~ Не вижу, не слышу, не чувствую боли ~

Он сидит перед зеркалом, осторожно накладывая штрих за штрихом. Светлые волосы, которых больше не касаются ножницы, сильно отрасли за год под воздействием чужих, лечащих Нен-техник. Они золотым покровом ниспадают вниз по узким плечам, вдоль линии прямой спины. Почти балетная выправка. После нескольких операций талия стала тонкой, как у девушки — с этим ничего не поделаешь. Нижние ребра, раскрошенные в порошок, пришлось вычищать и удалять особо крупные осколки, а следующая за ними пара ребер заживала еще очень долго. До сих пор заживает. И до сих пор приходится носить корректирующий корсет, ведь пока аура продолжает лечить тело — любое неловкое движение может отозваться острой болью. А боль теперь навсегда с ним. В раздробленных ногах, в вывернутых запястьях и в рассыпавшихся на осколки пальцах. Как в старой сказке о русалочке, прочтенной им однажды. Он не помнил, ни «где» это было, ни «когда». Просто знание жило в нем — вот и все. Каждый шаг — боль. И не вскрикнуть. Вот беда. Хочешь? Да-да-да. Он хотел. Хотел снова стремиться вперед и вверх, хотел жить, а не быть прикованным к постели инвалидом, почти овощем, достойным лишь жалости. Меж неподвижным покоем и болезненным движением — выбрал второе. А воспоминания, словно плавающие в молочном тумане, как движимые ветром обрывки паутины… не самая большая цена за один лишь факт наличия будущего. Его Мастер говорит, что те воспоминания больше не вернуть. Хирургические манипуляции с мозгом навсегда повредили и изменили восприятие, превращая боль из чудовищного огня в клубнично-вишневую тягучую сладость, заодно вытравливая следы прошлого. Легкие касания кисти к лицу приятны. Сначала слой консилера, затем тональный крем, потом пудра и немного румян. Штрихи темного и светлого, наложенные уверенной и больше не дрожащей рукой. Когда-то это началось как тренировка и психологический урок. Первое — чтобы заставить взять свои, — собранные заново, — пальцы, под идеальный контроль. Второе… чтобы навсегда избавиться от моральных стопоров и общественных стереотипов. Мужчина тоже может выглядеть красиво. Порой красивее любой женщины, как говорит Мастер. Навязанные стадом баранов правила, позволяющие сосуществовать такому огромному количеству разумных существ вместе — да, для серой массы они хороши. Но индивидуальности… их стереотипы лишь давят и уничтожают. А он больше не тот мальчишка, который взрывался от любого сравнения со слабым полом, из-за привитого себе чужого мнения, из-за установок, заложенных в голову социумом. Теперь он наоборот подчеркивает тонкие, плавные и изящные обводы черт, доводит их до идеала, заставляет оглядываться на улицах и мужчин, и женщин. Просто потому что может. Потому, что хочет быть самим собой. Свободным. Живым. Ярким. Дышащим полной грудью, даже если его легкие, покрытые шрамами и рубцами, все еще не согласны с этим. От красивой одежды и макияжа, от украшений на теле, он не станет менее сильным, менее цепким, менее умным. Просто будет самим собой — тем, от кого отказывался когда-то. Дорога этого отрицания привела лишь к трагедии… тем не менее, став точкой отсчета нового дня. Это случилось чуть больше года назад. Он сдал экзамен на звание Хантера — данный факт в памяти остался. Остальное — мешанина лиц и обрывков фраз, всполохи касаний в темноте, привкус на языке и аромат в легких — вот и все. Что-то заставляло его в то время чувствовать безысходную тоску и боль. Взрываться от любого раздражителя, срываться и показывать себя отнюдь не с лучшей стороны. Дверь комнаты, находящаяся за спиной, открывается бесшумно — и точно также не слышны чужие шаги. Не сиди он перед зеркальным трюмо, то не догадался бы о чужом присутствии никогда — «Ин» вошедшего, прячет любое ощущение ауры, а шаги прирожденного убийцы и подавно нельзя различить. Мужчина проходит внутрь спокойно, не скрываясь — его отточенные движения только привычка, не угроза. Он встает ровно за чужими плечами, длинные пальцы скользят по блестящей глади волос, и, подхватив прядь, Мастер прикасается к ней губами, заставляя вспыхнуть пятна алого на щеках юноши перед собой. В этом жесте нет намека на интимную близость, но собственничество и восхищение, которыми он пронизан, не перестают вводить в ступор и заставлять замирать от ощущения подрагивающих крылышками бабочек внутри. — Весь этот год ты вел себя донельзя хорошо, — ровный, текучий голос приносит прохладу, свежесть морозного воздуха после палящего зноя. — Теперь у меня небольшой подарок для тебя, — чужие, бледные, бесцветные и узкие губы растягиваются в легком подобии улыбки. — То прошлое, которое ты почти не помнишь, мое прекрасное творение. Прошлое, которое я запретил тебе выяснять, — пальцы Мастера ложатся на светлую голую кожу чужих плеч — невероятно мягкие руки палача, касаются бархатной теплой гладкости. Мужчина ощущает волнение в том, кого считает своим созданием, яркую вспышку, что разожжет, возможно, пожар в будущем. — Этой ночью тебе придется навсегда покинуть мой дом, — слова падают ртутными каплями вниз, такие же тяжелые и текучие. — Но, перед тем как идти в будущее, я хочу, чтобы ты узнал то, чего сам никогда не вспомнишь. Мой прощальный подарок, — касание к шее неуловимо-быстрое, ласкающе-скользящее. — Приму его с радостью, — улыбка в зеркале не дрожит, хоть и горчит, омраченная расставанием. Все давно решено, их пути расходятся. Пора встать на крыло, взлететь вверх вольной птицей и найти собственное место в этом мире. Или он разочарует Мастера, став всего лишь красивой глупой куклой, а не шедевром, которым можно гордиться. — Я в этом не сомневался, Курапика, — мужчина отстраняется и выходит, ожидая, когда юноша закончит все сборы. Отголоски имени, произнесенные чужим холодным голосом, отражаются от стен и превращают зеркало в озерную гладь. Курапика Курута смотрит в нее, но видит не нынешнего себя, а те обрывки, что сохранились внутри собственного «я» относительно целыми еще. События прошлого года — накануне, во время и после встречи с Мастером. Он направлялся куда-то… кажется в некий храм. Зачем и для чего уже совершенно не важно. Путь пролегал через крупный город на востоке континента. Люди здесь постоянно находились в движении, кишели, как муравьи, толкаясь, злясь друг на друга, скандаля и, словно забыв, что такое улыбка. Курапику несло этим течением, не давая выбраться, не позволяя отправиться в нужном направлении, он не мог ни сесть в вагон метро, ни найти необходимый автобус. Его пихали, отталкивали, пытались вывести на конфликт. В итоге подросток решил обойти беспокойный центр через окраины. Однако это оказалось в корне неверным решением. Взвинченный, раздосадованный и даже пару раз облапанный, он изрядно нагрубил местной шпане, когда те пытались привлечь внимание «красивой девушки». Естественно, подобный отпор им совсем не понравился. Курапику зажали в тупиковый переулок. Не менее десятка человек, но всех их он уложил лицом в землю — на это мастерства и сил у Курута хватило. А вот потом, к месту действия подошли совсем другие представители группировки — рангом повыше. Тогда, Курапика еще не знал, что такое Нэн. И естественно, как обычный человек, попав под влияние направленной негативной волны ауры, ощутил, словно с него сдирают заживо кожу. Хацу способно нанести вполне физические увечья разумному, не умеющему от него защищаться. Нечто подобное блондину довелось ощутить на последнем экзамене, но даже если замучить его насмерть, Курапика не вспомнил бы с кем именно связано это знание. Удар чужих способностей выбил из него все дыхание, поставил на колени, заставляя глаза зло алеть за темными линзами. На ладонь, которой парень уперся в землю, пытаясь не упасть под таким чудовищным давлением, наступила нога в тяжелом ботинке. Он ощутил, нет, даже услышал хруст, через шум в ушах. Хруст с которым тонкие косточки ломались на куски. Сначала одна рука, затем другая. Удар под ребра, отправил мальчишку в полет к другой стене, а соприкосновение с ней вызвало вспышку боли в спине, после которой он с ужасом понял, что не ощущает собственных ног. Им хватило часа, чтобы превратить здорового подростка в окровавленный кусок плоти. Единственное, что мог Курута — молчать. Они тщетно пытались вырвать из него хотя бы один крик при помощи животной жестокости. Курапика предпочел бы откусить собственный язык, но сдаваться окончательно не собирался. Эта мысль билась в обожженном болью мозгу, не смотря на тошноту и головокружение. Сотрясение мозга, множественные переломы, отбитые внутренние органы, кровотечения. С таким не живут. Однако он чудом удерживал себя в сознании, уже даже не известно для чего — ждать помощи явно не стоило. Члены группировки, тем времени, окончательно вошли в раж, туда же подтянулась остальная банда и, через заливающую глаза кровь, блондин видел оскаленные, голодные до зрелища рожи, потерявшие всякие признаки человечности. В ушах бился собственный лихорадочный пульс, шум толпы кусал разозленной пчелой в затылок. Но этот шум оказался разрезан на куски чужими криками. Тела падали подкошенными марионетками, с улыбками от уха до уха, расползающимися по горлу. Асфальт омыло волной крови. Чужой алый цвет смешивался с алым самого Курута. А через несколько минут вокруг были только мертвые тела и высокий худощавый мужчина, небрежно вытирающий платком длинные сухие пальцы с аккуратным маникюром. — Я ведь просил не шуметь под окнами моей мастерской, — проронил холодно в окружающее пространство. В тот момент Курапика подумал, что бредит — или зрение окончательно предавало его, или просто кровь парила на холоде, но вокруг чужой фигуры виднелся струящийся дымный силуэт. Убийца медленно перевел взгляд на лежащего в круге мертвецов блондина. Никакого сострадания в ледяных голубых глазах — только легкий интерес. Он прошел по лужам крови, не жалея дорогих сапог, пока не оказался прямо над чужой жертвой. — Как бездарно, — протянул задумчиво и присел на корточки, прикасаясь кончиками пальцев к немногим, оставшимся чистыми и сверкающими, золотом прядям. — Такой материал, так безобразно испорчен, — качнул головой незнакомец. Курапика мог лишь следить за его движениями из-под неподъемно-тяжелых век. Где-то в отдалении, наконец, раздался вой сирен полиции и скорой. Видимо, море крови, выплеснувшееся на улицу, заставило местных шевелиться. Мужчина даже не отреагировал на это, не дернулся и не обернулся. Он смотрел в чужие глаза, на тонкие обводы лица, испорченного человеческой жестокостью. — Можешь радоваться, — наконец произнес. — Тебя спасут, — усмехнулся легко и без всякого сочувствия. — Вот только… захочешь ли ты жить «таким»? — он встал, собираясь уйти, и на эти его слова Курапика ощутил, как внутри вспыхивают огоньки отчаяния, перемешанные со злостью. Он должен продолжать жить. Для чего именно, мозг уже не помнил. Но, без сомнения, утраченное воспоминание являлось чем-то нужным, важным, раз он так цеплялся за него все это время. Отзываясь на спутанные яростные мысли, глаза под линзами в последний раз вспыхнули алым. Краснота залила собой все — небо, солнце, чужие очертания. Он плыл в сей крови, захлебываясь ею. Багровое сияние оказалось так сильно̀, что пробилось даже за края линз, залило собой зрачок и белок. — Как интересно... — прошептал мужчина, снова наклоняясь и парой быстрых, отточено-резких движений вынимая кусочки пластика из глазниц парня, обнажая перед миром глаза клана Курута. Завораживающие переливы золотых искр в багряном море гипнотизировали. Оставалось лишь цокнуть языком от досады, что испорчен не просто хороший материал, а нечто действительно уникальное. — Скажи мне…. — чужие пальцы сомкнулись на подборке блондина, — …ты хочешь существовать дальше инвалидом, не способных позаботиться о себе самостоятельно, или все же желаешь двигаться вперед? — вкрадчивые нотки врезались в нутро не менее остро, чем осколки собственных ребер. — В первом варианте — боль уйдет со временем. Во втором — будет сопровождать каждый последующий миг твоей жизни. Но выбирать только тебе. Мне нравится такое умение терпеть, такая жажда жизни. Возможно, ты не сломаешься, как остальные мои творения. Заключим сделку? — мужчина отпустил лицо Курапики, ожидая ответа. У них оставалось несколько минут, может даже меньше до приезда представителей власти, попадаться на глаза которым он был совершенно не в настроении. К сожалению, говорить блондин уже не мог. Лишь судорожно кивнул, даже просто дернул головой утвердительно, невзирая на обжигающие цветы огня, распускающиеся в позвонках. После этого его тело будто поместили в теплую оболочку, почти в жидкость, и внутренние повреждения застыли во времени, зафиксировались. Курапика не помнил, как его несли, но, когда разбитый затылок коснулся холодной поверхности операционного стола, снова пришел в болезненное состояние бодрствования, ни смотря на до тошноты кружащуюся комнату. Острые ножницы срезали одежду с тела, обнажая Курапику во всей его неприглядной красе — распухшего и искалеченного. С головы сбрили волосы, открывая кожу, добираясь до повреждений. Мальчишку обмыли, устраняя любую грязь. — Настоящий вызов искусству, — протянул чужой голос. — Даже будучи идеальным материалом — вы все сходите с ума и теряете желание жить. Посмотрим, насколько сильна твоя воля. Он начал с головы, восстанавливая череп, складывая осколок за осколком. Стягивая их тем, что называлось Нен-техникой, как позже узнал Курапика. Заставляя раны и переломы заживать с невероятной быстротой. Парню казалось, что потоки боли заливают его, втекают в тело раскаленным свинцом, и никуда не деться из тисков чужих пальцев. Мужчина не озадачивался наркозом — он поступил иначе, вставляя в голову своего подопытного тонкие золотые стержни, с ужасающим мастерством деформируя участки мозга и перекраивая чужую нервную систему. До тех самых пор, пока боль не превратилась в нечто восхитительно острое, обволакивающее, даже желанное... до определенного предела. И лишь после этого, незнакомец приступил, наконец, к изменению тела Курута — вычищая костяное крошево, складывая крупные осколки, сшивая кожу, возвращая целостность внутренним органам. Под конец, Курапика все же отключился - когда даже его новая чувствительность оказалась на грани сумасшествия. Приходил в себя рывками и урывками, от раза к разу, в комнате полной запаха антисептика, перетянутый повязками, словно куколка шелкопряда, подключенный к аппаратам жизнеобеспечения. Но, постепенно, период бодрствования увеличивался — от пары минут в самом начале, к часам бодрствования, наполненным бессмысленным разглядыванием трещин на потолке. — Смотрю тебе намного лучше, — мужчина скользящим шагом зашел в его, лишенную окон, комнату. Курапика растерянно моргнул, тело ощущалось сплошным сгустком горячей боли, которая параллельно вызывала странные ощущения. Разве может она, - боль, - быть приятна, оставаясь одновременно самой собой? Сейчас парень сказал бы точно: «да» — вполне может. — Кто вы? — собственный голос звучал глухо, Курапика не мог повысить тона — горло просто не позволяло этого, голосовые связки тоже оказались повреждены и сшиты заново. — Можешь называть меня Мастером, — иронично прозвучало в ответ. Гость устроился на краю постели, внимательно смотря на показания приборов, а затем перевел взгляд на парня. — Скоро будет второй этап твоего преображения. Как только кости обретут достаточную целостность, — ладонь с длинными сухими пальцами провела по чужой голове, касаясь удивительно быстро отросших волос. — Что-нибудь беспокоит? — прозвучало с исследовательским интересом. Курапика был одним из немногих, кто пережил настолько сильные боли, даже с измененным восприятием. — Да... — голубые глаза смотрели немного расфокусировано, беседа и концентрация внимания изрядно утомляли, заставляя вновь соскальзывать в сонное забытье, полное багрового цвета и сладкого аромата лекарств на губах, отчего-то имеющего вишневый привкус. — ... я не помню. Почти ничего не помню, — выдохнул Курапика. Подобное должно было бы вызывать отчаяние, желание вернуть утраченное… но не вызывало. — А свое имя ты помнишь? — тонкие бледные губы изогнулись в легкой усмешке. — Курапика. Курапика Курута, — произнес блондин раньше, чем даже подумал об этом. — Ну, вот и хорошо. Имя — самое главное. Прошлое же… не великая ценность за возможность жить дальше, — качнул головой Мастер. Он знал, что часть чужой памяти сотрется, но такое большое количество… это оказалось занимательно. И, возможно, так действительно окажется лучше для его планов. Вторую стадию операций переживало еще меньше подопытных, чем первую. Если мальчишка справится — станет его вторым учеником за последние сто лет. Курапика же, тем временем, снова провалился в сон, даже через него ощущая, как чужая невидимая и непонятная сила пронизывает тело, скрепляя и восстанавливая кости, ускоряя процессы метаболизма в десятки раз. Позже, когда он смог находиться в сознании несоизмеримо дольше, тот, кто назвался Мастером, провел еще одну операцию. Вначале нанес рисунок на плоть, тонким скальпелем выкладывая причудливые узоры, а затем углубил их и заполнил сплавом раскаленного золота, который, даже застыв, оставался гибким и подвижным, почти не отличимым от собственной кожи. На этом фоне боль от избиения в том тупике показалась цветочками. Парень ломал только-только отросшие ногти, раздирал в кровь пальцы, выворачиваясь в кожаных креплениях. Но, под пристальным, внимательным взглядом не посмел издать ни одного крика, лишь изредка судорожно выдыхая. Отчего-то, одобрение мужчины казалось невероятно важным. Он больше не имел прошлого, но совершенно точно не желал терять будущее, которое теперь было в руках этого человека и рядом с ним. Чужой голос проникал на самое дно сознания, опускался на такие глубины, куда никому ранее не имелось доступа. Курапика сам не понял, как его Сёко оказались открыты, и жизненная энергия начала стремительно улетучиваться, оставляя тело холодным, пустым, мертвым. Мастер говорил, что нужно делать, как защититься от смерти. Большая часть тех, кого мужчина использовал в качестве материала, умирали именно от этого. Небывалый уровень боли и соприкосновение с чужим мощным Нен заставляло тело раскрываться, молниеносно теряя жизненное тепло. Но Курапика справился. Его аура легла вокруг кожи плотным пульсирующим покровом, и мужчина держал парня в сознании столько, сколько потребовалось, чтобы он запомнил это ощущение, сроднился с ним. С тех самых пор, минул год. Год обучения, год реабилитации. Курапике было запрещено пытаться узнать больше о себе «прошлом». Мужчина хотел сначала создать новую, стойкую и уверенную личность, лишенную цепей, тянущих ее назад. Парень расцветал под умелыми прикосновениями , превращаясь из испорченного материала в нечто прекрасное, в чудеснейшее из произведений искусства. Не первое конечно, но поистине редкое. Как Курута узнал — мужчина довольно часто практиковал подобные эксперименты, за что находится почти на верхушке рейтинга самых разыскиваемых преступников мира. Но подобные вещи больше не волновали парня. Преступник и преступник. Он спас Курапике жизнь — что еще тут нужно знать? Иногда Курута задумывался — как бы он вообще существовал, не произойди того, что случилось? Но, учитывая отсутствие малейших проблесков памяти, подобные мысли не могли зайти далеко. Чужой образ жизни не вызывал отторжения, а больше знать ничего и не надо. Мастер не трогал детей и женщин — в этом плане Курапика конечно являлся исключением. Мужчине пришлось навсегда остановить его взросление своими способностями в семнадцатилетнем хрупком облике, чтобы тело не начало тянуться вверх под воздействием гормонов ведь тогда золотой рисунок просто порвал бы кожу. Все-таки это сплав металла, а не живая плоть. Сейчас же, год спустя, передав, все что хотел и мог, Мастер отпускал свое творение на свободу. Курапика осторожно убрал кисти в отведенные им крепления, свернул в чехол и положил в сумку. На плечи легла тонкая безрукавка с высоким горлом, бедра стянули узкие синие джинсы. Высокие жесткие сапоги на каблуке сковали ноги, давая дополнительную устойчивость, точно так же, как талия оказалась затянутой в кожаный корсет. Подросток заплел волосы в длинную сложную косу, понимая — он оттягивает неизбежное этими сверхтщательными сборами. Напоследок, парень обвел взглядом комнату без окон, прощаясь с ней. Скорее всего, даже если он захочет вернуться — здесь уже не будет никого и ничего. Мастер не вёл осёдлого образа жизни, не имел места, которое мог бы назвать домом. Мужчина задержался тут только из-за своего ученика, дожидаясь, пока чужие крылья не окрепнут для самостоятельного полета. А вот в гостиной окна имелись — но под самым потолком, ведь их квартира находилась в подвале старинного здания, некогда бывшего медицинским университетом. Здесь до сих пор можно найти запертые лаборатории и операционные, в одной из которых происходило преображение самого Курапики. В гостиной же Мастер пытался читать в тот день, когда услышал шум из-за окна. Все это Курута удалось вытянуть из мужчины исподволь, по маленьким кусочками. Сейчас, тот сидел в кресле, положив ногу на ногу, полностью одетый и собранный как на выход, с усмешкой наблюдая за своим творением. Задерживаться здесь после ухода Курапики Мастер явно не планировал. — Думал, ты там до самой полуночи провозишься, — мужчина поманил к себе легким движением. Курута отставил сумку на журнальный столик и плавно опустился на пол рядом с креслом, привычно касаясь лбом чужих коленей. Ему не было дела до того насколько унизительной могла показаться подобная поза. Просто, так он чувствовал себя на своем месте. Они часто проводили подобным образом вечера, когда Курапике не надо было тренироваться, а у самого Мастера не оказывалось срочных дел. Зимой в комнате разжигался старинный камин, а летом они раскрывали все двери настежь, пуская сквозняк. Тихо шуршали страницы книг, пахло кожей, металлом и тлеющим от времени пергаментом. Год полный боли и спокойствия одновременно. Временами блондину казалось, что до этого, его жизнь была куда безумней и не имела подобного островка безмятежного отдыха. — Ты явно не имеешь желания куда-либо идти, — прозвучало с мягкой насмешкой. Курапика за год научился различать малейшие оттенки чужих эмоций в холодном голосе. Бесчувственный, не отзывчивый к чужим мучениям и совсем не сострадающий, выбрасывающий мертвые тела неудавшихся опытов творчества, как мусор, Мастер, тем не менее, считал себя ответственным за Курута — за свой шедевр, проклюнувшийся через изломанную рассохшуюся оболочку. — Это должно быть, очевидно, особенно вам, — выдохнул блондин, ощущая, как чужие пальцы касаются рисунков, едва видимых над горлышком безрукавки, как скользят по золотым линиям, забираясь под ткань. Каждое нажатие отдавалось приятной вспышкой боли, более глубокой, нежели та, с которой он жил постоянно. — Не хочу уходить, потому что мы не скоро увидимся вновь... но, тем не менее, меня влечет мир снаружи. Только я совсем не знаю, куда мне отправляться в первую очередь. — Думаю, мой подарок поможет тебе определиться и найти направление. Рука творца переместилась вверх, касаясь румян на щеке. Косметики была наложена умело и естественно, ее трудно заметить, но так же ее достаточно, чтобы на подушечках пальцев остались невесомые сухие крупинки, словно пыльца с крыльев мотылька. — Созданию, подобному тебе открыты все дороги. Я надеюсь увидеть, как ты расцветешь и превратишься в само совершенство, — почти прошептал Мастер, беря со стола плотный тяжелый бумажный конверт и передал его заинтересованному Курута. Парень приподнял голову, как любопытный кот, желая заглянуть внутрь. — Возвращаю тебе осколки прошлого. Сейчас, они уже не потянут назад. В конверте оказалась лицензия Хантера, удостоверение личности, выключенный мобильный телефон с надколотым экраном и вырезки из газет о гибели клана Курута. Парень проследил ровные сухие строчки взглядом, вчитываясь внимательно. Значит, его племя уничтожено. Предположительно группировкой Геней Редан, судя по оставленной записке, плюс их появление в окрестностях соседнего города совпало со временем трагедии. Курапика нахмурился. Внутри ничего даже не колыхнулось, оставляя его равнодушно-заинтересованным. Никакого желания мести — только множество вопросов. Зачем они это сделали? Почему он остался в живых? Наверно стоит выяснить, если подвернется возможность. А вот телефон… это уже гораздо интереснее. — Он рабочий? — спросил у мужчины, глядя снизу вверх вопросительно. — Да, я проверил. На него даже первое время продолжали поступать звонки и сообщения, так что пришлось отключить. И в адресной книге есть некоторое количество контактов, а в памяти — фотографии. Что с ними делать — решай сам, — Мастер невесомо прикоснулся к чужому подбородку, как любящий родитель к лицу своего ребенка. — Тебе пора, — напомнил он. Курапика замедленно кивнул и встал, убирая конверт в сумку, а телефон в карман джинс. Ладонь Мастера вдруг сомкнулась на его запястье, и мужчина запечатлел касание губами к бьющейся жилке пульса, поверх золотых линий. Никаких слов прощания, только это. Парень кивнул и вышел, захлопнув за собой замок, бросив ключи на серванте, и не оставляя себе путей к отступлению. Легко взбежал по лестнице вверх, выходя из подъезда. Пригород настороженно молчал, как и всегда с наступлением вечера. Окраины считались крайне неблагополучными, только год назад Курапика не знал об этом. Теперь же, местные сами боятся подходить к молодому хищнику, обитающему здесь под крылом у своего старшего. Мастер быстро показал окружающим скверный характер и люди, мешающие ему жить, либо работать, крайне быстро исчезали. Сначала Курапику опасались, как чужого забавного питомца, подопечного… а потом он продемонстрировал, что не менее жесто̀к с теми, кто посмеет перейти ему дорогу. Курута двинулся вдоль улицы, наслаждаясь последними днями августа. Обжигающий зной сменился ласковым теплом, золото еще даже не тронуло листвы, обещая приятную осень. В сумке лежал необходимый минимум вещей — большим количеством скарба подросток не обрастал. Как минимум треть места занимала косметика и оружие, плюс некоторое количество денег, заработанных тем, что он убирал тела после Мастера. Тот не предполагал безвозмездного труда, давая довольно неплохие суммы, соразмерные зарплате обычных чистильщиков, к услугам которых часто прибегал. Сейчас, Курапика и сам бы мог устроиться работать одним из них — к примеру на мафию. Но острой потребности в работе не чувствовалось. Он включил на ходу сотовый, провел пальцем по сенсорной панели, снимая блокировку отпечатком пальца. Несчастный аппарат буквально захлебнулся в потоке пропущенных звонков и смс, заставляя позабавлено приподнять брови. Кто-то крайне упорный пытался достучаться до него в течение всего года. Имена не вызывали особых воспоминаний — но отзывались вспышками тепла, говоря об их важности. Леорио. Киллуа. Гон. Судя по текстам, они крайне волновались за своего друга, сначала просто спрашивая, а затем, фактически требуя ответить, где он и что с ним. Такая забота и внимание, для него, не избалованного подобным отношением, оказалась особенно приятна. Но тут взгляд выхватил еще одну строчку среди контактов. Хисока. По спине пробежали мурашки, сердце пропустило один удар. Этот человек не так активно искал его. Сообщения полнились сарказма и насмешки — более взрослые, нежели у всех остальных. Похоже, у него имелась какая-то интересная информация для Курапики, о чем тот от раза к разу напоминал, ехидно сетуя на то, что Курута видимо, передумал сотрудничать. Возможно, осел где-нибудь и теперь возрождает клан по старинке — плодя множество деток. Такое предположение невольно заставило рассмеяться — уж больно забавным показалось. И сам мужчина представлялся совсем не скучным, а учитывая привкус опасности, возникающий на нёбе — именно с ним первым и стоило связаться. И срок годности информации истекал концом этого лета, судя по последним сообщениям, отмеченным грустными рожицами смайлов с капельками и звездочками, как у клоуна. Тем временем за спиной прогремел мощный взрыв, превращая небо над кварталом в зарево. Курапика медленно обернулся, невольно сглатывая горький комок в горле. Мастер ушел, уничтожая все возможные следы за собой. И ему самому тоже пора. На фоне сирен, гудки в телефонной трубке показались тихими и успокаивающими. Наконец с той стороны ответили. — Moshi-moshi, — интонации мужчины оказались вкрадчивыми и столь же опасными, как послевкусие утерянных воспоминаний об их обладателе. — Курапика? — почти насмешливо-удивленно уточнил незнакомец, растягивая гласные. Он, наверное, и согласные бы тянул, если б это позволяли законы природы. — Hai, — просто ответил Курута, продолжая двигаться в сторону вокзала. Суматошность этого города больше его не пугала. Аура защищала от толчков в толпе, многие вовсе стремились обогнуть изящно-завораживающую фигуру. И уж тем более, никто не тянул у нему своих рук — сам силуэт, то ли парня, то ли девушки, говорил — «не подходи — убью». — Ты писал, что есть информация, — он предпочел сразу идти ва-банк, не растягивая надолго витиеватые речи, и, тем более, не желая обсуждать по телефону где именно пропадал весь год. Все это можно обсудить, если они встретятся, как намекал в сообщениях знакомый незнакомец. — О, так ты все-таки не стал почтенным отцом семейства, — хохотнули с другой стороны. И продолжили, не ожидая ответа на этот почти риторический вопрос. — У меня действительно есть на руках информация, где будут находиться интересующие тебя личности. Кажется, собеседник впитывал все эмоции Курапики прямо через телефон. Он, как минимум ждал реакции на упоминание Пауков. Хотел услышать, с поистине садистским удовольствием, как сломается голос Курута. — И где именно мы можем встретиться, чтобы я ее получил? — парень обманул чужие ожидания, в его собственном голосе прорезалась легкая ироничная насмешка, которую Хисока ощутил кожей. Молчание на миг стало почти обиженным. — А ты подрос, — вдруг с интересом констатировал собеседник. Блондин услышал, нет, не звук — но легкий намек на звук. Похоже, этот клоун сейчас облизнулся..? Действительно странная личность. Но яркая. Интересная. Никаких воспоминаний привычно не возникло, однако новое впечатление наслаивалось на старое послевкусие. — Забавно будет посмотреть насколько, — чужой голос приобрел еще большую вкрадчивость, почти медоточивость. — Назови место, где собрался меня разглядывать, — Курапика легко спрыгнул со ступеней автобуса, направляясь к аэровокзалу, окруженному дирижаблями, идущими в самых различных направлениях. — И скоро я буду там, — он подпустил в голос немного лукавости. Курута почти… заигрывал. Он научился этому за прошедший год. Умение все еще следовало отточить до блеска, но многие мужчины и женщины попадались на крючок, представляя себя рядом с этим экзотично-красивым существом. А в итоге, садились в лужу — ведь напрямую, открытым текстом, блондин ничего не предлагал. На этот раз молчание растянулось еще дольше — почти пять мгновений, пять ударов сердца, в течение которых фокусник с другой стороны недоверчиво смотрел на телефонную трубку у себя в руках. — Действительно, чертовски любопытно, каким ты стал и как до этого дошел, — наконец изрек Хисока, да так, что у Курапики волна мурашек прокатилась от загривка до поясницы, будто его погладили вдоль позвоночника под одеждой. — Приезжай в Йоркшин к первому сентября. А там уж место для встречи мы найдем Связь оборвалась быстрыми гудками. Какое-то время Курута задумчиво смотрел на телефон в своей руке. Наверное, стоит купить новый и перегнать туда всю информацию, а то этот на ладан дышит, да и под ободок по краям забилась давно потемневшая, засохшая кровь. Жизнь определенно начинала расцвечиваться первыми мазками яркой краски. — Один билет до Йоркшина. На ближайший рейс, пожалуйста, — кинув мимолетный взгляд на табло, попросил у кассира блондин, протягивая ей фальшивое удостоверение личности. Светить свою настоящую фамилию, Мастер категорически не советовал, и теперь становилось ясно отчего — последний живой представитель клана являлся лакомой добычей. Девушка замерла, жадно разглядывая необычного клиента своими густо накрашенными глазами. Удивительно, как любит общество уничтожать безжалостно любого отличающегося, выделяющегося из безлико-серой массы. Но стоит выйти из него, стоять пусть рядом, но не с ними, как мгновенно становишься объектом вожделения. Обывателей будто магнитом тянет к таким экзотам, ведь они все подсознательно тоже хотят жить ярко, а не влачить жалкую рутину будней. Однако для этого необходимо сломать самого себя, преступить через болото социума, выдержать его натиск и идти вперед, став чем-то большим, нежели раньше. — И еще один билет сверху, — бархатно прозвучало рядом. На стойку регистрации возле Курапики оперся высокий брюнет в дорогом классическом костюме и с дорожной сумкой, как у самого Курута. Кассир, кажется, окончательно выпала в астрал, уж слишком сильно затуманился её взгляд. Довольно интересный мужчина, явно умеющий держаться — по одному внешнему виду читалось, что он знает своем место в этом мире. Свет отражался от его весьма выделяющихся сережек с голубыми камнями. Старинные, стоящие целое состояние — после года в обществе Мастера, Курапика разбирался в этом. Мастер не только сам создавал живые предметы искусства, но и ценил произведения других мастеров — у него имелось множество книг об артефактах древности, их истории и создании, о всевозможных сокровищах. — П… пожалуйста, — выдохнула почти жалобно работница аэровокзала, возвращая документ и отдавая билет блондину. Курапика только усмехнулся, отправился на посадочную платформу. Ему повезло — посадка на рейс уже заканчивалась, а следующего дирижабля пришлось бы ждать не меньше суток. При этом он кожей осязал прикосновения чужих взглядов, и не только той девушки. Жадные, ошарашенные, растерянные, злые — целый букет из ядовитых цветов самых разных красок — от ярких, до выцветших. Брюнет, летящий тем же курсом, что и Курута, к примеру, смотрел на него с легким любопытством, но ощущалось как-то смазано, похоже мужчина подобно Мастеру привык держать свои чувства в узде. Гондола дирижабля оказалась забита до предела — краем уха, Курапика услышал что-то про неделю аукционов, проходящую в первую неделю сентября в Йоркшине. Садясь на свое место, он уже вполне мог предполагать, зачем Паукам появляться в городе именно в это время — наверняка они планировали нечто масштабное. Хисока даст больше информации, а пока можно расслабиться и заняться фотографиями на телефоне. Смотреть их по дороге на аэровокзал парень не хотел. Теперь же было вдоволь времени чтобы погрузиться в осколки, оставшиеся от прошлого. Курута специально сел чуть боком, так чтобы за спиной находилась лишь спинка кресла, да часть стены возле иллюминатора. На ярких цифровых картинках он увидел себя. Увидел… но едва узнал. Почти детское личико, кое-где сосредоточенное, кое-где улыбающееся. Видимо друзья были единственной отдушиной для этого угрюмого и собранного подростка. Высокий шатен в костюме — худой как жердь, прячущий неуверенность и неловкость за напускной бравадой; маленький брюнет так и брызжущий неподдельной радостью; и похожий на котенка блондин, с глазами настоящего убийцы. Удивительная компания подобралась. Курапика осторожно провел пальцами по расколотому монитору, словно затянутому паучьей сетью, смахивая фото с экрана, одно за другим. Мягко постукивали длинные расписанные узорами ногти-стилеты, которые он также стал отращивать следом за волосами. С этими ребятами действительно хотелось восстановить связи — они были такими же, как он, отличающимися, другими, выделяющимися из общества. И с этим мальчишкой, которым он был сам еще недавно — тоже хотелось бы познакомиться. Не вернуть его, но увидеть со стороны, взять за руку и успокоить отчаяние, плещущееся на дне зрачков. У самого Курапики давно ничего не читалось в глазах — лишь безмятежное спокойствие. — Прошу прощения, — рядом опустился тот самый брюнет — логично, ведь их билеты были последними. Курута нейтрально улыбнулся мужчине и перестал обращать на него внимания — телефон мелко завибрировал, содрогаясь всем своим пластиковым корпусом. — Hai, — блондин невольно улыбнулся, снимая трубку, ведь на экране значилось «Гон». — Курапика! — вопль на два голоса немного оглушил и донесся, кажется, даже до его соседа. Мужчина едва заметно усмехнулся такому проявлению эмоций звонивших, но его внимание тут же вернулось к только что открытой книге. — Курапика, где ты пропадал?! Мы волновались! И Леорио волновался! Мы искали тебя повсюду! — перебивая друг друга вопили мальчишки, заставляя губы парня невольно расползаться все шире и шире в открытой улыбке. — Вы мне слова вставить не даете, — негромко рассмеялся Курута, все же в салоне не рекомендовалось повышать голос, чтобы не мешать другим пассажирам. — Даём! Говори! — вперед выдвинулся второй голос, немного лениво протяжный, чуть отдающий в нос, больше подошедший бы коту в человеческом обличие. Видимо, это Киллуа. А второй бузотёр тогда Гон. Интонации и обертоны приятно отдавались в голове, не тревожа прошлого, но вызывая поток неконтролируемого внутреннего тепла. — Где тебя носило?! — Сначала немного болел, а потом восстанавливался в месте, где не было связи, — Курапика решил по телефону не обсуждать открыто произошедшего, да и волновать итак беспокоящихся мальчишек не хотелось. — Ничего себе ты болел! А позвонить никак?! Или сообщение сбросить! — возмутился Киллуа на что был поддержан согласным угуканьем друга. — Это, к сожалению, являлось одним из условий, — пояснил терпеливо Курапика, даже не думая злиться на чужую бесцеремонность. Злиться почему-то совершенно не хотелось. — Давайте встретимся, и я вам все подробно расскажу. — О, а где ты будешь? Мы сейчас в Йоркшине! — Гон, явно бросивший бесполезные попытки выцепить телефон у друга из рук, просто попытался докричаться до собеседника прямо через голову Киллуа. — А я туда уже лечу, — хмыкнул Курута. — По делам, и думаю, встреча с вами будет самым лучшим, что может там меня ждать, — мальчики примолкли от непривычно мягкого, безмятежного тона друга. — Уже объявили взлет, так что я потом перезвоню, хорошо? — в полёте вся связь глушилась, чтобы не сбить навигацию дирижабля. — Хорошо, — вздохнули его собеседники и после недолгого прощания положили трубку. Парень, наконец выдохнул — он все-таки немного задержал дыхание во время разговора, боясь, что они сразу же закричат, будто он не их друг, а обманщик. Можно сказать, повезло — никто ничего не заметил, да и после первого разговора общение должно пойти легче. Блондин поднес телефон к губам, задумчиво провел по теплому пластиковому краю, а потом отложил многострадальный аппарат. Затем повернул голову к сидящему рядом мужчине. — Не могли бы вы перестать меня так разглядывать? — вежливо и насмешливо произнес Курапика. Все время разговора Курута ощущал чужое внимание на своей коже, как бы искусно брюнет не притворялся, что он увлечен книгой. — Извините, — спутник отзеркалил улыбку — совершенно доброжелательную. Но Курапике она показалось изящной фарфоровой маской. Глаза у его собеседника были темно серыми, графитно-угольными, непроницаемыми и надежно прячущими все настоящие эмоции в глубине. Да, вокруг правильно разбегалась мимическая сеточка крохотных морщин, и обычный человек легко бы обманулся. Но Курапика жил с похожим индивидуумом под одной крышей почти тринадцать месяцев. Он жадно впитывал в себя знания, позволял расширять границы чувствительности — как физической, так и психологической. И теперь лучше любого телепата по самым мелким деталям определял чужое настроение, эмоции, возможные действия. Этого мужчину читать было чертовски сложно, хоть и возможно — они сидели впритык, на расстоянии касания. — Что именно вас так интересует? — осведомился Курапика, вопросительно склоняя голову к плечу. Он закинул ногу на ногу, заставляя собеседника на миг отвлечься от своего лица и смог оценить, что его оппоненту явно нравится подобное зрелище, но при этом он хорошо держит себя в руках и не капает слюной как большинство других представителей сильного пола. — Ваши рисунки на коже. Они не похожи на обычную татуировку, — брюнет отвел прядь волос от лица, от своего плотно забинтованного лба. — К слову, меня зовут Куроро, — представился незнакомец, видимо, решив, что невежливо вот так начинать разговор. — Курапика, — ответил ему блондин и протянул узкую ладонь в знак знакомства. Пальцы его попутчика оказались теплыми и сухими, гораздо более горячими, чем у самого Курута. После того как Мастер собрал их буквально по осколку, они долго заживали и до сих пор ныли в плохую погоду, а кровообращение вовсе никогда не восстановится до конца. Куроро сжал их не сильно, словно общался с девушкой, а не с парнем. С другой стороны, вряд ли даже в этой одежде он мог считать Курапику мужчиной — косметика на лице, тонкие женственные черты, длинные волосы, аккуратно задрапированные складки туники под корсетом — там вполне могла прятаться небольшая грудь. Даже размер ноги у блондина крохотный — тридцать пятый с половиной, узкий и изящный. Найти мужскую обувь подобного формата не являлось возможным в магазинах и приходилось делать на заказ, либо покупать в женском салоне. Курута решил не разубеждать спутника, в такие игры забавно играть. — Знаете, просто очень интересная краска, — он не собирался говорить о металле, вплавленном в кожные покровы. В мире встречалось много интересных чудес. Хорошо, что одежда закрывала почти все его тело и чужому взгляду оказались предоставлены исключительно голые руки, да несколько золотых завитков обрамляющих лицо. — Действительно интересная, — согласился брюнет. — Скажите, вам не холодно? — он отпустил чужую ладонь и теперь говорил тоном настоящего джентльмена. — Немного. Несколько не рассчитал, что на борту так упадет температура, — Курута с удовольствием вжился в предопределенную ему роль. Тут надо сказать, что во всеобщем языке, на котором они общались, не имелось четкого обозначения пола в прямой речи. Можно было сказать «он» или «она», «мужчина» или «женщина»… но на этом все. Личных окончаний не предполагалось, кроме как в голове говорящего, который-то точно знал какого именно он пола. — Тогда позвольте предложить вам мой пиджак, — мужчина снял данную деталь своей одежды, явно не желая слушать возражений, и опустил на чужие плечи. Хотя на миг в глазах и мелькнуло сожаление, когда изгибы золотой татуировки скрылись под тяжелой тканью. Когда его руки невзначай коснулись Курута, тот весь подобрался. Совсем не из-за приглашения, нет. Из-за ощущения разряда, проскочившего между ними. Он мгновенно собрал ауру в глаза и снова оглядел собеседника. Так и есть — пользователь Нен, весьма сильный, знающий толк в скрытности. Куроро же понял, что его поймали на такой маленькой проверке и улыбнулся чуть шире. — Мое восхищение вами не знает границ. Прекрасное Ин, — склонил насмешливо голову, не отводя взгляда, под которым в животе у Курапики все стянуло узлом.