавов — следы чужих пальцев. Черные почти, явно саднящие. Похоже, кто-то уже осуществил за меня те самые фантазии и указал мальчишке на подобающее ему место. Это щекочет где-то изнутри, удовлетворяя живущего там монстра… а еще пробуждая в нем острую жадность и желание получить маленького ублюдка в свое собственное распоряжение. О, я совсем не святой. Куроро Люцифер — воплощение человеческих грехов, их квинтэссенция. И словно в ответ на подобные мысли из глубины квартиры, из темноты за плечом мальчишки слышится низкий глубокий смех, звучащий издали. –Меня ждут. Пропустишь? — протягиваю руку вперед плавно, но столь быстро, что эта точная копия Ублюдка-с-цепями не успевает даже дернуться. Улыбаясь, провожу пальцами по его лицу, стираю влагу с припухшего красноватого века, оглаживаю плавную линию скулы, спускаясь к уголку губы… и нажимая на него с силой, так что из едва затянувшейся ранки начинает вновь течь кровь. Мальчишка же… вместо того чтобы отшатнуться, вдруг резко подается вперед и… не ударяет — нет… он кусает мои пальцы почти до крови в ответ, острыми жемчужными зубкам, вызывая новую вспышку смеха позади себя. От такого быстрого движения покачиваются тяжелые золотые серьги-кресты в ушах, взблескивают в свете фонарей с улицы колечки на хрупких пальцах. Я даже не отвечаю — ведь сам первый начал. Скорее смотрю одобрительно на эту картинку, на то, каким именно представлял мальчишку, пока он раз за разом впечатывал свои острые кулачки в мое лицо — там, в Йоркшине, пока кричал о своей ненависти. –Впусти его Курапика. Ты же знаешь — я посылал за ним, — как несколько мгновений назад смех, так теперь и голос заполняет помещение просторной темной прихожей. Даже на улице света больше — от фонарей, от млечного пути над головой, от окон чужих домов и жизней, в каждое из которых я бы заглянул с интересом — ведь наверняка почти все живущие в этом мире — без сомнения особенные, не пожелавшие потерять своего прошлого обладающие сильной волей. Но у меня нет на это ни возможности, ни времени — я ведь пришел сюда по делу, я пришел увидеть обладателя этого голоса. Как там говорила Паку?.. Он мог бы прислать свою тень, но захотел увидеть меня сам. –Пустишь меня, Ку-ра-пи-ка? — имя мальчишки точно так же совпадает с именем того маленького ублюдка, звучит в резонансе, но обладатель бархатных глубоких интонаций повторяет его столь двусмысленно — будто ласкающе. Не могу удержаться, чтобы не повторить… и получаю награду в виде едва заметной глазу дрожи, пробежавшей по тонкому телу. У мальчишки на шее проступают мурашки, из-за коих короткие волоски у самой линии волос встают дыбом. «Курапика» смотрит на меня, а я на него — и в узких точках зрачков сияющих алым глаз проступает не опаска, но нечто не интерпретируемое. Он отодвигается резко внутрь, тянет за собой дверь, позволяя мне войти… чем я и пользуюсь. Этот взгляд тянет за собой, этого взгляда никогда не могло бы быть у ТОГО мальчишки. А если бы и был — то только после долгой психологической ломки, после того как Пауки пустили бы его по кругу, указывая на то место, которое он заслужил, лишив нас близких. Убивший члена Геней Редан может сам занять его место, да. Вот только каким он после этого будет — никто не говорил. Хисоке когда-то повезло, что Омокаге так и не прижился, что не смог стать нашей частью… ему чудовищно и несказанно повезло. Курапике Курута — нет. И взгляд его искаженного отражения в этом мире-зазеркалье манит меня самым вожделенное сейчас сокровищем. Я кладу руку на створку двери, захлопывая ее за собой, заставляя мальчишку сделать еще один шаг назад. Движусь плавно, чтобы не спугнуть итак настороженную цель. Жаль — это чужая игрушка, жаль мне, вряд ли что-то позволят. Но, все равно, сложно удержаться — поэтому я протягиваю снова руку. Он не знаком со мной, однако все же не узнавание, но какое-то ЗНАНИЕ есть в переливающихся всполохами огня радужках. Пропускаю пальцы под его волосами, прямо под модѐльной стрижкой, явно сделанной в дорогом салоне. Да, в отличие от ТОГО Курута, этот юный алоглазый дьявол более чем следит за собой. Мне, если честно, плевать — я представлял этого мальчишку в самых разных видах — и рядом с собой, и под собой, и в руках моих Пауков. Но, конечно же, как любой мужчина, не могу не получить оттенок эстетического удовлетворения от вида красивой упаковки предназначенного мне подарка. Ах, простите — это чужой подарок… но я ведь вор. И если б не необходимость, то наверняка попытался бы украсть то, что воспринимаю сейчас вожделенным призом. –Есть вещи, которые нельзя украсть. Просто по тому, что они не дадутся в руки, — голос хозяина этого места обволакивает буквально, напоминая как я сам порой воздействую на жертв или на близких, желая заворожить, желая прикоснуться интонациями, если не руками. — Курапика, покажи ему, что ты не игрушка, и проводи уже нашего гостя внутрь. Подобные фразы заставляют мимолетно-удивленно приподнять брови. Не игрушка? А именно так он и выглядит — как хорошенькая дорогая и явно затраханная куколка, может быть даже чуточку запуганная. Но внешность обманчива — я помню об этом почти всегда. Сейчас тоже вспоминаю, когда мальчишка двигает головой вдруг, наклоняет ее вбок, зажимает мою руку между щекой и плечом, глядя неотрывно. В глазах полных мерцающего кармина зажигаются совсем другие искры — остро-опасные, напоминающие о членах Труппы, о Фэйтане с его дьяволом, живущим за темно-фиолетовыми радужками, о чудовище прячущимся за стеклом зелени глаз Шалнарка — до поры до времени. «Курапика» смотрит, не разрывая зрительного контакта, рассаженные жесткими поцелуями губы раскрываются бутоном цветка, обнажая жемчужную, влажно мерцающую в полумраке прихожей, полоску крепких зубов. Эти зубы смыкаются на коже моего запястья, оттягивая кожу, оставляя еще один синяк — как на кончиках пальцев. Вот только теперь — медленно, позволяя ощутить наливающийся саднящей болью след, распространяющийся во все стороны огонь. Гляжу нечитаемо в ответ. Все же я мужчина, пусть логика и разум часто берут верх над плотью в отличие от других моих сородичей-людей, к которым все же принадлежу по рождению, как бы ни желал от данного факта отказаться. Мальчишка улыбается — скорее усмехается теперь, прекрасно догадываясь о произведенном впечатлении. В данный момент, могу признать — это действительно совсем не тот, кого я знал. Но… тот, с кем был бы не прочь оказаться знакомым в любом из миров. И жертва и хищник, когда того пожелает. –Приятно познакомиться, маленькое чудовище, — новая улыбка выходит уже куда искренней — насколько вообще возможно так говорить о моей приросшей к лицу маске, скрывающей монстра внутри. Он моргает медленно, выдыхает облачко тепла на мою руку, где уже расцветает темная метка со следами хорошеньких зубов. А затем отпускает, на миг, проведя по отпечатку кончиком яркого юркого языка. –Приятно познакомиться, — отзывается эхом мальчишка, проговаривая свое приветствие чуть хриплым и, кажется, сорванным долгими криками, голосом. Голосом Ублюдка-с-цепями, знаком мне уже… но незнакомым совершенно при этом — своими нотами, интонациями, своими оттенками. Мальчишка разворачивается, идет вперед почти танцующе — снова на цыпочках, как и направлялся к двери — по тому, как под ногами лежит холодный паркет, на который я обратил внимание уже давно, но сопоставил с чужими движениями только сейчас. Он ныряет в комнату, откуда в коридор сочится теплый свет, явно показывая, куда нужно идти, он тащит почти на аркане за собой. Но я ведь тут именно за этим и почему бы не поддаться вожделению к чужой собственности, почему бы не поддаться чужим чарам, если это совпадает с собственными планами? Это помещение изрезано тенями гротескно так, как не было бы возможно в мире, откуда я пришел — вот первое впечатление от незнакомой гостиной. Словно сам свет подчиняется тут совсем иным законам физики — а может, так оно и есть. Отблески ламп расставленных по комнате падают слишком резко, практически не рассеиваясь, и там где есть темнота — она абсолютна, густа, жива. Эта темнота — та самая, через которую я прошел сюда. Она укрывает уголки комнаты, она ластится к свету там, где смыкается с ним… она ластится к мужчине, сидящему на кожаном диване с книгой в руках. А еще — она укрывает две трети его лица, оставляя видимым лишь острохарактерный подбородок, да изогнутые иронично бледные губы. Не смотря на то, что вряд ли мы смогли видеться где-либо, меня настигает чувство острого déjà vu — чувство, преследующее в этом мире почти на каждом шагу. Я не отмахиваюсь от него, но если честно — любопытство сейчас совсем не на первом месте в списке моих приоритетов. Отражение Ублюдка-с-цепями уже тут — подросток устраивается на диване рядом с мужчиной, сам прижимается к нему, как та самая тьма, глядѝт на меня своими по-детски огромными, но уже отнюдь не невинными глазами — с интересом, кружащим водоворотом по радужке и с чем-то по-прежнему нечитаемым на дне темных провалов зрачков. Глядит, одновременно обвивая руками чужой локоть, пряча частично лицо за плечом мужчины затянутым в самую простую темную футболку с длинным рукавом. У того кто пригласил меня к разговору нет ни впечатляющей ауры, ни какой-либо пугающей чудовищной внешности, и даже одет он просто, функционально. Однако те, у кого есть настоящая сила, редко ее выпячивают — по тому, что знают насколько полезно, если враг не представляет, на что ты способен. Нынешняя встреча оценена мною по достоинству. Уво и Паку не стали бы считаться с тем, кто не способен поставить их на место. Курапика Курута… не вел бы себя, как кошка, гуляющая сама по себе, но, тем не менее, ластящаяся к чужим рукам, если бы это существо не было в состоянии связать узор чужой воли в крепкую привязь. –У тебя приятные и льстящие мысли, — тем не менее, в бархатном голосе, срывающемся с бледных губ, слышится не удовлетворение польщенной личности, но легкое веселье того, кто прекрасно знает, что я могу с одинаковой легкостью говорить комплименты и резать собеседника на кусочки. Впрочем, обычно подобным занимается Фэйт — ему это хотя бы доставляет удовольствие. Для меня же такое времяпрепровождение скорее рутина, способ достичь своей цели. –Всем здесь, похоже, нравится слушать то, о чем я думаю, — отвечаю иронично позабавлено, почти тон в тон, присаживаясь в кресло напротив, пусть никто и не предлагал. В конце концов, меня пригласили сюда. –Курапика тебя не слышит, — мужчина усмехается, отодвигает от себя небольшую книгу в кожаном переплете, которую, похоже, читал до того, и легко высвобождает руку, в которую вцепился его визави. Однако не отталкивает — его жест скорее приглашающий, чем алоглазый дьявол тут же пользуется, вытягиваясь на диване, выставляя напоказ не только длинные изящные ноги, но и красиво подчеркнутое узкой полоской белья бедро. А сам устраивается головой на чужих коленях, трется щекой о грубоватую поверхность выцветших почти в белый джинс… и о выпуклость паха мужчины, глядя при этом на меня из-под длинных светлых ресниц. Стервец. Невольно тихо смеюсь, глядя на это маленькое представление, закидываю ногу на ногу, скрывая свою достаточно однозначную реакцию — вернее реакцию своего тела. Слишком часто представлял нечто подобное, вот и не могу сейчас сдержаться, видя, как картинка фантазии стремительно оживает на моих глазах, обретая объем, цвет, глубину, яркость. –Думаю жаль, что именно он сейчас меня не слышит, — отвечаю не на чужую фразу, но на чужие действия… и наконец-то на этих бледных щеках расцветают яркие пятна бордовой краски, а затем мальчишка сворачивает представление — просто утыкается носом в колени своего партнера. Но не сомневаюсь — он продолжает наблюдать искоса, пряча лицо за завесой длинных ухоженных золотых волос. Просто чувствую его смущенно-заинтересованный взгляд кошки на своей коже, будто прикосновения мягких осторожных лап. Да я и сам рассматриваю его в ответ — особенно уделяя много внимания ярко-алым следам на ягодицах, что виднеются из-под все того же непристойно-узкого белья. Можно спорить — они имеют очертания чужой ладони, если стянуть эту шелковистую ткань вниз. –Не стоит жалеть — у него достаточно хорошее воображение, чтобы представить о чем ты думаешь, — ладонь мужчины с крепкими длинными пальцами и черными короткими ногтями ложится прямо туда куда я только что смотрел — хозяин этого места очерчивает костяшками алые отметины, заставляя мальчишку вздрогнуть, вжаться лицом в чужие колени сильнее… уткнуться буквально в бедро возле самого паха. — Кажется, ты пришел договориться. Но теперь не можешь и глаз отвести, — просто спокойное подтверждение происходящего. Ни раздражения, ни злости, ни лукавства. –Кажется, меня пригласили договориться, — отвечаю столь же доброжелательно в ответ. Кажется, будто разговариваю с собственным искаженным отражением — незнакомец старше, судя по тому, как выделяются жилы, какие длинные и сухие у него пальцы. А еще он, без сомнения, опытней и, конечно же, сильнее — иначе вряд ли звался бы хозяином данного места. –Абенгаге — тот заклинатель — говорил, что дух должен придти к нам, а не что я должен отправиться за ним, — небольшой факт, в подкрепление собственный слов не повредит, и это ведь совсем не попытка ужалить собеседника. Ведь, правда же? –К обычному человеку пришел бы дух, — согласился мужчина напротив. Наши губы как будто одновременно раздвинулись в усмешке от этой едва ощутимой шпильки в моих словах, прикрытой невинными мыслями. — К обычному человеку пришел бы один из обитателей этого города, ведь он ближайший за Гранью. Думаю, как ты понял, мы, хоть и имеем физические тела, но они все же куда менее плотные, нежели человеческие. Не якорь, а только красивая упаковка, придающая нам форму. Чтобы было проще общаться с теми формами жизни, которые мы оставили за своей спиной. –Это дьявольски интересно… — склоняю голову чуть на бок, глядя с неподдельным любопытством. Слова, сказанные собеседником словно бы между делом — завораживают. Я бы собрал своих Пауков и рванул сюда, будь моя воля… не навсегда конечно. Наш собственный мир еще не исследован в достаточной мере, однако события сегодняшнего дня слишком уж увлекают. Не ожидал такого от встречи со Специалистом, способным извлечь чужую ауру из моего сердца, способным уничтожить Клинок Правосудия, как его называет Ублюдок-с-цепями. Крохотное, полное ненависти, острое лезвие, грозящее убить меня, стоит только ослушаться требования золотоволосого мальчишки, полного ненависти до краев. Мне казалось Абенгаге просто достанет это смертоносное украшение изнутри и на этом… все. Но ошибка оказалась даже приятной. Будоражащей, открывающей новые горизонты. –…дьявольски интересно, но я не понимаю, зачем просто так делиться подобной информацией. Мы ведь должны торговаться? — предпочитаю спросить в лоб, ведь, судя по всему, с этой личностью можно ходить кругами друг вокруг друга очень и очень долго. –По идее, да, — кивнул согласно собеседник, совсем не сбитый с толка и не раздраженный вопросом, заданным в лоб. Его рука в это время, словно живя отдельной от своего хозяина жизнью, гладила мальчишку лежащего рядом вдоль линии спины, по выступающим позвонкам, пальцы с черными ногтями скользили вдоль выемки на пояснице, ласкали крохотные ямки, от вида которых в иное время у меня могло бы потемнеть в голове. Если у Курута из моего мира под всеми его бесформенными шмотками спрятано именно такое тело… он вдвое пожалеет о том, что его не убьют. Я уже тогда хотел достать его из всех этих застежек, посмотреть на свой будущий трофей. А теперь в голове против воли, параллельно щелкающему механизму, рассчитывающему вероятности и возможные выгоды, а так же пути данного разговора… параллельно всему этому сознание расцвечивает яркими чернилами, налитыми в воду, сцены того, как мальчишка будет яростно сопротивляться прикосновениям, стягивающим с него одежду… Или наоборот как будет сам раздвигаться ноги, глядеть мутно почти ничего не соображая своими потрясающими глазами, обколотый, обдолбанный тщательно подобранными лекарствами — специально для него. Зачем причинять лишнюю физическую боль, если мне нужно, что бы он прожил подольше, чтобы он изменился до неузнаваемости, составленный заново из мельчайших частей, на которые будет разбит. –Похоже, Курапика одним своим видом тебя провоцирует, — резюмирует мужчина, изгибая губы в новой усмешке — понимающей… а еще иезуитской. –Курапика, ты ведь специально подставляешься, маленький любитель чужого внимания, — край антрацитово-черных — даже не накрашенных — пальцев, царапнул вдоль чужой ягодицы. Мальчишка выдохнул. Его улыбку сложно было не почувствовать, даже не смотря на то, что он прятал от меня свое лицо. О ней рассказал кошачий изгиб спины, тонкие пальцы, стиснувшие затянутое в ткань джинс колено мужчины. Об этом рассказал тихий стон на выдохе, когда пальцы моего собеседника скользнули под шелк белья… а потом — глубже, почти позволяя увидеть, как погружаются вглубь чужого тела. Легко. Слишком легко. Слишком резко. И хлюпающий звук смазки лишь подтверждает догадку о том, как хорошо разработана чужая дырочка, как охотно она бы приняла внутрь нечто, куда большее, нежели пальцы. –Не отвлекай нас, хорошо? — вкрадчивый вопрос совпал с характѐрным движением чужой руки… с изгибом ладони, свидетельствующим о том, что Курапику «п о г л а д и л и» где-то глубоко внутри. –И он послушается? Теперь? — бровь выгибается на подобное, практически против моей воли. –Он слишком хорошо знает, что если будет плохо себя вести, то я просто… уберу руку, — пожимает плечами мужчина, продолжая медленно ласкать чужое тело, вынуждая мальчишку вжаться пахом в кожаную поверхность дивана и явно закусить ткань чужой одежды. Но теперь маленький алоглазый дьявол и правда словно перестает источать нечто, вынуждающее смотреть на него неотрывно. В данный момент — это просто мальчишка, который не хочет чтобы его перестали трогать и от того будет просто паинькой. Мне приходятся прикрыть на мгновение глаза, отвлекаясь от данной картинки, от ощущения чужой покорности, от привкуса сладости, возникшего на языке и от острого сосущего чувства жадности, засевшего под ребрами. –Ну, так зачем ты все мне это рассказываешь? — когда я открываю глаза — разум снова чист и теперь зрелище напротив — лишь красивая желанная картинка, от коей я абстрагируюсь куда более важными мыслями. –Просто по тому, что однажды ты тоже переступишь Грань, — незамысловато ответил собеседник, так и не назвавший своего имени. Впрочем, он даже как к нему можно обращаться не сказал. — Ты уже мог бы жить тут, но «там» остались те, кто тянут обратно. Якоря. Лишь когда они все оборвутся, один за другим — тогда и только тогда наступит твой момент уйти. –Но это ведь далеко не всё? — невольно улыбаюсь, вспоминая о своих Пауках, чувствую, как натягиваются невидимые нити паутины внутри, стремящиеся к каждому из них. Действительно. Как бы тут не было забавно и интересно — наша жизнь не менее любопытна, а впереди так много загадок, так много тайн, так много чувств и событий. Нет, ни одно чудо этого мира не стоит того, чтобы приблизить миг окончания предыдущей жизни. А Уво и Паку — они дождутся нас, они поймут нас. Как я могу не верить им в этом? –Не всё, — соглашается мужчина, поглаживая большим пальцем обнаженную кожу ягодицы мальчишки, не переставая трогать его изнутри. Курута же подставляется бесстыже, совершенно не стесняясь зрителя. Боюсь, после такого, его отражению — тому Ублюдку-с-цепями которого я знаю — будет выставлен счет и за эти действия. –В таком случае — что ты хочешь взамен за свою помощь? Точнее что ты хочешь за «е г о» помощь? — киваю на мальчишку, выгибающегося и разве что не постанывающего. Наверное, в данный момент времени он был бы не против, чтобы его отодрали хорошенько на чужих глазах. На самом деле подобное бесстыдство свойственно и моим Паукам в кругу своих, но вот так напоказ… или… –Думаю, об этом мы поговорим как-нибудь в следующий раз, — отозвался собеседник на мои мысли вкрадчиво. — Возвращаясь к обмену… тебе ведь знакомо имя принца Церредниха? — это неповторимое сочетание звуков ударяет по восприятию неожиданно, хоть внешне я и остаюсь невозмутим. –Допустим. Но, похоже, тебе итак это прекрасно известно, — резюмирую, вспоминая это существо, которому точно так же, как и мне тесно в человеческой коже. А еще вспоминаю его жадные внимательные взгляды. Не такие, какие я бросаю на Курута. Все люди для принца — лишь игрушки. Он не привязан ни к кому и ни к чему, в отличие от Труппы, где каждый держится друг за друга. И если Ублюдка-с-цепями я бы хотел оставить при себе, чтобы в будущем, возможно, превратить в нечто близкое, сшить его наживую с каждым из нас, сделать ему максимально больно вынуждая оказаться частью ненавистного существования… то Церредних просто уничтожил бы мальчишку. В его сознании не существует существ имеющих право встать вровень. Только быть ниже. А тех, кто выше — например своего отца, он бы с удовольствием сожрал заживо. Нет, могу представить себе, что кто-то имеет шансы завладеть его вниманием, остаться живым рядом с этой живой мясорубкой перемалывающей все и вся… но в итоге то существо должно будет стать не меньшим чудовищем, дабы протянуть достаточно много времени рядом и суметь хоть немного пошатнуть чужое мировоззрение. –Да, мне известно, что Редан смог покинуть пределы Свалки по тому, что ты согласился сыграть с этим «человеком», — губы собеседника изгибаются в улыбке. Странно видеть на лице кого-то постороннего ноту горечи. Или это от того, что он видит мои мысли как свои собственные? Или это от того что в данный момент он переживает со мной заживо каждый момент той погони? Церредниху, как и Хисоке — скучно. Он ищет себе новые и новые развлечения — везде, где только это возможно. Он находит их — пусть даже в городе упавшей звезды, пусть даже это будет лидер почти не известной в то время Труппы Фантомов. Воспоминания об этом до сих пор такие сильные, не смотря на десятилетие прошедшее с того момента. Погоня, адреналин, хлещущий изнутри, попытка выжить рядом с этим высокоинтеллектуальным чудовищем. Говорят — я не меньший монстр. Что же, мне действительно довелось учиться у лучшего. Когда на кону твоя жизнь… когда на кону жизни твоих близких — ты приложишь все усилия, будешь усваивать новые сведения и применять их на практике с нечеловеческой скоростью. Я не выиграл тогда. Но выжил. Позабавил это существо от души. Смог найти свою лазейку превращая чужое желание убивать… просто в желание. До сих пор, стоит только задеть это воспоминание, как кожу обжигает фантомными прикосновениями жестких пальцев, способных растереть в порошок даже умело Нен-пользователя. То, что я хочу сделать с мальчишкой, на чьем лице полыхают ненавистью алые глаза клана Курута… это просто осторожные и любящие прикосновения. Поверьте, мне есть с чем сравнивать. –Не надо вспоминать, — болезненные, раздирающие в кровь, прикосновения чужих зубов, жадный рот, будто желающий сожрать меня — все это исчезает вдруг, смытое прохладным касанием тонких пальцев. Мой собеседник все также сидит напротив в точности отзеркаливая позу сейчас, закинув ногу на ногу… но мальчишка до того нежащийся под его руками, стоит сейчас передо мной на коленях, опираясь одной рукой о бедро, а второй дотягиваясь до щеки. –Ты ведь не можешь читать мои мысли, — я не чувствую отчего-то ни ревность со стороны хозяина этого места, ни насмешки. Он вот так просто позволяет мальчишке делать, что вздумается? –Не просто так. Но Пакунода ведь сказала — ты, особенный, — бархат слов гладит по коже, когда «Курапика» ловким, почти змеиным движением взбирается на мои колени, цепляясь за одежду, устраивается с удобством в широком кресле, обхватывая мои бедра своими ногами. Он откровенно возбужден тем, что с ним недавно делали, его сердце быстро колотится внутри грудной клетки, бьется крыльями о ребра, словно умоляя выпустить наружу. От него пахнет… странно, кружаще голову. От него пахнет… «п а у к о м» Но он не дает додумать эту мысль — цепляется за плечи, прижимается распухшими, покрытыми корочками от укусов губами к моим губам, отравляя словно. Слишком близкий запах, слишком давно я не притрагивался ни к кому из своих. Слишком давно никто из них не притрагивался ко мне. Я не могу упустить такого шанса — поэтому кусаю в ответ так, как и хотел бы. Так, как его, похоже, кусают постоянно, по тому, что он лишь приоткрывает рот шире, пуская внутрь, позволяя рассаживать мягкую плоть до крови. Прижимается теснее — грудью к груди позволяя почувствовать твердый металл украшений где-то в сосках и в пупке, трется пахом о пах, словно знает каждое движение, знает точно, как мне нравится. Словно он действительно «свой». Вкус крови повисает алой дымкой между нами, паутина внутри натягивается… а сердце вдруг, будто судорожно вздрагивает, пытается снова начать биться. –Мне нужно, чтобы ты забрал принадлежащее королевской семье Какина, — звучит на периферии чужой голос — все ближе и ближе, но «Курапика» закрывает собой свет, и темнота ползет по коже, ластится к моему лицу, течет меж нами, наполняя ароматами мускуса пополам с медью. В этой темноте видны лишь карминные радужки, сияющие всполохами огня, расцвечивающие сузившийся до тесноты наших тел мир, искрами костра, в котором сгорело чужое прошлое. Я помню этот огонь — сам разжег его, сам позволил ему глодать тела с пустыми глазницами, превращая их во взвесь жирного горчащего пепла. Лишь бы не видеть этого сияния больше, этого нестерпимо прекрасного зрелища. Они заплатили за мою ненависть, за мою боль. Они заплатили за то, что женщина их рода дала жизнь тому чудовищу, предложившему мне выиграть у него собственную свободу. Интересно, много ли в мире живых, знающих, что на пике чувств, глаза принца Церредниха загораются нестерпимо, словно зеркала, ведущие в мир, носящий название «Ад»? –Мы знаем. Этого достаточно, — хозяин этого места стоит теперь совсем рядом, я чувствую его присутствие через жар тела Курута. Но мальчишка не позволяет мне увидеть, оплетая, словно гибкая лоза, застилая свет, желая будто попасть куда-то внутрь меня. — Урна Порождений. Она призывает в ваш мир существ из-за Грани. Существ, которым там не место. Существ, грозящих однажды уничтожить ваш мир. И нет, я не добрый самаритянин, который желает всем добра. Мужчина проникает в мои мысли, а мальчишка тем временем — в тело. И это даже не метафора — он целует так глубоко что, кажется, будто сейчас вытянет из меня наружу что-то сидящее глубоко и болезненно. Оно поднимается вверх между ребер, режет болезненно, царапает, колет, а он пожирает это ненасытно, глотает вместе с собственной кровью текущей из прокушенных мною губ. –Моя сила зависит от тех, кто живет тут, не желая уходить. Моя сила прирастает и убывает благодаря подобным тебе, благодаря подобным Курапике и Редану. А если твой мир будет уничтожен — мой тоже станет руинами через некоторое время. Считай, что получил аванс. Я не буду ставить тебе условий, не буду брать с тебя клятв. Просто, если ты хочешь жить дальше, если действительно желаешь узнать и раскрыть тайны своего мира, если хочешь, чтобы твои Пауки были рядом с тобой, а не оказались поглощенными без возможности перерождения… если ты хочешь чтобы Курапика Курута принадлежал твоему клану — ты выполнишь свою часть обязательств. Голос мужчины проникает под кожу, лезвие, спрятанное в его бархате, взрезает мои жилы, наполняя тело жаром. Курапика разрывает поцелуй в этот момент, двигает своими бедрами, заставляя мир вокруг расцветится яркими вспышками на внутренних сторонах век. Лишь успеваю заметить, как исчезает меж его губ острие Клинка Правосудия — он проглатывает его как лакомство, втягивает в рот, дышит судорожно. Взгляд алых глаз расфокусирован из-за обоюдного удовольствия. Могу почувствовать, как нечто мокрое пропитывает ткань чужой рубашки и мою собственную футболку. –Ты так уверен, что я не решу просто отправить своих в безопасное место? Веришь на слово Пауку? — лишь могу выдохнуть насмешливо, чувствуя, как мир знакомо теряет свою материальность, как все вокруг плывет, как тьма смешивается со светом, вновь образуя то пространство «везде» и «нигде». Курапика остается единственное константой в этом месте, но и он отстраняется, улыбается мягко, странно… влюблено? Мне ли? Или тому, кого он видит в отражении моих глаз, ведь на его плечах смыкаются знакомые рук с жилистыми крепкими пальцами и черными ногтями. –Dum spiro, spero — пока дышу, надеюсь, — отвечает хозяин мира за Гранью. Отвечает знакомыми словами и знакомыми интонациями… а еще смотрит знакомыми глазами. Не просто déjà vu. Собственное лицо глядит насмешливо, отраженное зазеркальем, крест стигматой горит на лбу. — Надеюсь на то, что ты не станешь обманывать сам себя. –Очень скоро увидимся, — проговаривает Курапика, поднимая руки за голову, цепляясь за чужие плечи, откидываясь на плечо своего демона и подставляясь под собственнический поцелуй. Я бы усмехнулся внезапной вспышке понимания, но сердце пронзает острая боль, когда оно снова начинает биться, когда меня буквально выталкивает обратно в ограниченную, знакомую до последнего закона физики реальность. Зеркало рассыпается на осколки с тихим прощальным звоном, огонь сжирает и их, поглощая без остатка. Абенгаге смотрит напугано — будто пред ним тот самый дух, которого он так боялся призвать в этот мир. А я стою на ногах шатко — словно впервые в жизни. Ребенок, выглянувший в открытые двери детской и увидевший других обитателей своего дома. Увидевший насколько вселенная огромна и необычна. Увидевший, что мир не ограничивается четырьмя стенами. «Ты особенный» — оседает поцелуем на губах голос Пакуноды, голос Уво… голос Курапики — такого, каким он однажды станет. Для меня. Для Паука. «Нет, это ты особенный, Курута. И я сделаю так, что ты действительно останешься последним из своего рода. Даже если мне придется скрутить время нашего мира в кольцо для этого»