Клюква, звёзды и немного волшебства

Тихое, безмятежное зимнее утро. За ночь снег щедро засыпал собой город, словно огромный пирог — нежнейшей сахарной пудрой, и весь Лаунвен, от самых дальних улочек, напоминающих деревню, до центра, поистине сказочно преображается. Близится Рождество. А вместе с ним — самое настоящее волшебство и вера в чудо, начинающиеся здесь: на центральной городской площади. Слышится нестройное многоголосье горожан, радостные возгласы и смех, пение уличных музыкантов и редкий звонкий лай собак, домашних и бродячих, но всех одинаково падких до ароматов, доносящихся из лавок со вкусностями. Традиционная будоражащая симфония ежегодной рождественской ярмарки, которая наконец открывается в сей беспокойный и долгожданный выходной день. — Эй, Ким Чонсу, — с улыбкой зовёт торговца одной из лавок высокий стройный юноша в пальто и мягком клетчатом шарфе, больше похожем на плед. — Сынмин! — радостно восклицает парень за прилавком, распрямляясь и отвлекаясь от раскладывания сахарных плюшек в лотке, и выбегает поприветствовать друга тёплыми объятиями. — Зашёл пожелать удачи, — молвит тот, игриво подмигнув. — Кажется, нас ждёт крайне удачный день, а? Чонсу не может с ним не согласиться. Час открытия едва пробил, а народ уже заполнил собою площадь, желая поскорее взглянуть на ярмарку, где год от года непременно что-то меняется и появляется что-нибудь новенькое. Сам Чонсу в прошлый год так и не побывал на ярмарке в качестве гостя, занятый в своей пекарской лавке, и в этот раз намерен наверстать упущенное сполна. Угостив Сынмина сахарной плюшкой и пожелав удачи в ответ, он возвращается за прилавок, где его уже ждёт милая пожилая пара. Они покупают сочные берлинские пончики с кремом и несколько шоколадных оленят из стайки, ютящейся под отдельным стеклянным куполом вместе с леденцовыми ёлками, сахарными снежинками и помадкой в форме звёздочек. Чонсу с улыбкой пакует всё в бумажный свёрток и глазами гордого отца глядит на россыпь сладостей под стеклом: в этом году он впервые решился сделать на продажу что-то помимо выпечки. И, кажется, это определённо будет иметь успех, потому что покупатели, коих за одну короткую минуту выстроилась уже небольшая очередь, все как один заглядываются на особенную витрину. От которой, надо сказать, уже через пару часов не остаётся ровным счётом ничего, кроме одинокого стеклянного купола. А когда покупают последний пирог, то у Чонсу в закромах прячется лишь несколько предусмотрительно отложенных помадных звёздочек и целая охапка свободного времени: аж два с лишним часа до закрытия ярмарки. Никогда ещё он не продавал весь дневной запас выпечки так быстро. Ситуация — грех не воспользоваться, а Чонсу — не из тех, кого просят дважды. Прибрав и закрыв свой прилавок, он с почти щенячьим восторгом пускается гулять по ярмарке. Разглядывая лавки одну за другой, он здоровается со старыми торговцами и знакомится с новыми, угощая своей сливочной звёздной помадкой. Почти со всеми он находит, о чём поболтать минутку-другую, но никого не задерживает: торговля идёт полным ходом, ведь к вечеру людей становится только больше. И лишь обойдя всю ярмарку, Чонсу приходит наконец туда, куда так рвался. — В прошлом году был маленький прилавок, а в этом — целая лавка, — впечатлённо бормочет он себе под нос, глядя в небольшое окно-витрину, где уютно устроились самые разные снежные шары, поблёскивающие в лучах уличных фонарей. Помявшись пару мгновений на пороге, Чонсу наконец заходит, и его тут же встречает тёплый свет гирлянд и приятный запах хвои, которой украшена вся лавка. Тут и там сияют звёздочки из фольги и тонкий, струящийся по полкам дождик, а на центральную витрину словно приземлился отдохнуть очаровательный рождественский ангел, свалянный из цветной шерсти. Но что самое примечательное — вся лавка словно дышит настоящим волшебством, обнимающим сердце и вселяющим веру в чудеса. — Добрый вечер, — раздаётся где-то совсем рядом мягким приветливым голосом. Чонсу торопливо оборачивается, бросает взгляд за небольшую стойку одной из витрин и замечает выходящего из-за неё продавца в небрежно накинутом вязаном кардигане, со слегка взъерошенными тёмными волосами и бесконечно добрыми, как у верного пса, глазами. Он одаривает Чонсу самой нежной улыбкой, которую тот когда-либо видел, и внутри у него становится теплее, чем в его домашней печи для хлеба. — Добрый, — смущённо улыбается он в ответ, глядя из-под длинной светлой чёлки. — Я… Я Ким Чонсу, тоже торгую на ярмарке. Зашёл познакомиться и поглядеть на вашу лавку. — Гониль. Гу Гониль, — кивает продавец, улыбаясь ярче, и протягивает руку, которую Чонсу мягко пожимает и ненадолго задерживает в своей ладони, испытывая странное желание не отпускать, но не давая ему себя пересилить. — Приятно познакомиться! Чувствуйте себя здесь, как дома. С этими словами Гониль переворачивает в проигрывателе закончившуюся пластинку и включает негромко лёгкую, атмосферную праздничную музыку, плавно разливающуюся во все уголки. Чонсу снова улыбается, расслабляясь, и скользит любознательным взглядом по стеклянным шарам со снегом, которыми в основном и наполнена лавка. — Вы и в прошлом году продавали их, — вспоминает он вслух. — Но только лавки тогда не было, лишь маленький уличный прилавок… Так здорово, что ваше дело процветает и что в этом году у вас уже такие хоромы! Вы, должно быть, очень талантливы. — Вы мне льстите, — смеётся Гониль. — Я такой же простой ремесленник, как и все здесь. Разве что шары у меня самую малость необычные… — чуть понизив голос, говорит он с хитрой полуулыбкой. — Но, откровенно говоря, мне очень приятно знать, что вы меня заметили в оба Рождества. Отчего же не заглянули в прошлом году? Я вас, кажется, тоже где-то уже видел. — Я… — запинается Чонсу, завороженный Гонилем от и до: его добрым раскатистым смехом, глубоким, мягким голосом, цепляющим взглядом сияющих и чуть прищуренных от улыбки глаз… — Я очень хотел, но торговля была такой бурной, что ни разу не нашлось ни минутки, чтобы отойти от прилавка до закрытия, — признаётся он, подёрнув плечами и стряхнув наваждение, словно снег после метели. Но, конечно, умалчивает о том, что на самом деле ещё и почему-то слишком смущался, чтобы подойти тогда к яркому и улыбчивому Гонилю, у прилавка которого буквально не было места каждый раз, когда он проходил мимо, пряча лицо в шарфе или воротнике пальто. — Чем же вы таким торгуете? — интересуется Гониль, облокотившись на витрину перед собой и подперев рукой подбородок. — О, ничем особенным, — растерянно улыбается Чонсу. — Простая домашняя выпечка. Ну, и в этом году — ещё немного сладостей. Вот, кстати! — вспоминает он, хлопая себя ладонями по розовым от мороза и смущения хлебным щёчкам, и достаёт из кармана пальто маленький бумажный свёрток. — Угощайтесь. Это моя сливочная помадка, я приберёг немного сегодня, чтобы не раскупили. — Это мне? — хлопает удивлённо округлёнными глазами Гониль, разворачивая бумагу, и поражённо ахает, увидев ювелирной работы маленькие звёздочки из помадки, украшенные золотистой посыпкой. — Красота какая! Такое и есть жалко… Спасибо вам большое! Должно быть, такая кропотливая работа стоила вам больших трудов. — Нисколечки, — улыбается Чонсу, склоняя голову набок и с любопытством наблюдая за тем, как Гониль пробует одну сладкую звёздочку. — Тогда если кто тут и поистине талантлив, то вы! — восторженно восклицает тот, качая головой. — Клянусь, это самая нежная и сладкая помадка, которую я пробовал. Признайтесь, вы как-то прознали о том, что это моя любимая сладость? — О нет, нет-нет! — с хихиканьем отмахивается Чонсу. — Таким волшебством я не владею, к сожалению. Разве что немножко знаю обыкновенную кулинарную магию. Гониль одобрительно качает головой и, сощурившись от удовольствия, съедает ещё кусочек помадки. — Хотите чаю? Мне кажется, к вашим помадкам идеально подойдёт мой чай с шишками и сушёной клюквой, — предлагает он. — Всё равно покупателей немного, к тому же, я обитаю в самом дальнем углу ярмарки, вряд ли кто пойдёт сюда под закрытие. Чонсу глядит на простенькие часы на стене и с удивлением подмечает, что за всё то время, пока он здесь, в лавку даже никто не заходил, а потому без раздумий соглашается. Гониль с радостью бежит ставить чайник, после чего насыпает в заварник ароматный чай с шишками, добавляя побольше сушёной клюквы. Чонсу тем временем, пользуясь коротким отсутствием хозяина, стыдливо хлопает себя по лицу, отчего-то снова жутко смущаясь. Щёки так и горят, ладошки подрагивают, и он отчаянно пытается угомонить ураган в своей груди, отвлекаясь на очередное изучение лавки взглядом. Внимание привлекает центральная витрина, где, в отличие от остальных полок, нет ни одного снежного шара. Зато полным-полно разных очаровательных вещиц, способных растопить самое мёрзлое сердце: причудливые деревянные и керамические фигурки, мягкие игрушки из шерсти и пряжи, объёмные брошки и медальоны, глиняные свистульки в виде животных, крошечные подсвечники для чайных свечек, маленькие чашечки, блюдца и разных размеров и форм шкатулки для самых ценных мелочей. — Поразительно, — только и может вымолвить Чонсу, когда Гониль выходит обратно и приносит две чудных чашки собственной работы, в которых вовсю дымится ароматный чай. — Ловкость рук и никакого мошенничества, — шутит он, заставляя Чонсу рассмеяться. Тот садится в любезно предложенное Гонилем кресло в уголке, напротив самого хозяина, и с удовольствием прихлёбывает чай. Завязывается тёплая беседа — из тех, которым так свойственно совершенно незаметно красть уйму времени, оставляя сладко-радостное послевкусие. Чонсу скромно интересуется изделиями Гониля, а тот охотно рассказывает обо всём, о чём бы он ни спросил, и даже обещает как-нибудь показать создание с нуля сказочного снежного шара, если у Кима найдётся время заглянуть к нему снова. — Нет, и всё-таки у меня остался один вопрос… Почему вы назвали ваши шары необычными? — спрашивает Чонсу, допив чай и вертя в руках пустую чашку с искусно вырезанными на ней рельефными еловыми ветвями. — А вы не знаете? Ещё с прошлого Рождества в Лаунвене поселилось немного волшебства, и прячется оно прямо перед вами, — хитро подмигивает Гониль, обводя рукой свою лавку. — Каждый, кто выберет здесь себе снежный шар, увидит в нём своё самое сокровенное желание и маленький кусочек из будущего, что его ждёт. Чонсу удивлённо вскидывает брови. Он словно отчаянно борется с желанием засыпать Гониля очередным ворохом вопросов, но тот лишь с лёгкой улыбкой кивает и взглядом приглашает выбрать и во всём убедиться. — Если какой-то понравится сразу и западёт в душу — берите, не ошибётесь, — добавляет Гониль, доедая последний кусочек помадки, принесённой Чонсу, пока тот увлечённо рассматривает бесчисленное множество снежных шаров на полках. Наконец, взгляд его задерживается на маленьком шаре с серебристой подставкой размером со сливу, и на губах расцветает яркая улыбка. Внутри, под тонкой стеклянной сферой, на белом снегу, усыпанном крошечными следами лапок, расшалились в своей забавной игре, словно живые, два котёнка: серый в полоску и чёрно-белый. Оба слегка лохматые, мордочки довольные — Чонсу и позабыл, что это всего лишь фигурки, а не настоящие котята. — Ну совсем как живые, клянусь! — восторженно выдыхает он, со всех сторон рассматривая произведение умелых рук Гониля. — Встряхните, — шепчет тот, подойдя и встав рядом, аккуратно кладёт свою ладонь поверх ладошки Чонсу и лёгким движением подбрасывает внутри шара несколько невесомых снежинок. — Вот так. Только посильнее. Чонсу, с головой завороженный всем происходящим, осторожно, но шустро и с энтузиазмом встряхивает шар, в котором тут же вихрем принимаются кружить крупинки снега, обнимая озорных котят. Но тут, спустя пару коротких секунд, словно по волшебству, в их почти непроглядной пелене, как на белоснежном полотне в синематографе, живо и пугающе реалистично вспыхивают образы, от которых у Чонсу перехватывает дыхание и замирает сердце. В них он наконец-то кем-то любим и сам кого-то взаимно любит, держась, сцепив пальцы, за руку с парнем, на плечо которого беспечно роняет голову… Всё, как и говорил Гониль: поистине то самое сокровенное желание. И Чонсу бы рад отвести взгляд и закончить на этом, но неожиданно такой очаровательный эфемерный образ сменяется на другой, куда более конкретный и яркий. В нём ему под сияющим звёздным небом улыбается сам Гониль и обнимает его так, как друзей и знакомых никто не обнимает; а после оба появляются под омелой прямо посредь какой-то толпы, соприкасаясь лбами, и взгляды их говорят куда больше самых красноречивых слов. — Что вы увидели? — обеспокоенно спрашивает Гониль, когда Чонсу от испуга и неожиданности едва не роняет на пол хрупкую стеклянную сферу. — Я… Я не… Пр-ростите, — бормочет тот, едва не задыхаясь от эмоций, заливается пунцовой краской от шеи до макушки и убегает из лавки так стремительно, что Гониль не успевает его даже окликнуть. — Чонсу… — растерянно роняет он ему вслед, стоя у распахнутой двери и глядя, как его силуэт растворяется поодаль среди других людей. — Что же случилось?

***

— Успокойся, Чонсу, дыши, пожалуйста, — в ужасе бормочет Сынмин, усаживая друга на небольшой диванчик вдоль свободной стены в своей свечной лавке. — Что с тобой такое? Чонсу не отвечает. Он прячет раскрасневшееся лицо в ладонях, шумно сопит и трясёт ногой, пока наконец не выдавливает тихое: — Гониль… — Гониль? — хмурится Сынмин, перебирая мысленно возможные варианты, пока наконец не догадывается, о ком речь. — О… Ты дошёл-таки до лавки того продавца снежных шаров, я прав? Чонсу кивает, не поднимая головы. — Ну наконец-то, — улыбаются ему в ответ. — Я уж думал, и в этом году проходишь всё Рождество вокруг да около и снова будешь весь год плакать слезами сожаления в моё плечо. — Эй! — возмущается Чонсу, выходя из состояния ёжика в клубочке. — Я не плакал! — Ладно-ладно, — сдаётся Сынмин. — Так что у тебя с ним такое случилось? — Его снежные шары… У него они, кажется, какие-то… Волшебные? — неуверенно тянет Чонсу, но друг только кивает с лёгкой снисходительной улыбкой. — Ты что-нибудь понимаешь? — Угу. Более того — я тоже покупал у него один такой. Ещё в прошлом году, и тоже видел своё самое большое желание и кусочек будущего, — вспоминает Сынмин, словно впав в настоящую ностальгию. — И оно, кстати, сбылось. — Да ну?! — поражается Чонсу, едва не крича, и тут же прикрывает рот ладошкой. — И ты молчал? — А что было говорить? Там… Там было мало интересного и всё закончилось довольно грустно. Ты ведь и сам помнишь его. Улетел вместе с переменившимся весенним ветром, едва успев наиграть мотив прощальной песни на своей гитаре — о нём и было моё пророчество. Чонсу не находит слов для ответа. Вместо этого он приобнимает друга за плечо, сочувствуя его боли, которую самоотверженно разделял с ним всю весну, и молчит за компанию какое-то время, пока Сынмин наконец не спрашивает, что же такого увидел сам Чонсу. Он снова смущается и весь словно замыкается, но стоит только другу принести его любимое какао, как тут же собирается с силами и рассказывает-таки о том, что увидел. Запинаясь, розовея щеками и то и дело отводя взгляд, но рассказывает. Сынмин же, слушая, прекрасно понимает, чем закончится эта история, как когда-то знал и свою — о недолгой, но такой трогательной любви между улыбчивым свечеваром и стеснительным уличным музыкантом с ярмарки. И Чонсу, хотя и отказывается это признавать (по крайней мере, вслух), на самом деле сделал шаг к своему желанию и подсмотренному будущему ещё прошлой зимой — в тот самый миг, когда позволил взгляду задержаться на чужой улыбке дольше нужного. Пусть об этом пока даже и не подозревает тот, с кого всё это для Чонсу и началось.

***

Сжимая в руках бумажный кулёк с рвущимися на свободу ароматами свежей выпечки и сочной клюквы, Чонсу прячет нос в шерстяном шарфе, которым обмотан весь от плеч до макушки, и неловко топчется перед лавкой Гониля. Пальцы окоченели и покраснели без варежек, лицо тянет от трескучего мороза, которым хлещет с самого утра капризный декабрь, не жалея ни гостей ярмарки, ни торговцев на уличных прилавках — как и Чонсу, но он всё никак не решается зайти в тёплый уютный уголок. До тех пор, пока оттуда не выглядывает хозяин, заметивший его силуэт в окне. — Чонсу?! — удивляется он, подняв брови, и приглашающе открывает дверь. — Заходите скорее, не стойте на морозе! Коротко кивнув, Чонсу наконец сдвигается с места и заходит в лавку, блаженно вздыхая от вожделенного тепла. Гониль снова достаёт свои чашки ручной работы и заваривает чай. Всё тот же, с шишками и клюквой. Клюква. — Я тут… Принёс сладких лодочек с клюквенной начинкой и немного сливочной помадки. Она вам, кажется, очень понравилась, — тихо заговаривает Чонсу, протягивая Гонилю манящий ароматами кулёк. — И… Кхм… Простите пожалуйста, что так глупо убежал в прошлый раз и не заплатил за шар. Не знаю, что на меня нашло… Сколько я должен? — Нисколько, — тепло улыбается Гониль, в самое сердце поражённый аппетитными сладостями, что принёс Чонсу. — Будем считать, что мы просто обменялись подарками друг другу из своих лавок. Идёт? — Угу, — кивают ему в ответ, отводя взгляд и пряча довольное лицо. — Только… Можете, пожалуйста, обращаться ко мне на «ты»? Мне жутко неудобно, — еле как выговаривает Чонсу, но тут же спокойно выдыхает, когда Гониль соглашается. При условии, правда, что и он не будет ему выкать.

***

— Тебе как всегда? — с приветливой улыбкой спрашивает Чонсу, когда проходит очередной поток покупателей и у его прилавка привычным образом вырисовывается Гониль. Тот довольно кивает, и Чонсу аккуратно заворачивает для него две упитанные сдобные лодочки с клюквой и горсточку звёздной помадки. — Не надоело? — с хихиканьем спрашивает он. — Слишком вкусно, чтобы надоесть, — отвечает Гониль, расплатившись и сходу откусывая приличный кусок от одной лодочки. — Сегодня обещают жуткую непогоду к вечеру… Зайдёшь погреться, как закончишь? Приоткрою тебе немного тайну своих маленьких снежных чудес, как и обещал. Об этом он говорил словно невзначай ещё в их первую встречу, и Чонсу тут же расплывается в радостной улыбке, часто-часто кивает и хлопает в ладоши. Гониль смеётся, находя его безумно милым, и, как обычно, рассказывает о чём-то из недавно произошедшего и делится новостями, пока Ким с интересом слушает его живой и энергичный голос, игнорируя напрочь целую ярмарку вокруг себя. Он и заметить не успел, как привык к болтовне Гониля, к тому, как он каждый день заходит к нему за своими любимыми помадками и лодочками с клюквой, как они засиживаются потом по вечерам до самого закрытия ярмарки в его тёплой уютной лавке и как вместе идут домой до соседней улицы, расходясь с неё в разные стороны. Столь же незаметно пропали и неловкость, и вечное смущение Чонсу. На смену им постепенно распустилось внутри что-то тёплое и солнечное — такое же, как улыбка Гониля, которой тот так любит одаривать его по поводу и без. День стремительно сменяется вечером, но народу на ярмарке ничуть не убавляется, несмотря на всё сильнее ухудшающуюся погоду. Небо заволакивает тяжёлыми пухлыми облаками, поднимается ветер и тянет к городу свои лапы вместе с безжалостным холодом. Чонсу, закончив работу, кутается в тёплый шарф до самых глаз, уже изрядно подмёрзнув на своём уличном прилавке, и спешит к Гонилю, в его лавку, всегда такую тёплую, сияющую и пахнущую хвоей, деревом и клюквенным чаем. — Ты снова без варежек? — по-стариковски ворчит Гониль, увидев едва ли не отмороженные пальцы Чонсу, красные и почти неподвижные от холода. — Чего так неосторожно, ну? Твои руки беречь надо и пылинки с них сдувать, а ты… Тяжело вздохнув, он качает головой, берёт ледяные руки Чонсу в свои и принимается согревать их тёплым дыханием, бережно растирая и поглаживая. — Да ничего… Страшного… — бормочет тот, проглатывая последние слоги из-за дрогнувшего голоса. Сердце, по ощущениям, стучит где-то в горле и мешает даже дышать нормально. Чонсу в панике жмурится и кусает губы, пока Гониль не отпускает наконец его ладони — теперь уже не просто согретые, а горящие, как и лицо. — Что с тобой? — с лёгким беспокойством в голосе спрашивает Гу, касаясь тыльной стороной ладони его лба. — Не заболел ли часом? — Нет-нет, всё в порядке, просто наморозился за день, наверное, — тараторит Чонсу в ответ, опуская взгляд. — Тогда налью тебе чаю погорячее, — улыбается ему Гониль, ласково потрепав по волосам, и оставляет наедине с бурей в груди. Точно такой же, как и за окном, где разыгравшийся не на шутку колючий северный ветер сбивает с ног незадачливых прохожих и разбрасывает повсюду крупные снежные хлопья. — Думаешь, это надолго? — с грустью кивает на буран Чонсу, принимая из рук вернувшегося Гониля большую кружку горячего чая с уже привычной ароматной клюквой. — С такой силой метёт… Может, даже и к утру не закончится, — задумчиво тянет тот и хмурится, замечая понурое лицо Чонсу. — Так. Ну-ка прочь хандру. Пойдём лучше в мастерскую, чудеса творить, — подмигивает Гониль с хитрой улыбкой. Чонсу тут же воодушевляется и следует за ним, шумно прихлёбывая чай прямо на ходу. Небольшая, но вместительная и заставленная от пола до потолка комнатка прячется за дверью в самом конце лавки. В ней сразу бросается в глаза длинный рабочий стол, на котором стройными рядами красуются сохнущие крашеные фигурки, и небольшой простенький диван в углу, разбавляющий бесконечные полки с материалами для работы и готовыми изделиями. — Да тут запасов всякой всячины на полгорода хватит, — тянет Чонсу, присвистнув под впечатлением. — Хочешь, сделаем что-нибудь вместе? — предлагает Гониль, сходу доставая из ящика стола нужные инструменты. — Хочу! — пылко отзывается Чонсу, едва не подскакивая на месте. — А можно, это будет подарок для моего друга? — Всё, что захочешь и как захочешь, — с улыбкой отвечает Гониль, вызывая у него звонкий писк радости и ликования. — Тогда хочу шар где-то с ладошку, — говорит Чонсу, показывая примерный размер. — Можно? Гониль, кивнув и пробежавшись взглядом по одной из полок, достаёт нужную стеклянную сферу, а к ней — и две небольших коробки с крышками и подставками подходящего размера. Чонсу с энтузиазмом перебирает их и выуживает на свет божий изящную керамическую подставку с бело-голубым градиентом, а затем, получив полный карт-бланш от хозяина, с разбегающимися глазами выбирает пару фигурок в виде очаровательных лиса и кролика, которых, чуть повертев на крышке-основании, располагает так, будто они тянутся друг к другу, чтобы обняться. — Теперь нужно аккуратно приклеить, — резюмирует Гониль с улыбкой и помогает нанести клей, пока Чонсу с нетерпением барабанит пальцами по столу, ожидая, когда же тот высохнет. — А внутри что будет? — спрашивает он с неподдельным интересом в глазах, и у Гониля от этих искорок у самого глаза загораются, как никогда раньше. — Вода? — Почти, — кивает тот. — Ещё глицерин. И вода нужна обязательно дистиллированная. Ты хочешь, чтобы снег опускался побыстрее или помедленнее? — Медленнее! — почти не задумываясь, отвечает Чонсу. — Как в моём шаре с котятами. Гониль улыбается, вспоминая их неловкую первую встречу. Чонсу поджимает губы и накрывает порозовевшие щёки ладонями, чтобы тот не успел увидеть внезапное глупое смущение, которое вновь стало его частым спутником. — Тогда смешай вот здесь раствор, — объясняет Гониль, ставя перед ним чистый мерный стакан, — в пропорции один к четырём. Одну часть глицерина на четыре части воды. Чонсу, от усердия высунув кончик языка, старательно следует инструкциям и сосредоточенно отмеряет воду и глицерин, но то и дело недовольно шипит, убирая с лица длинную мешающую чёлку. — Ай, — ворчит он, отставляя в сторону бутылёк с глицерином, чтобы снова поправить непослушные волосы, но тут же застывает в оцепенении, чувствуя на макушке тонкие пальцы Гониля. Тот заботливо убирает всю его чёлку мягкими движениями, собирая в маленький высокий хвостик сзади, шустро перехватывает всё тонкой ленточкой и завязывает её бантиком. — Так лучше? — спрашивает он с улыбкой. У Чонсу получается лишь безмолвно кивнуть, надеясь, что ураган его эмоций не проявил себя снаружи. Гониль же, конечно, на самом деле вовсе не слепой. Закончив с раствором, Чонсу замешивает в него одни из предложенных Гу искусственных снежных хлопьев, удивляясь тому, что и они бывают разные, и наконец заливает всё в установленную заранее сферу. — Умница, — хвалит его Гониль, расплываясь в улыбке. — Отлично получилось. Медленно плавают и так красиво поблёскивают! Чонсу довольно фыркает и потирает ладошки. Пока Гониль вставляет и заклеивает крышку с фигурками, он подрисовывает на подставке узоры перламутром, а затем приклеивает её на уже готовый шар. — Ну вот, осталось только дать подсохнуть клею и краске, и маленькое чудо готово, — сладким и слегка даже мечтательным тоном говорит Гониль, и Чонсу полностью разделяет его чувства к тому, что они только что сделали. Вместе. — Слушай, а… А ты сам видишь в этих шарах пророчества, как и другие? — внезапно спрашивает он, и Гониль замирает от этого вопроса, застигнутый врасплох. — Ну… Честно говоря… — тянет тот, неловко поправляя рукава свитера. — Честно говоря, никогда не видел. Потому что всё, что я делаю, я делаю для лавки и других людей, а про себя как-то постоянно забываю. Такой вот сапожник без сапог, — грустно улыбается Гу. — Но как же так? — искренне удивляется Чонсу. — Ты же ведь… Владеешь этим маленьким волшебством, правда же? Так почему не можешь сотворить хотя бы крошечное чудо и для себя? — То есть, тебя даже тот факт, что я могу быть каким-то колдуном или вроде того, удивляет меньше, чем то, что я не могу видеть в своих же шарах свои желания и будущее? — с тихим беззлобным смешком спрашивает Гониль. — Мне вообще всё это страшно интересно, но… Да, — соглашается Чонсу, заставляя его с улыбкой покачать головой. — Что ж, тогда я расскажу, — отвечает Гониль. — На самом деле, никакой я не волшебник, не колдун и не чародей. Я не всесилен и уж точно не могу чем-то безгранично повелевать, но от бабушки-цыганки, практиковавшей гадания и разномастное колдовство, мне достался неприметный, но крайне ценный дар — вкладывать частичку души в то, что делаю, и превращать её в самое настоящее чудо. Бабушка гордо звала это магией, но что в её время, что в наши дни — всё как-то маловато тех, кто серьёзно верит во что-то подобное. Однако именно она научила меня открывать сердце миру, людям и любимому делу, научила верить и направлять дар на благо, придавать ему форму, голос и жизнь, и я выбрал в качестве них маленькие миры под стеклом, где чудеса могли бы жить, ничего и никого не стесняясь и открываясь тем, кому приглянутся. Но у всего есть обратная сторона: если я создавал их для других, то сам уже не мог выбрать себе такое чудо. Оно, знаешь, попросту не работает. Так же, как и моей бабушке никогда не показывалось собственное будущее, которое она, словно по раскрытым книгам, читала у других людей. Такой вот парадокс, — вздыхает Гониль, опуская голову. — Не знаю насчёт других, но… Я тебе верю, — подаёт голос Чонсу после нескольких тяжело повисших в воздухе мгновений молчания. — И в тебя верю. И в эту скромную, озорную магию тоже. Я был удивлён тем, что совсем рядом, оказывается, притаилось нечто столь необычное, но ни страха, ни сомнений не возникло ни капли. Я просто отчего-то точно знал и знаю, что такое возможно. Просто чудеса обычно слишком хорошо играют в прятки, — негромко смеётся Чонсу, заставляя всё внутри у Гониля с содроганием засветиться, как старые уличные фонари, которые давно никто не зажигал. — И правда хорошо играют, — улыбается он, глядя на Кима, как на величайшее в жизни чудо. — Ты же ведь тоже всё это время где-то прятался, — добавляет Гониль уже тише, вставая со своего места и принимаясь наводить порядок, но Чонсу всё равно его слышит, крайне старательно не выдавая этого своим видом. Гу убирает шар на полку и прибирается на столе. Чонсу пьёт уже почти остывший чай, прислушиваясь к завываниям ветра на улице, и неожиданно вздрагивает, когда тот сносит что-то с глухим ударом аккурат за стеной лавки. — Не бойся, — успокаивающе говорит Гониль тихим, вкрадчивым голосом, опуская руку на его напряжённое плечо. — Здесь безопасно, никакой ветер не достанет. — Здесь не боюсь, — шепчет Чонсу, поёжившись. — Но идти домой… Голос его совсем падает, а улыбка окончательно сходит с губ. Гониль смотрит на него со смесью печали, обеспокоенности и нежности во взгляде, садится напротив и ласково заглядывает ему в глаза, вдруг так стремительно утратившие своё сияние и наполнившиеся тревогой. — Может, тогда просто переждёшь тут? — предлагает он. — Ты думаешь, всё так быстро успокоится? — с сомнением качает головой Чонсу. — Не могу же я просидеть здесь до утра… — Кто сказал? Если хочешь, оставайся. Можешь поспать на диванчике, он очень даже удобный, — вполне серьёзно говорит Гониль, кивая в сторону дивана в углу. Чонсу смотрит на него не то с подозрением, не то с облегчением, и сильно колеблется. — Это неудобно, — пытается возразить он. — Вздор. — И тогда тебе самому будет негде… — Сущий пустяк, — отмахивается Гониль. — Ничего со мной не случится. К тому же, мне нужно немного поработать, и я всё равно не собирался ложиться надолго. Ты совсем не помешаешь. Чонсу ничего не остаётся, кроме как согласиться. После ещё пары кружек чая и часа-другого непринуждённой болтовни он наконец укладывается на заботливо застеленную диванную постель, но едва ли может спокойно лежать на месте от ужасающего воя ветра и громких звуков его бесчинств со всем, что попадётся под порывы: от веток деревьев до отдельных частей домиков и лавок рядом. — Сильно страшно? — тихо спрашивает Гониль, садясь рядом на полу и накрывая сжатый кулачок Чонсу своей ладонью. — Очень громко… И страшно немного, да, — признаётся тот, сворачиваясь клубочком. Гониль встаёт и выходит из комнаты, возвращаясь через минуту с проигрывателем и пластинкой. Чонсу непонимающе смотрит на него, пока он включает музыку, но стоит только ей заиграть — тут же расслабленно улыбается. Уютная размеренная классика поразительно гармонично вписывается в эту бурно-снежную ночь. Чонсу становится гораздо спокойнее, и спустя несколько минут он наконец засыпает под присмотром по-прежнему сидящего рядом Гониля. Который так и остаётся до самого утра около него, охраняя его хрупкий сон, пока снежная буря снаружи тщетно пытается добраться до них. — Почти как в снежном шаре, — с тихим смешком бормочет Гониль себе под нос. — Только снег — снаружи.

***

Лаунвен после бурана становится не узнать. Повсюду неровно наметённые сугробы, ветки деревьев, чьи-то сорванные шляпы, шарфы и перчатки, обломки от крыш и вывесок… Ярмарке тоже достаётся, и весь день уходит на то, чтобы привести её в порядок, как и остальной город. К счастью Чонсу, его прилавок, так удачно стоящий рядом с широкой свечной лавкой Сынмина, чуть к югу, почти не пострадал от ветра, налетевшего точно с севера. С помощью не терпящего отказов Гониля он расчищает снег и поправляет вывеску, а затем, пользуясь внезапным нерабочим днём, спешит домой — напечь побольше хлеба и булочек, чтобы наверстать упущенное. Гониль снова вызывается помощником, и Чонсу попросту не может отказаться: с запланированным объёмом работы ему действительно понадобится помощь. — Тесто месить умеешь? — спрашивает Чонсу, упаковав и себя, и Гу в рабочую одёжку и фартуки, и последнему, надо сказать, это очень даже идёт. — Всё умею, если сказать, что нужно, — бодро отзывается Гониль, выпрямившись по струнке и приставив руку к виску. Чонсу смеётся, а затем, достав все необходимые продукты, смешивает ингредиенты сразу для двух видов теста. — Одно пойдёт на обычные булочки, второе — на слойки, — поясняет он, показывая Гонилю, что делать с первым тестом, а на себя берёт слоёное. — Просто мни руками до однородности. — Так точно! — отвечает Гу, и оба с улыбкой топят руки в мягких тестовых облачках, болтая о работе Чонсу, подробностями которой он делится по просьбе Гониля. Тот, в свою очередь, не только внимательно слушать успевает, но и прекрасно справляется с тестом, и Чонсу доверяет ему ещё одну партию — для хлеба. Сам он ставит вариться крем для булочек и параллельно принимается лепить лодочки, форму которых Гониль сразу узнаёт. — Это же те самые, с клюквой? — спрашивает он с горящими глазами. — Да-да, твои любимые, — кивает Чонсу, пока Гониль картинно хватается за сердце с восторженным выражением на лице. — Как закончим, обязательно выпьем с ними чай. Обрадованный обещанным лакомством, Гу работает ещё усерднее, и Чонсу спокойно доверяет ему всё тесто и даже формовку простых буханок хлеба. С этим он справляется идеально: как никогда кстати приходится опыт лепки фигурок, которыми полнится его лавка. К вечеру, когда наконец достаётся из печи на заваленный выпечкой кухонный стол последняя партия, оба устало валятся на кресла в комнате. Весь небольшой столик рядом оказывается заставлен клюквенными лодочками, маленькими слойками с разными начинками, звёздной помадкой и целым чайником горячего чая. Однако всё это так стремительно убывает, что Киму на мгновение кажется, что они не сдобу полдня пекли, а целый паровоз неделю разгружали. — Спасибо тебе за помощь, — тихо говорит Чонсу, глядя на Гониля со вселенской благодарностью и нежностью в глазах. Он отвечает ему столь же нежным взглядом. — Пожалуйста, — скромно улыбается Гониль, невольно вжавшись ладонью себе в грудь, где кто-то вдруг неосторожно разлил целое тёплое море с россыпью солнечных бликов на игривых волнах. — Я всегда рад помочь, поэтому обращайся, если снова буду нужен. — Обращусь, — хихикает Чонсу, пряча лицо за кружкой с чаем, а затем наливает обоим ещё по одной. Вечер обещает быть долгим и неприлично уютным.

***

— Не подсматривай! — забавно ворчит Чонсу, когда Гониль проходит мимо него буквально на цыпочках в своей же мастерской, и закрывает свободной ладошкой маленькую сферу и фигурку для неё. Оба смеются. Гониль старательно продолжает делать вид непонимания того, что же такое мастерит Чонсу и для кого, пока тот филигранно отыгрывает свою загадочность. — Тебе во что дать упаковать потом? — спрашивает Гониль, обновляя заваренный на двоих чай в фигурных чашках. — Поищу, пока доделываешь. — А коробка какая-нибудь не найдётся? И немного бумаги? — спрашивает Чонсу с очаровательно округлёнными оленьими глазками, словно просит целый дом, а не сущую мелочь. — Для тебя всё найдётся, — отвечает Гониль и уходит из мастерской в лавку. Чонсу же принимается с глуповатой довольной улыбкой заливать наконец готовый глицериновый раствор в свой шар, для которого выпросил у Гу только его и саму сферу. Бесподобную винтажную подставку из металла он откопал в лавке у кого-то из знакомых на ярмарке, а фигурку и вовсе сделал сам, две ночи просидев не над булочками и хлебом, как обычно, а над кусочком глины и красками, несколько раз перемазавшись почти до неузнаваемости. И усилия того стоили: когда переваливает уже далеко за полночь, перед ним наконец красуется маленький, но поистине волшебный снежный шар на посеребрённой подставке с сияющей, цветущей алым огоньком прямо посреди снега пуансеттией внутри и рассыпанными вокруг неё крошечными ягодами клюквы из лучшего лаунвенского бисера. Вне сомнений, это самая красивая вещь, которую когда-либо доводилось делать Чонсу собственными руками. И всё это великолепие он бережно заворачивает в несколько слоёв бумаги и ею же, слегка смятой, заполняет коробку, куда и отправляется затем его чудесный шар. Конечно же, исключительно в самом дальнем от Гониля уголке — и пусть тот даже не пытается хоть что-то разглядеть, Чонсу по-ребячески рьяно оберегает до последнего свою маленькую тайну, хитро улыбаясь. Засиживается у Гониля он снова до самой ночи, но тот, как и всегда, совершенно не против. — А знаешь, есть и кое-что хорошее в этом трескучем морозе, — безмятежно проговаривает Чонсу, глядя в бескрайнее небо, раскинувшееся над двумя запоздало бредущими с ярмарки торговцами. — Что же? — вопрошает Гониль в недолгой стеклянной тишине. От неё и от бесконечной тёмной синевы с холодно сияющими точками обоим вдруг кажется, будто они остаются в эту минуту совершенно одни в целом мире. — Звёзды, — мечтательно тянет Чонсу в ответ, а глаза его так и светятся. — В такую погоду, если нет облаков, особенно ярко сияют звёзды. — Не ярче твоих глаз, когда ты на них смотришь, — вырывается у Гониля вслух, отчего Чонсу тут же на миг жарко становится, несмотря на мороз. Он смущённо опускает голову, рвано выдыхая туманное облачко пара, а затем поднимает взгляд прямо к лихорадочно блестящим глазам Гониля. — Я на многое так смотрю, — тихо-тихо шепчет Чонсу, словно оправдание, но сердце стучит быстрее обычного, зная правду: это самое настоящее признание, пускай и такое скрытое и неуверенное. В глазах Гониля настоящий звездопад начинается, а губы расплываются в радостно-ласковой улыбке. Он смотрит на Чонсу, с которым они так глупо застыли друг напротив друга посреди заснеженной ночной дороги, и никак не может ни отвести взгляд, ни сказать что-то в ответ; кажется, сам мир полностью отверг существование каких бы то ни было звуков. Чонсу в этот момент почти не дышит: в памяти, точно ярчайший всполох сверхновой, загорается тот самый образ, который он увидел в снежном шаре Гониля в их первую встречу — тот самый, где Гу улыбается ему под звёздным небом. Тот самый, что он наблюдает перед собой прямо сейчас. Чонсу отмирает первым и трёт красные от холода и смущения щёки. Гониль бесшумно смеётся, прячась за варежкой. Мир снова крутится и живёт, пока звёзды неровно мерцают сквозь кристально прозрачную зимнюю ночь. До дома Чонсу — рукой подать, и они успевают лишь восхититься яркостью созвездия Ориона и найти в небе его гончих псов, пока их не разлучает позднее время и оказавшийся таким неуместно коротким путь. Однако прежде, чем уйти, Гониль невольно воплощает в жизнь ещё одно собственное пророчество, что привиделось Чонсу в шаре. Он обнимает его на прощание — так крепко и тепло, так заботливо и нежно… Так, словно весь мир для него уместился лишь в одном человеке. Чонсу это чувствует каждой до предела натянувшейся стрункой беспокойного сердца. Всё у него внутри переворачивается с ног на голову — точно вслед за Гонилем, согревающим его макушку сбивчивым тёплым дыханием.

***

— С Рождеством, старина! Чего такой хмурый? Сочельник ведь! — голосит Чонсу, радостным вихрем ворвавшись к Сынмину в лавку. Тот, кутаясь в свой любимый безразмерный свитер, отвечает лишь лёгким призраком улыбки и отрешённым взглядом, но обняться с другом всё-таки подходит. — И тебя с Рождеством, — вздыхает он, всё же улыбнувшись от таких уже родных уютных объятий и привычного тёплого запаха свежей выпечки, который всегда был частью Чонсу. Необыкновенно живой и радостный, тот по-хозяйски засыпает ароматные травы в заварник, заливает их кипятком и разливает по чашкам, пока сам Сынмин наблюдает за ним в стороне, и в лавке словно становится немного светлее и теплее. — Ох, у меня же для тебя подарок, — вспоминает Чонсу, после чего спешит к двери, около которой оставил в снятом наспех пальто заветную коробочку с маленьким собственноручно сотворённым чудом, и бежит обратно буквально вприпрыжку, чтобы составить компанию уже вовсю распивающему чай Сынмину. — У меня тоже, — уже живее и веселее отвечает тот, словно заразившийся праздничной лихорадкой от неприлично счастливого и радостного друга. — Тогда ты первый. Вздохнув с коротким беззвучным смешком, Сынмин отставляет в сторону чашку с чаем и с хитрой улыбкой достаёт из шкафа в углу небольшую раскрашенную коробку, перевязанную золотистой ленточкой. — Ты так воодушевлённо говорил о ней, что… — заговаривает Сынмин, но Чонсу и без этого уже успевает радостно пискнуть. — У меня попросту не осталось других вариантов. Чонсу с нетерпением развязывает ленточку и открывает коробку, и на всю лавку тут же разносится по-птичьи звонкий восторженный крик: под яркой крышкой оказывается изящный томик старых лаунвенских сказок с обложкой из тонкой светлой кожи, сияющим серебристым тиснением и шёлковым ляссе, а на страницах тут и там притаились маленькие красочные иллюстрации. — Сынмин… — дрожащим голосом роняет он, бережно листая страницы книги. — Ты с ума сошёл? Это же такое редкое и страшно дорогое издание! — Ну уж явно не дороже тебя. С Рождеством, Чонсу, — улыбается ему Сынмин, потрепав по светлой макушке со странно завязанным на ленточный бантик хвостиком. — Оставайся и дальше таким же неподвластным жестокости жизни чудом и не забывай, что для этих самых чудес и волшебства всегда найдётся и время, и место. — Спасибо, — отвечает Чонсу, шмыгая носом и уже едва не плача от растроганности. — Тогда и ты об этом не забывай, ладно? С этими словами он протягивает другу и свой подарок, и Сынмин, что греха таить, снова рад тому, что существует Рождество. Он с горящими глазами достаёт притаившийся в коробке снежный шар Чонсу и на секунду замирает, когда слышит его тихий шёпот с одним лишь словом: «Встряхни». Целая кинолента воспоминаний проносится у него в голове, пока сердце разгоняет ритм пульса. Сынмин потерянно смотрит то на Чонсу, то на шар, но в конце концов сдаётся и встряхивает его, с волнением наблюдая, как снег обнимает маленьких лиса и кролика, которые спешат обнять друг друга. И в тот миг, когда среди этих крошечных снежинок вырисовываются призрачные картины пророчества, он вовсе перестаёт дышать. Образ не такой чёткий, слегка просвечивает и словно подёрнут туманом, но Сынмину и такого достаточно, чтобы разглядеть в нём себя и его —сначала вновь играющего на гитаре посреди ярмарки, а затем с тёплой улыбкой учащего играть на ней Сынмина. — Сынмин? Что с тобой? — обеспокоенно вопрошает Чонсу, тормоша внезапно и совершенно беззвучно заплакавшего друга за плечо. — Ты в порядке? — Я… — хрипло отзывается тот, с трудом приходя в себя. — Я видел его… Настаёт очередь Чонсу удивляться. — Хёнджуна? — предполагает он, ошарашенно хлопающий глазками и не ожидавший, что в шаре хоть что-нибудь отобразится. Сынмин кивает. — Это же шар из лавки Гониля, верно? — тихо спрашивает он. — Да. Но это не его шар, — загадочно улыбается Чонсу, на что Сынмин отвечает лишь непонимающим взглядом. — Я сделал его сам, а Гониль мне только немножко помог и любезно предоставил мастерскую со всем необходимым. Сынмин окончательно теряется. Он без сил опускается на колени, вертя в руках сказочно красивый шар, сделанный Кимом специально для него, а внутри всё бешено крутится и переворачивается. — Поверить не могу… — тянет он, поднимая взгляд на Чонсу. — Я снова видел пророчество… Как, Чонсу? Как у тебя вышел такой же волшебный шар? — Если бы ты не сказал, я бы и вовсе не знал об этом, — пожимает плечами Чонсу, который, конечно, не был удивлён волшебством, но был крайне озадачен тем, что оно вышло из-под его ничуть не волшебных ручонок. — Кстати, на ярмарке со вчерашнего вечера снова играет гитара. Эти слова становятся финальным аккордом. Сынмин с широко распахнутыми глазами вскидывает голову кверху, взглядом ища ответы на свои вопросы у Чонсу, но тот уже выбегает из лавки с проворностью самого настоящего кота, улыбнувшись напоследок и оставив за собой почти физически ощутимый след из какого-то невесомого волшебства, витающего в воздухе. Сынмин, замявшись на несколько мгновений, выбегает следом. Он пробегает лавку Чонсу, всю ярмарочную улочку и её центральную площадку с высокой украшенной елью, но Кима так нигде и не находит. Зато самого Сынмина находит размеренная и уже до боли знакомая гитарная мелодия, прерывающаяся от его удивлённо-растерянного взгляда на исполнителя, и улыбка одними глазами, тёмными и спокойными, как ночное небо. Что ж, кажется, и чуду для Сынмина в этой неспокойной жизни находится своё местечко.

***

Вечер сочельника окутывает Лаунвен самой настоящей сказкой: всюду зажигаются праздничные огоньки, в свете которых особенно ярко сияют хлопья падающего снега, а улицы наполняются гуляющими людьми, от души наслаждающимися главным праздником в году. Больше всего их, конечно, уже по традиции становится в центре ярмарки — в самом сердце Рождества этого городка. Народ стекается в радостную толпу, и Чонсу, давно закончивший работу и закрывший лавку, слегка пугливо прячется под одной из пушистых лап наряженной ели с яркой красно-жёлтой звездой, потерянно озираясь в поисках Гониля и блуждая взглядом по беспорядочному потоку людей. Чьи-то тёплые руки накрывают его глаза, появившись из-за спины и не давая опомниться, но Чонсу без малейшего труда узнаёт их и радостно улыбается. — Гониль! — восклицает он, оборачиваясь со звонким смехом, и заключает Гу в цепкие объятия. — Прости, я опоздал, — виновато тянет тот, глядя на большие часы поодаль на башне, возвышающейся над площадью с ярмаркой. Без четверти двенадцать. Громко играет праздничная музыка, а народ радостно галдит в предвкушении заветной минуты, но Чонсу не услышал бы ничего из этого, даже если бы постарался: для него в эту минуту весь мир крутится вокруг одного Гониля. — Перестань, — ворчливо бросает он. — Десять минут — совсем не опоздание. — И всё же. — Тогда принимаю извинения в танцевальной форме, — заявляет Чонсу с хитрым прищуром, и Гониль тут же, обворожительно улыбнувшись, протягивает ему руку, слегка согнувшись в поклоне. — Раз так, то прошу разрешения пригласить вас на несколько головокружительных па под сию сказочную композицию, — декламирует он сладким голосом чуть ниже обычного, и Чонсу, замявшись на несколько мгновений и наскоро уняв дрожь в коленках, кокетливо кладёт в ладонь Гониля свою, кажущуюся по сравнению с его почти по-девичьи миниатюрной. Незамысловатая, но приятная и радостная музыка разносится по всей площади и даже соседним улицам, прокрадывается в ликующие сердца и кружит пары в своём задорном ритме. И Гониля с Чонсу — тоже. Улыбаясь друг другу и звонко смеясь, они плывут вместе с остальными вокруг праздничной ели в резвом подобии вальса, через раз то ошибаясь в шаге, то едва не врезаясь в кого-то. Но всё это мгновенно меркнет на фоне переполняющего душу счастливого трепета и ощущения витающего всюду волшебства — и дело далеко не в даре Гониля или чьей-нибудь настоящей магии. — Что ж, извинения приняты, — с тихим смешком проговаривает Чонсу, часто и глубоко дыша, когда они останавливаются под навесом одной из украшенных цветками омелы лавок поодаль, где меньше людей и больше места. — Безмерно рад слышать, — снова картинно кланяется ему Гониль, на что получает очередной короткий перезвон смущённого смеха и шуточный мягкий удар ладошкой по плечу. — Ты меня с ума сведёшь, — то ли довеском к забавной ситуации, то ли совершенно серьёзно говорит Чонсу чуть стихшим голосом. — Ты меня — уже, так что… — вторит в тон ему Гониль, и меж них в очередной раз проскакивает крошечная неуловимая искорка, запинаясь о вздрогнувшие сердца. Чонсу не отвечает. Только всматривается без конца в эти добрые и — он уже почти окончательно уверен — любящие глаза напротив, в которых отражаются мириады праздничных огоньков и его, Кима, робкая улыбка. Улыбка, стоящая для Гониля всех возможных чудес на свете, потому что волшебнее её ему трудно хоть что-нибудь представить. — Кажется, самое время для моего подарка, — улыбается Гу, когда, мимолётно коснувшись Чонсу, находит его руки вновь замёрзшими, и достаёт из внутреннего кармана пальто небольшой, но довольно пухлый свёрток, перевязанный алой ажурной лентой. Чонсу, весь просияв, сбивчиво благодарит его и разворачивает свой подарок. Им оказываются тёплые пушистые варежки приятного песочного цвета, на внутренней стороне которых светло-розовым оттенком вышиты, словно настоящие, подушечки кошачьей лапки, от одного взгляда на которые он едва не задыхается от восхищения и умиления. — Чтобы твои золотые руки никогда не мёрзли, — шепчет Гониль, заботливо надевая их на уже успевшие порозоветь от холода миниатюрные ладошки Чонсу. — Спасибо, — с рассеянной улыбкой отвечает тот, растроганный до дрожи. — Ты даже с размером так точно угадал… Я которую зиму не могу отыскать себе варежки впору, но твои… — Просто мои руки выучили твои до мельчайших деталей, — признаётся Гониль. — Я сам связал их, подгоняя размер по памяти. Чонсу, уставившись на него по-щенячьи большими и влажными глазками, в это мгновение поклясться готов, что никогда и никто не был к нему столь внимателен и не заставлял его сердце биться так часто, как Гониль — здесь и сейчас. — Мне так неловко, но так тепло и хорошо одновременно, — признаётся Чонсу, жмурясь и пряча лицо в его плече на несколько волнительных мгновений, после чего отстраняется и с улыбкой выуживает из кармана уже свой подарок. — Что ж… Моя очередь. Он, конечно, не так хорош, как твой, но всё же… С этими словами он протягивает Гонилю маленькую, но доверху набитую сливочной звёздной помадкой коробку. Гу и этому уже страшно рад, но стоит только ему увидеть притаившийся в сладостях снежный шар, как он и вовсе с ума сходит от восторга. — Поразительно, господи, — выдыхает он, бережно крутя в руках сиё сокровище и рассматривая каждую деталь. — Это же оно, правда? Тот самый, Чонсу? Тот шар, что ты делал сам и так старательно от меня прятал? — Ну, в общем, да, — признаётся Чонсу с заалевшими от румянца щеками, а Гониль и определиться никак не может, куда смотреть: на его очарование или на сказочную красоту под стеклом. Параллельно он разливается самой настоящей рекой комплиментов, продолжая бессовестно смущать Чонсу, пока не решает наконец встряхнуть его шар и взглянуть на завораживающий снегопад внутри. Внезапно он смолкает на полуслове, замирая и вглядываясь в снег, словно зачарованный, где видит… Чонсу. Яркого, живого, звонко смеющегося и обнимающего его, Гониля, крепко и тепло. — Чонсу… — шокированно шепчет он, по крупицам возвращая себе способность связно говорить. — Ты… Только что подарил мне то самое чудо, знаешь? Чонсу широко распахивает глаза. Он и не надеялся (ну, разве что где-то в глубине души совсем чуть-чуть) на то, что снова случайно сотворит маленькое волшебство порывом своих чувств, но их, таких сильных и искренних — и куда больших, чем к его драгоценному другу Сынмину — оказывается более, чем достаточно. — И что же ты увидел? — догадываясь, спрашивает он у Гониля загадочным тоном. — Тебя, — признаётся тот, так и светясь от всего происходящего и самым краешком души всё ещё до конца в это всё не веря. — И нас. — Надо же, — тщетно пытается сдержать улыбку Чонсу — та самовольно появляется на его лице и доводит аж до лёгкой боли в скулах. — Я в нашу первую встречу увидел в твоём шаре то же самое. И всё, что я видел, уже успело в точности сбыться. — В точности сбыться?! — удивлённо восклицает Гониль, но тоже не может не улыбаться. — Одна часть — да, — шепчет Чонсу едва слышно, прижимаясь к его лбу своим и взглядом говоря обо всём том, о чём так неловко говорить словами. — А другая сбывается прямо сейчас. Собрав из последних сил всю свою уверенность в одну ослепительную вспышку, он не оставляет шансов ни расстоянию между ними, ни смущению, ни призрачным ядовитым сомнениям — и мягко, почти до одури нежно целует Гониля, заставляя его ощутить оглушительный стук взвившегося безумной птицей сердца вместо груди где-то в горле. Он отвечает ему, отчаянно страшась спугнуть эту хрупкую нежность, но она, вопреки своей робости и боязливости, лишь окутывает согревающей волной и наполняет собой от взволнованных глубин за рёбрами до самых кончиков пальцев. — Стало быть, и моё пророчество непременно сбудется, — улыбается Гониль, отстранившись и глядя на разрумянившегося всем лицом Чонсу. Тот кивает в ответ с тихим хихиканьем, на секунду вздрагивая от хлопка фейерверка над площадью: занятые чувствами и друг другом, они совершенно забывают про Рождество, только что наконец наступившее во всём Лаунвене. И, вероятно, если бы не шумное празднество вокруг, то ещё не скоро бы про него вспомнили. — С Рождеством, Чонсу, — мурлычет Гониль, ласково потрёпывая светлые волосы с тут же узнанным бантиком из ленточки на макушке, от которого на душе ещё светлее становится. — С Рождеством, Гониль, — бормочет в ответ Чонсу, юркнув ему под руку и устроившись в его уютных объятиях. Ведь так и Рождество, и любовь встречать куда теплее и удобнее.