Хлеб

      Где-то в глубине центрального рынка, в тихом убежище каменной ниши скромно пряталась небольшая телега — под полосатым навесом, потесняя свой товар, скучала худенькая, субтильная дочка торгаша. В отличие от своего отца, она не обладала каким-то особенным обаянием, напротив, каждое движение девушки выглядело как одолжение. Едва не засыпая на ходу, она открывала холщовые мешки один за другим, чтобы Луканис мог ознакомиться с содержимым.       Ассортимент, без сомнения, был действительно, хорош. Кофейные зерна со всех частей света: чёрные, жёлтые, оранжевые, с красноватым отливом, зеленоватые. Легкая обжарка, средняя, натуральная обработка, мытая... По очереди Луканис подцеплял маленькие темные плоды медной ложечкой, растирал между пальцами, вдыхал аромат, пытаясь найти подходящий сорт.       Кисло, горько, пыльно — чуть-чуть ближе, теплее, может, попробовать красное? «Позёр» читалось на скучающем лице девчонки.       — Муки выбора?       Глаза цвета ночи, мелкие мушки вышивки на вуали, прикрывающей лицо — всё в облике Нэв рифмовалось с ритмом кофейных зёрнышек. Неслышимая, удивительно незаметная, она подобралась сзади. Стройное, как у молодой ивы,тело изогнулось над прилавком.       — Нет, я уже определился, — Луканис кивнул на мешок с орехово-золотистыми зернами, отчего девчонка-торгашка, заметно оживившись, начала наполнять холщовый мешочек до указанной меры, — Достаточно, молоть не надо.       — Какой на этот раз? — глаза Нэв сверкнули незнакомым огнём, после чего скрылись под полой этой странной шляпки — чаще и чаще Луканису казалось, что это какая-то игра, некое таинство, в которое, он вовлекался, во многом, по собственной воле. Вопрос был нелепым, может быть, поверхностным: такие обычно задают, чтобы заполнить пустоту, подтолкнуть к чему-то ещё, — Тот, который ты варил дня три назад, был весьма неплох…       — Красные ягоды, мёд, кардамон.       Он намеренно упустил название сорта, предоставив госпоже детективу лишь акцентные ноты, надеясь, что она угадает. Нэв, в ответ лишь покачала головой, выражая сомнение или смущение, тонкие смуглые пальцы смахнули невидимую пылинку с плеча.       Луканис на секунду обернулся назад, точно услышав что-то, хотя его острый слух не выхватывал ничего противоестественного в гудении рынка. В эту игру могли играть двое. Нэв повернулась вслед за ним, из-за чего её глаза лишились убежища шляпки. Их взгляды на мгновение нашли друг друга.       «Я бы хотела узнать тебя ближе» подсказали слегка смеженные веки.       — Не сходится... — Нэв, без сомнений, была бы худшим противником в картах или шахматах: пользуясь какой-то неуловимой, мягкой силой, она всегда умела склонить любой разговор в то русло, которое нужно было только ей одной, — Это не совсем то, что я вижу…       — Что ты имеешь в виду? — Луканис подошел ближе, чтобы пропустить крестьянина, ведущего на поводу упитанного осла. Это мгновение снова подарило ему беглый, испытующий взгляд и терпкий запах кожи.       — Красные ягоды, мёд, — повторила она, слегка растягивая слова, — Тебе это не подходит... Я имею в виду... Ассоциативно.       Острые плечи незаметно дрогнули, подобно птичьим крылья, готовящимся к полету. Поджатые губы Нэв продемонстрировали то, что она, как будто бы, сказала больше, чем хотела. Что это было? Очередной виток этой игры, неуместная фраза или...?       Луканис не успел открыть рта — легкий взмах руки передал немое послание: «Подожди минутку». Несмотря на свои белые одеяния, Нэв ненадолго скользнула в мрак посудной лавки, растворившись в нём, словно капля в озерной глади, после чего вернулась обратно — от глаз мужчины не укрылась тонкая трубка записки, утонувшая в рукаве. Сколько еще секретов хранила эта женщина?       — Та, первая чашка, выглядела как часть образа, понимаешь? Когда ты приходишь в гости к аристократке, то ожидаешь горячего вина, у ростовщика — перцовой настойки…       — А от Ворона — яда?       — Мне стоит опасаться твоей компании? — Нэв вела диалог бескомпромиссно, превращая его в веревку натянутую над пропастью — ах как приятно было дергать за этот импровизированный «мост», — Я говорила про кофе. Горький, перченый.       «Не сладкий, не медовый, не ягодный»       Луканис ухмыльнулся — при всем своем уме, при своей эрудированности, Нэв чертовски плохо разбиралась в кофе. Люди, подобные ей, как правило, не умели отличать ноты и в букетах вина, не чувствуя всей полноты картины. Судя по интонации, она ожидала от Луканиса, как минимум, компота — как приятно будет её разочаровать!       — Чего тогда стоит ожидать от детектива? — несколькими легкими шагами Луканис сравнялся с Нэв. Всем своим видом он старался продемонстрировать равнодушие: рыбак не должен показать морю своего азарта.       — Лучше скажи сам, — Нэв заглотила крючок легко, будто бы она была рыбой, — Какой напиток ты ожидаешь распробовать в моём кабинете? ***       Когда кухня опустела, Луканис наконец-то добрался до камина. Слева от него, в глиняном горшке медленно набирала силу опара — на третьи сутки она приобрела нужную консистенцию, влажную, студенистую. Теперь можно было приступать к работе.       Немного сахара, масла, смесь тонкой и грубой муки — какая-то часть закваски. Ни в коем случае не использовать соль, по крайней мере на этом этапе.       Погрузившись в глубокую, словно кадка, тарелку, практически по локоть, Луканис быстро и грубо смял тесто в один большой комок. Его лицо, освещенное лишь слабым дыханием камина, было необычайно серьёзно — полутьма заострила и без того птичий нос, подчеркнула мешки под глазами. Ни одного лишнего движения, но ни капли ласки — так орудует изголодавшийся насильник.       Теперь можно и отдохнуть, но ровно столько, сколько отведут маленькие песочные часы. Перевернув их с ног на голову, Луканис устало отступил к одному из кресел, не утруждая себя мытьем рук — совсем скоро нужно было возвращаться к влажному комку, сминать его, помогая укреплению клейковины.       «Глупо сравнивать людей с напитками» думал он про себя. «Глупо судить по запахам. Богачи пахнут цветами, бедняки — кровью. Всё это мимолетно.»       Не успев додумать последнюю мысль, Луканис на секунду провалился в забытье, уронив голову на грудь. Уже вторые сутки он бодрствовал, избегая узкой, неудобной кровати. Маленькие диваны изгоняли мужчину сами — бархатные подушки и оголовья излишне размягчали тело, вводили его в состояние болезненности, изнеженности. Оставались лишь стулья и кресла — последний оплот борьбы со сном.       Вздрогнув, Луканис поднял голову, и невидящим взглядом нашарил тонкий столбик песочных часов. Пора.       «Никто не говорит: из какого винограда ты выдавлен? Если хочешь узнать человека, подумай, из какого теста он слеплен». Человеческая натура открывалась перед Луканисом именно в таком качестве — как отношение и пропорция, как вес отдельных ингредиентов.       Беллару он видел в качестве заварного теста — легкого и воздушного, но пустотелого, нуждающегося в особой начинке. Некроманта Эммриха — в качестве песочного: капризного и рассыпчатого, недолговечного. Тааш представлялась в качестве пресной питы, тонкой лепешки, которая надувалась пузырем при соприкосновении с горячей поверхностью. Даврин был легким и наливным, готовым принять любую форму, какую попросят. Хардинг навевала ассоциации с пышной, дрожжевой сдобой.       Нэв... К Нэв его алчущий разум метнулся лишь после того, как тесто было примято в очередной раз. Доверив часам ещё один цикл, Луканис начал мерить кухню шагами.       Госпожу детектива он бы сравнил со слоёным тестом — сложным в изготовлении, не терпящим своеволия и торопливости. В умелых руках оно превращалось в произведение искусства: в тонкий хрустящий рогалик или пронизанный густым, молочным кремом карамельный пирог.       Снова к столу, к своему посту. Тесто, едва набухнув, тут же сникло, как обманутое обещание. Луканис приласкал серый бок горячей рукой и укрыл льняным полотенцем. Впереди его ждало еще шесть циклов. Хороший, правильный хлеб не требовал знания особых технологий, но доверялся лишь терпеливым, тем, кто был готов раз от раза возвращаться к растущему кому и обминать его, стимулируя рост.       Оставалась лишь Рук. Она, несомненно, была самой непритязательной, самой скромной и простой — как каравай свежего хлеба. Тонкая, хрустящая корка, пористое, хлопковое нутро.       В следующий раз Луканис добрался до стола не открывая глаз. Будто бы подчиненные невидимому кукловоду, его руки сами нашли нужную чашу и выбросив ком на припыленный мукой стол, начали месить тесто. По мере обмена оно переставало липнуть к рукам, становилось мягким и бархатным на ощупь.       В полусне, в полуяви, Меркар явилась Луканису как живая — улыбчивая, ласковая, она кокетливо смотрела вбок из-под опущенных ресниц. Вопреки обыкновению, она была одета в одну лишь рубаху, глубокий вырез которой приоткрывал томную ложбинку. Горячие, бархатные груди, до этого стянутые крепким корсетом доспеха, свободно лежали в руках Луканиса — подобно большому коту он сминал их легкими прикосновениями.       Не то смущаясь, не то заигрывая, девушка избегала его взгляда — но приоткрытые губы говорили об обратном, о страсти, таящейся в глубине её естества. Не стесняясь и не таясь своих желаний, Луканис потянулся вперед, стремясь украсть поцелуй — но лишь ударился лбом о низко подвешенную полку. Глухо, обиженно загрохотали потревоженные горшки. Сон исчез, вместе с ним и ласковая Минерва. Воспоминанием о её незримом присутствии осталось лишь обмятое тесто, складка которого напомнила мужчине о глубоком декольте.       В кухне ощутимо не хватало воздуха. С торопливостью узника Луканис поспешил к двери и толкнул её плечом, запуская прохладный ночной ветерок внутрь. Прогорающий камин испуганно зашипел: его владения теперь попирал бледно-голубой лунный свет. Не спать. Нельзя. Можно, но как только закончишь с хлебом. Ни минутой ранее. Дверной косяк подарил Луканису недостающий покой — колени смягчились, он вновь провалился в сон.       Ему снилась Минерва. В этот раз мужчина обнимал её сзади, обвившись вокруг стройного тела как дикий виноград. Одной рукой он взвешивал тяжелые крепкие груди, пропуская набухшие соски сквозь пальцы, а второй — ласкал низ живота, дразня, обещая, предлагая. Впившись зубами в ухо, Луканис говорил какие-то нежности, какие-то гадости, умолял избавиться от тонкого, шелкового белья.       — О великая Андрасте, — громко выдохнув, он вынырнул из сна. В беспамятстве, в окружении грез он в очередной раз добрался до стола и не забывая о своем долге, вновь замешивал тесто. Несмотря на все усилия, ком все равно надувался, набирал силу, готовясь превратиться в хлеб. Луканис отступил от него, будто от прокаженного — сколько ещё ночной демон будет мучить его? Что это за глупая шутка, что за странное влечение? Почему именно Рук?       Мягкая, нежная, чарующая — дни напролет она часто приковывала к себе ищущий взгляд Луканиса. Минерва была славной, легкой на подъем, смешливой, открытой к этому миру. Рядом с ней было приятно, было хорошо, и ужасно одновременно — вся её красота и нежность казалась чем-то временным, недолговечным, словно тепло летних сумерек. Казалось, что вот-вот Рук мигнет и исчезнет, растворится как короткий сон или мираж — упадёт в крепкие руки Даврина, готовые предложить весь мир прямо здесь и сейчас.       Луканис думал о ней, как о несбыточном чуде, о чем-то предрешенном, а потому горевал заранее, отталкивал от себя, представляя, будто бы они могут быть вместе лишь в другом мире при других обстоятельствах. Но этой ночью они могли сблизиться, хотя бы в полуночных грезах.       В следующий раз Минерва пришла полностью обнаженная. Подтолкнув Луканиса к хрупкому, бархатному дивану, она взобралась сверху. Пухлый сладкий сосок ткнулся в заросшую, небритую щеку — мужчина с радостью поймал его ртом. Сухие мозолистые ладони подхватили круглый, похожий на лунный лик, задок. Очерчивая безупречный диаметр, Луканис подтягивал Рук ближе и медленно отпускал назад, позволяя женщине скользить по его паху вверх-вниз. Даже через штаны он ощущал влагу и тепло её промежности и отзывался ему навстречу стократно.       «Будь моей, будь моей, дождись меня, стань со мной одним целым».       Минерва молчала, улыбаясь, но говорило её тело: обещало всё и сразу, здесь и сейчас.       — Дорогой друг, вы в порядке?       Неумолимое утро вошло в свои права, встав на горло ночи. Луканис открыл глаза и слепо начал озираться по сторонам. Он по-прежнему находился на кухне; бренное тело мужчины распласталось на маленьком диване, будто мертвая бабочка. Несмотря на сон, Луканис, подобно беспокойной матери, намертво вцепился в «люльку»-миску, в которой тихо зрело хлебное тесто.       Эммрих, похожий на огромного богомола, участливо склонился над диваном. На сухом лице скользила улыбка.       — Как серьезно вы подходите к своему долгу... Это заслуживает уважения.       Нахохлившись, словно мокрый воробей, Луканис раздраженно взглянул на Эммриха. Доброта некроманта была последним, чего он жаждал здесь и сейчас. На третьем месте стояла ледяная ванная, на втором — чарка разбавленного вина и кусок вяленой говядины, а на первом...       Та, что была на первом месте, стояла, оперевшись на лестничные перила. Слегка свесившись вниз, она внимательно наблюдала за тем, как Даврин что-то кипятит на плите. Оттуда, снизу, злорадно думал про себя Луканис, страж не мог видеть того идеального переплетения форм женского тела, которое возникает только в момент, когда Рук выгибается в пояснице. Будто почувствовав его взгляд, Минерва повернула голову и улыбнулась, будто обещая.       Нежная, легкая, она была сделана из простого теста, в основе которого лежало терпение.       «Я подожду тебя, просыпайся» сказали её улыбчивые, ореховые глаза.