Содом и Гоморра.

***

      Каменные и такие пустые, холодные коридоры церкви освещались свечами, вставленными в подсвечники. Руки изрядно болели под рукавами чёрной формы семинариста, надетой поверх белой рубашки. По краям белых манжетов были красные следы крови, которые с каждой секундой всё сильнее пачкали светлую ткань. Иногда парень вытирал свои ладони от красных дорожек крови, чтобы капли не падали на пол, оставляя за собой след. Одежда натирала свежие раны, оставленные на внутренней стороне предплечий. Боль была невыносимой, но заслуженной. Эндрю знал, что это правильно. Знал, что это было необходимостью за проступок.              Спальня в семинарии была проста, как и подобает протестантизму: каменные стены ничем не украшены. В комнате стояла кровать из дерева, на которой лежал жёсткий соломенный матрас, тонкий плед из шерсти и маленькая подушка. В углу был стул, а на нём тазик, наполненный холодной водой. Ничего лишнего. Всё должно быть скромно, потому что так правильно и так учили. Именно так можно очистить все свои грехи и попасть в рай после смерти.              Эндрю снял с себя рясу, брюки и рубашку, оставаясь в одних бельевых шортах, и посмотрел на свои израненные предплечья. Из каждой длинной, глубокой раны капала кровь, руки дрожали от боли, исходящей от повреждённой кожи. Он подошёл к тазику с водой, кусая губу, когда опускал руки, по ощущениям, в ледяную воду. Хотелось плакать, а стоило вытащить руки и обмакнуть их жёстким полотенцем, как Миньярд еле сдержал свой крик боли. Стоило промыть свежие раны от линейки, как учащийся семинарии лёг под колючий плед, сворачиваясь калачиком.              Сегодня он был ужасным на богослужении: помолился на пару минут меньше и разговаривал слишком громко. Не положено и грубо. Это же грех, такого не должно быть. За такое его руки высекли деревянной линейкой, что было уже не впервые: у Миньярда уже давно были большие шрамы на предплечьях из-за наказаний. У многих они были, потому наказывали подростков за любую оплошность, ведь считалось, что любая ошибка в будущем может привести к ужасному греху.              Кровать была жёсткой, а покрывало колючим, но это были уже привычные факторы сна. Эндрю уснул быстро, пытаясь не двигать сильно руками, чтобы повреждённая кожа меньше тёрлась об ткань.              Утром, когда чёрная форма уже была надета и все ученики позавтракали, не забыв помолиться после сна, они сидели на скамейках в главном зале храма. Тут пахло горючим воском от свечей. В здании было прохладно, но и к этому уже привыкли все. Стены были из камня и дерева. Никакого золота или другой роскоши, как и всегда. Молодые парни держали в руках горящие свечи, вставая со скамеек, когда пришёл пастор в таком же чёрном, скромном одеянии, держа в руках книгу для молитв.              Миньярд посмотрел на свою свечу, когда все хором начали проговаривать молитву. Рядом с ним стоял парень по имени Натаниэль, и юноша был готов поклясться, что ненавидит его. Отношения у них были натянутыми: они были лучшими учениками, потому всегда старались опередить друг друга в успеваемости. Также они дружили в детстве, когда только начинали свой путь в богослужении в одном здании, но эта дружба кончилась с первой ссорой, когда Веснински решил, что наказывать людей за любое неправильное слово — это дикость. Это было неправильное мышление, но так считал только Эндрю, которому ещё в далёком детстве полноценно вбили такое суждение в голову. В отличие от своего врага, мальчик был сиротой и вырос в церкви, потому религия с рождения была рядом с ним. Вера была огромной частью его жизни, потому любой намёк, который противоречил правилам, раздражал.              Миньярду стоило рассказать всё взрослым, чтобы Натаниэля наказали за такие мысли, но он был слишком мал на тот момент и не хотел подставлять друга.              С тех пор их отношения желают лучшего. Они были ровесниками, и на данный момент им было по семнадцать лет. Теперь же, в таком возрасте, он винил себя за тот проступок и решил, что никогда не будет говорить с этим парнем. Это было своеобразное наказание за неповиновение правилам религии. Он отказался от друга. Больше никогда друзей у него не было.              Богослужение было самым важным уроком в семинарии и занимало большую часть времени. Они служили полдня, а после изучали другие, не такие важные для них предметы: географию, математику, астрономию, немецкий язык, историю. Они читали молитву после сна, в третий и шестой часы дня, при зажжении вечерней лампады, в полночь и с восходом солнца. Они молились ровно семь раз в день, очищая себя от грехов.              «Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды.       1-е Иоанна 1:9»              Миньярд мимолётно смотрел на Натаниэля, сразу же отводя от него взгляд, потому что нельзя было отвлекаться. Они враги, но парень иногда ловил себя на мыслях, что Веснински имеет привлекательную внешность. Эндрю опустил голову, смотря на танцующий огонёк на фитиле свечи. Слова молитвы выходили из его рта. Она подходила к концу, и после неё молодой человек ощущал себя правильным и чистым. Это были приятные ощущения, которые придавали сил закончить учёбу и в будущем посвятить всю свою жизнь религии. Именно это помогало терпеть и делать всё возможное, чтобы оставаться безгрешным.              После богослужения был урок родного языка — немецкий. Они сидели за партами по двое, слушая учителя и выполняя все задания в свитках, иногда макая кончик пера в баночку с чернилами совсем аккуратно, чтобы ничего не капнуло и тем самым не испачкало бумагу. Возле Эндрю находился парень, который был очень молчаливым и немного отставал в учёбе, потому его посадили возле Миньярда. Так поднимали успеваемость ученикам, стимулируя их работать над собой и стремиться быть наравне со своими соседями по парте.              Эндрю оторвался от выведения букв на листе, поднимая голову, когда пожилой мужчина начал свою речь, уходя от темы урока.              — Семинаристы, — обратился учитель к ученикам, привлекая этим к себе внимание всего класса. — Совсем скоро вы закончите последний год обучения здесь, и вас будут распределять по местам, где вы будете служить всю жизнь.              Эндрю внимательно слушал мужчину, понимая, к чему идёт эта речь. Все знали, как важен последний год обучения, потому что от этого зависело их будущее. Миньярд с детства шёл к этому. Нужно быть лучшим.              — Ваше место службы будет зависеть от оценок. Самого лучшего выпускника отправят в столицу, потому старайтесь над собой, не смотря на распределение. Даже в глухой деревне нужно быть хорошим пастором.              После этих слов парень опустил взгляд в свой свиток, кусая губу. Раньше он был уверен в том, что попадёт в лучший храм, потому что был лучшим. Теперь же всё было иначе: у него были сомнения по поводу удачного распределения. Натаниэль не уступал ему в учёбе и дисциплине, а это означало, что на столицу было два претендента. Эндрю надо было стать лучшим. Доказать, что только он достоин этого больше, чем кто-либо.              Натаниэль отвечал на уроке так же, как и Эндрю. В конце этого дня им сказали, что оба годятся для лучшего храма страны и им нужно постараться, чтобы выбрали одного. Также их посадили вместе, чтобы они могли стимулировать друг друга прогрессировать. Это не нравилось обоим парням, но возражать они не стали, потому что старшие знали лучше. Ночью Миньярд не мог долго уснуть, обдумывая такое решение учителей. Раны на предплечьях всё ещё болели, и это неприятное ощущение возросло, потому что парень от нервов начал расчёсывать раны, делая их больше и глубже. Это была его ужасная привычка: во время нервов юноша либо сам раздирал свою кожу, либо расковыривал старые раны, которые ещё не успели зажить. Чувство боли его успокаивало, потому что мысли приходили в кучу.              Эндрю уснул, стараясь не думать о том, что теперь будет чаще проводить время с Натаниэлем. Они сидели за одной партой, вместе решали задания и стояли рядом во время молитв. Это раздражало Эндрю всё сильнее с каждым днём, потому что видеть парня не хотелось, а общаться с ним и подавно. Благодаря совместному времяпрепровождению юноша понял, что Веснински не отдаётся религии так сильно, как положено: иногда молится меньше, поёт молитвы не так громко, а ещё иногда возмущается насчёт интерьера и не стремится мыслить, как завещано Богом. Тот пытается объяснить всё по-научному. Это всё было так неправильно для семинарии.              На следующий день им объявили результаты последнего теста по астрономии, и Эндрю был уверен, что написал его идеально. Он к нему готовился, учил всё, что им задавали, знал каждую строчку из книги наизусть. Парень должен был написать его лучше всех, ведь это было бы показателем того, что он единственный достоин служить в храме столицы.              Мужчина, который преподавал этот предмет, взял свиток, в котором были написаны результаты учеников, ждущих вердикт. Эндрю выпрямил спину, высокомерно ухмыляясь, когда слушал результаты других, у которых было по несколько ошибок. Это всё показывало его превосходство над ними, ведь именно он напишет всё без ошибок.               — Эндрю, — назвал учитель его имя, и парень сразу же перевёл взгляд с учеников на него, слушая свой результат: — у тебя одна ошибка.              Лицо Миньярда сразу же поникло. Ухмылка сошла с лица, во взгляде было только одно недоумение. Эндрю всегда писал лучше всех! Кто мог его обогнать? Его руки под партой задрожали и покрылись потом, дыхание сбилось, и в мыслях было только то, что он хуже. Не справился. Конечно, ответ того, кто обогнал его, не заставил себя долго ждать. Натаниэль. Натаниэль написал без ошибок. Натаниэль, который даже сейчас рисует на своём листке какие-то узоры, совсем не слушая результат, будто он не имеет никакого смысла! Эндрю почувствовал, как внутри разрастается ненависть к парню.              Юноша сжал кулаки под столом, сжимая зубы до хруста. Это несправедливо! Эндрю готовился, решал. Именно он достоин высокого балла, а не Натаниэль, которого сюда запихнули родители и который всё делает неподобающе для семинариста. Эндрю казалось, что теперь все над ним смеются, хотя всему классу было всё равно. Не всё равно было только ему. Почему его обогнал какой-то непутёвый, не стремящийся быть правильным послом Бога? Этот факт раздражал больше всего.              После астрономии было богослужение, где они снова пели молитвы вместе с пастором, держа свечи.              Эндрю посматривал на Натаниэля, который снова пел недостаточно громко, да и вообще казалось, что тот лишь просто открывает рот для вида. Миньярд не понимал, почему тот такой свободный. Как можно позволять себе такую вольность? Для парня такая жизнь была настолько чужда, что казалась неправильной, но она такая и есть. Нужна искренность в служении Богу. В Библии говорилось, что неискренность в своей вере — большой грех, который нельзя допускать. Ради этого Эндрю сдерживал себя во всём, не позволяя себе осуществлять свои искренние желания, и вот это уже было правильно. Так его учили. Юноша просто не мог себе позволить оплошность из-за страха наказания. Он никогда не знал нежности, а воспитывался при храме в максимальной строгости, скромности и без единой, хотя бы маленькой, капли любви.              Натаниэль рос в полной семье, и Эндрю всегда было интересно, каково это. Может, поэтому тот позволяет себе такие вольности? Миньярду бы тоже так хотелось жить.              «Кто засматривается на чужой стол, того жизнь – не жизнь: он унижает душу свою чужими яствами; но человек разумный и благовоспитанный предостережёт себя от того.       Сир.40,30»              Парень хотел сделать ему замечание, но не стал. Прямо как в детстве, когда заметил отличие взглядов того во время их старой дружбы. В других случаях он всегда рассказывал всё старшим, чтобы за непослушанием шло наказание, а его всегда хвалили, но Эндрю никогда не доносил на кого-то, особенно на Натаниэля. Ему казалось это поступком низким. Да и непонятно было, почему нужно как-то портить жизнь другому рабу Божьему? Их учили прощать и любить ближних своих, а говорить о грехах других не было чем-то правильным.              Эндрю строго старался придерживаться своей веры, и именно этим он пытался себе мысленно объяснить, почему снова не стал делать Натаниэлю замечаний. Хотелось отомстить за оценку, встать на его место и познать другую жизнь, но нужно наслаждаться своей. Именно с такими мыслями Миньярд закрыл глаза, сосредоточившись на молитве и горячей свече в своей руке, воск которой падал ему на руки, немного обжигая. Это помогало уйти от мыслей про парня рядом.              Ночью, при свете луны из окна и свечи, стоящей на тумбе, и холода, пробирающего до костей, Эндрю учился: он читал Библию, которую знал наизусть, чтобы завтра утром, на уроке вероисповедания, ответить лучше всех, тем самым доказывая, что близок к Богу. Доказать, что он лучше Натаниэля, который не верит всем сердцем и часто нахально не выполняет всех правил. Такая вольность недопустима! Такая вольность не должна быть у того, кто грешит неискренней верой во Всевышнего.              Эндрю всегда читал только то, что связано с религией. Других книг он себе никогда не позволял, боясь стать ещё более нечистым, чем он есть уже. Когда-то на нём повис грех похоти в детстве, и больше парень не мог себе позволить пасть в такую яму. Теперь Миньярд пытался очиститься от этого греха.              Только всё же стало интересно: каково жить без запретов? Стоило ему об этом подумать, как парень ударил себя по щеке, приводя в чувство. Положив Библию на тумбочку, он затушил свечу. Укутавшись в колючее покрывало, юноша уснул, надеясь, что завтра эти мысли испарятся из его головы.              Эндрю открыл глаза, но увидел не спальню, а в главный зал храма, где он рос. Он помнил, как там пахло воском от свечей, а в великие христианские праздники приходили люди и крестили детей или приходили после смерти кого-то. Иногда были те, кто приходил к пастору исповедоваться в грехах, тем самым очищая себя. Миньярд в детстве украдкой наблюдал за всем, что там происходило. Приоткрывал деревянную дверь в самом углу зала, которая вела в основную часть храма, где и росли сироты. Тогда пастором был молодой парень лет двадцати пяти. Имени его Эндрю не знал, потому что все его называли «святой отец».              Сейчас этот зал был пустой и тёмный, холодный, отчего парень вздрогнул, обнимая себя руками и растирая плечи, понимая, что одет в свою семинарскую форму. Перед засыпанием он её снял, потому теперь Эндрю окончательно осознал, что находится во сне.              Парень встал со скамейки, обходя зал: потухшие свечи, которые нечем было зажечь. Спички тут не лежали. Он зашёл даже за стойку пастора, где лежала потрёпанная Библия. Всё было таким знакомым и повторяло всё до мелочей.              Эндрю ненавидел это место. Это место было наполнено болью, с которой он рос. Ему было семь, когда он согрешил в этом месте, и теперь всю жизнь он пытается искупить этот грех.              Юноша сделал глубокий вдох, разворачиваясь спиной к стойке и идя к выходу из храма, чтобы вдохнуть свежего воздуха, надеясь, что так проснётся. Эндрю ненавидит реалистичные сны. Ему кажется, что это всё посылают ему демоны, которые хотят соблазнить на новый грех, потому он никогда ничего не делал в таких снах.              Эндрю услышал детский крик. Душераздирающий крик, будто кого-то медленно и мучительно убивали. Он не мог позволить себе бросить ребёнка, хоть и знал, что это всё сон. Миньярд развернулся и побежал в сторону звука, открывая ту самую дверь в углу главного зала, а потом побежал по тёмному, будто бесконечному, коридору, который расширялся. Крик не прекращался. В один момент появилась стена с дверью. Миньярд взял ручку, потянул дверь на себя, и стоило ему войти в комнату, как дыхание участилось.              Мятая кровать с кровью, всё пахнет воском, а на полу лежит детская рубаха с брюками, а ещё дальше — одежда пастора для служения. В ушах снова прозвучал крик, а потом детский плач, смешанный с мольбами прекратить, со словами, что ему больно и это грех.              Эндрю сел на пол, закрывая уши ладонями. Он закрыл глаза, зажимаясь в угол и пытаясь проснуться, чтобы всё это прекратилось. Юноша дрожал, пытаясь заглушить звук в ушах, который не прекращался, а наоборот, смешался ещё и со словами пастора в ту ночь, которые он помнит до сих пор.              Миньярд вскочил с кровати в холодном поту, осматривая свою спальню и понимая, что проснулся. Он спрятался под покрывало, обнимая свои ноги в позе эмбриона и начиная тихо плакать от того, что снова демоны напомнили ему про грех, который был совершен в детстве. Похоть.              На следующий день было утро воскресенья. Очень важный день для Эндрю. Это был день исповедания. Сегодня все семинаристы будут лично подходить к пастору, рассказывая о своих переживаниях и грехах, которые могли совершить за неделю. В ответ они получали искупление и совет, как исправиться, стать лучшей версией себя. Почти всегда Миньярд рассказывал о своих снах и о том, что сделал с ним пастор в детстве. Ему всегда отпускали грех и говорили, что ему надо принять случившееся, простить и перестать винить себя, потому что не он поддался своим демонам. Это помогало редко, но иногда ему становилось легче.              Сегодня ему надо было рассказать про свой новый грех, и от этого было стыдно. Просто пугала мысль о том, что он расскажет про вчерашние мысли, про зависть, которая начинала рождаться в его голове. Парень так старался быть чистым, а тут у него появилось что-то новое. Было стыдно даже упомянуть о своей неправоте, но это надо было сделать.              Пастор был пожилым мужчиной с длинной, седой бородой. Человеком он был хорошим: всегда слушал всех за шторкой наедине, чтобы никто не слышал чужих грехов, давал хорошие советы и запоминал всех, кто к нему приходил. Он верил в Бога так сильно и искренне, что это мотивировало самого Эндрю. Это был единственный человек, которому юноша мог рассказать свои переживания без боязни осуждения.              — Здравствуйте, святой отец, — сказал Эндрю, когда зашёл за шторку, где сидел священник. Мужчина улыбнулся, увидев Эндрю, и указал на стул возле себя. Юноша сел, держа спину ровно, а колени сведенными вместе.              — Здравствуй, дитя моё, — сказал старик своим тихим, грубоватым голосом, но с медленной и доброй интонацией, а глаза излучали нажитую мудрость, которая восхищала парня каждый раз. — Как твои сны?              Эндрю вздрогнул, услышав прямой вопрос.              — Их долго не было, — начал отвечать юноша, смотря на пастора перед собой, говоря тихо, боясь, что услышат другие, — но ночью был ещё один. Это так ужасно. Я снова чувствую, что отдался греху.              Мужчина его слушал, не перебивая, и кивнул в конце ответа, складывая руки в замок на своих коленях. Когда парень договорил, то слова из уст старика вылетели через пару секунд раздумий:       — Сын мой, — обратился пастор, проводя рукой по своей голове и с полным пониманием глядя на Эндрю, — я тебе снова отпускаю этот грех, который ты не совершал. Ты не виноват. Бог не будет считать тебя грешным. Грешным будет тот, кто позволил себе надругаться над тобой.              Миньярд кивнул, опустив голову на свои руки и пытаясь принять тот факт, что пастор прав. Всю жизнь парень пытался себя принять, доказать, что не виноват в глазах Божьих, но не получалось. Эндрю при любом воспоминании о том моменте чувствует те руки пастора. Вспоминает, как было страшно и больно, и как ему говорили, что на самом деле мальчику всё нравится и не нужно притворяться. С тех пор ребёнок утопал в Библии, пытаясь молиться всеми силами, чтобы грех ему отпустили.              За всем этим Эндрю не понимал, что он сам не отпускает свой грех. Его простил весь рай, но не он сам.       — Тебя ещё что-то волнует, сын мой? — спросил пастор, не сводя взгляда с семинариста.        Эндрю в ответ кивнул перед тем, как рассказать свои новые переживания:       — Мне кажется, что согрешил. Недавно один парень получил оценку выше меня. Он не соблюдает все правила религии и живёт свободно, а ещё у него есть родители. Ночью я подумал о том, что хочу жить так же. Я ему завидую, святой отец, и я ненавижу его за это.              На время Миньярд замолчал, обдумывая, стоит ли говорить про дружбу в прошлом и причину её разрыва. Пастор молчал, понимая, что ученик ещё не закончил свой рассказ. Спустя время Эндрю сделал вдох, заканчивая свой рассказ:       — В детстве мы были друзьями, когда начали учиться в семинарии. После дружба закончилась по моей инициативе, ведь взгляды его были неправильными.              Эндрю перестал говорить, опуская голову, давая понять, что закончил свою речь. Пастор смотрел на юношу с заметной грустью и, сделав глубокий вдох, ответил на его исповедь:       — Я отпускаю тебе грех зависти, — начал с этими словами мужчина, и от них Миньярду стало легче, будто тяжёлый груз сняли с плеч, который он носил годами, — а также посоветую тебе посмотреть на этого парня как на своего старого друга и ближнего своего, чтобы перестать идти на поводу греха. И помни: Мы имеем от Него такую заповедь, чтобы любящий Бога любил и брата своего.              Парень ему кивнул, прислушиваясь к этому совету. Он поблагодарил священника и встал со стула, покидая место исповеди. После этого разговора ему стало намного легче. В голову пришла мысль выйти на задний двор храма, где был маленький сад, за которым семинаристы ухаживали по очереди. Также ученики там встречались с своими родителями по воскресеньям, когда заканчивали свою исповедь.              Эндрю тихо вышел на улицу, вдыхая полной грудью прохладный осенний воздух. Неподалёку кто-то разговаривал со своими родителями, и юноша опустил голову, стараясь даже мимолётно не слушать чужих слов, чтобы не окунуться в новую зависть. Он пошёл в самую глубь маленького сада, рассматривая траву, кусты и деревья. Он часто обходил тех, кто встречался со своей семьёй, и в конечном счёте решил пойти в свою спальню. Слишком много здесь искушений для зависти. Миньярд был одним из немногих, к кому никогда не приходили.              Парню так хотелось иметь семью. Он так завидовал всем, но не осознавал этого.              «Кроткое сердце – жизнь для тела, а зависть – гниль для костей.       Притч.14,30»              На утро следующего дня Эндрю старался придерживаться совета священника. Был урок вероисповедания. Сегодня у них было изучение грехов из истории Содома и Гоморры. Парень поднял руку, когда спросили, какой грех совершили в этих городах.       — В этих городах отдавались похоти, не смотря на запрет Божий. У них было также и мужеложство.              Последнее слово парень сказал с полным отвращением. Гомосексуальность была отвратительна. Она принесла ему адскую боль в детстве, и все люди, любящие свой пол, — это извращенцы, которые пошли против замысла всевышнего.              — А у них был шанс на искупление? — спросил учитель, и ответ Миньярда был отрицательным, потому что так считал именно он. Похоть, а особенно в таком количестве и в таких странных, неестественных вкусах, не могла заслужить прощения Иисуса. Этот ответ посчитали неправильным, и юношу, которого почти охватила паника от очередной своей ошибки, успокоил Веснински, подняв руку, чтобы ответить на этот вопрос.              — Шанс был, — начал говорить тот, откинувшись на спинку скамейки и скрестив ноги. Даже сейчас тот вёл себя неподобающе! Эндрю от такого сжал кулаки и челюсть, потому что не понимал, как можно было вести себя так вольно в такой момент!              Миньярд сделал вдох и выдох, снова возвращая взгляд на парня, стараясь видеть в нём старого друга и не поддаваться ненависти, а, наоборот, принимать его как ближнего своего.       — У Содома был шанс на искупление, когда ангелы пришли к Лоту, но горожане уже так окунулись в похоть, что не заслужили искупления. Ангелы их ослепили и сказали Лоту уйти только со своей семьёй.              Учитель принял такой ответ. Миньярд замер, смотря на парня, и гнев в нём нарастал. Почему он? Почему он снова его обогнал в чём-то? Эндрю казалось, что теперь все над ним смеются и хвалят Натаниэля, хотя ничего такого не было. Все сидели тихо и слушали мужчину, рассказывающего новую историю греха из Библии. Впервые весь урок прошёл мимо ушей Миньярда.              После того случая Эндрю начал учиться ещё интенсивнее, пытаясь превзойти Натаниэля. Победить в этом соперничестве за лучшее место для служения. Конечно, это соперничество было односторонним и исходило только от Миньярда, но для юноши это было не важно. Ему хотелось быть победителем в этом сражении. Парень так старался быть настоящим, правильным рабом Божьим. Всю жизнь его к этому готовили, и сам он считал, что в этом было его призвание. Веснински был не таким: его отдали сюда родители, потому что отец его является священником, а молодой человек слишком вольный для религии, а особенно для протестантизма.              Миньярда раздражало такое поведение, и он старался Натаниэля превзойти, показывая, что он намного ближе к Богу, потому заслуживает лучшего места для служения и помощи людям в вопросах веры. Эндрю быстрее отвечал на занятиях, а один раз поправил Натаниэля при зажжении вечерней лампады:       — Ты помолился меньше, чем нужно, — произнёс Эндрю спокойным тоном, беря в руки деревянную ложку и опуская взгляд на свою скромную еду, которую дали сегодня всем: каша геркулеса, приготовленная на воде, чёрный, горький хлеб и пара кусков нарезанного огурца с помидорами. Запивали они всё это кружкой обычной воды.              — Ну и что? — спросил Веснински, засовывая ложку каши в рот и быстро жуя пресную на вкус еду. Прожевав кашу, тот продолжил: — Главное, что помолился и поблагодарил за еду!              Миньярд смотрел в свою тарелку, ковыряя кашу какое-то время, а потом взял немного и положил в рот. Он молчал, не зная, что ответить на это. По сути, Натаниэль был прав: молитва была осуществлена, и этим Всевышнего поблагодарили. Только вот молитва была короткой и не соответствовала стандарту из Библии.              — Всё равно надо делать всё правильно, — проговорил Эндрю, беря очередную порцию каши в рот.              В ответ Натаниэль только улыбнулся, тихо смеясь, и Миньярд поднял голову, чтобы рассмотреть его не как соперника, а как ближнего своего, как посоветовал священник. На бледной коже можно было разглядеть совсем слабые веснушки, покрывающие всё лицо парня. Во время улыбки щеки его немного краснели, тем самым мило покрывая белоснежную кожу. У него появлялись маленькие ямочки на щеках, которые придавали более умилительный вид юноше. Волосы его были медного цвета и на вид казались очень мягкими из-за своей кудрявой текстуры. На время Эндрю был заворожен его внешним видом, находя его привлекательнее всех, кого он видел за свою жизнь. Казалось, что Натаниэль сошёл с небес, как посланник Божий, потому что иначе такую красоту не описать.              От таких мыслей Миньярду хотелось заплакать, ударить себя посильнее, чтобы убрать такие грязные мысли из своей головы. Натаниэль тоже был парнем, как и все в семинарии. Любить свой пол – сильнейший грех. Это было противоестественно и считалось постыдной страстью, которая приводит к ещё одному греху – похоти. Похоть была одним из семи смертных грехов, и страшно было отдаться её утехам.              «Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них       Лев. 20:13.»              Эндрю встал из-за стола, собирая свою посуду, чтобы отнести смотрящей. После этого он ушёл в класс, чтобы не видеть Натаниэля и не отдаваться грязному мышлению. Юноша обязан быть чистым и телом, и душой, чтобы попасть в рай. Конечно, тело его уже давно не чисто, а испорчено, использовано другими руками, но об этом он старается не думать. Миньярд обязательно искупит эту часть своей жизни, и никто, кроме священника, об этом не узнает. Никогда.              Парень пошёл в свою комнату, чтобы взять оттуда Библию на вечернюю службу. Отвлечься от мыслей во время молитвы казалось хорошей идеей, так как одновременно это очищает от всего плохого, что человек совершил за день. Именно такие раздумья держали парня на плаву. Это всегда могло взбодрить. Давным-давно, когда Эндрю был ещё маленьким мальчиком, одна воспитательница в приюте при церкви посоветовала ему думать именно так. Та приятная женщина была глубоко верующей, понимала ребёнка, заботилась о нём и учила базовым знаниям, а потом она подарила ему его первую книгу. Это была книга Ветхого Завета. С тех пор мировоззрение Миньярда было тесно связано с вероисповеданием.              Эндрю, как и всегда, пришёл в главный зал раньше всех. Он положил писание на скамейку и подошёл к столикам, где в фитилях горели свечи. Парень посмотрел на них, делая глубокий вдох, чтобы ощутить запах горючего воска, проникающего до костей, одновременно успокаиваясь. Эндрю взял одну свечу, зажигая её. Он посмотрел на танцующий огонёк, думая только о том, когда успел ступить не на ту дорогу.              — О, ты уже здесь! — раздался голос позади юноши. Такой знакомый ему. Он повернулся к парню, рассматривая Натаниэля, который широко улыбался, когда подошёл к столику и взял свечу. — Можно зажечь от твоей?              Эндрю посмотрел на свою свечу, убирая руку, которой загораживал маленький огонь на фитиле, чтобы тот не потух. Веснински, приняв этот жест за согласие, поднёс кончик фитиля своей свечи к огню, ожидая, когда свеча загорится и у него. Всё это время парень смотрел на его руки: бледные, покрытые веснушками, с длинными и худыми пальцами. А ещё можно было разглядеть очертания вен под белоснежной кожей, которые были похожи на паутину. Это было так красиво, что, когда Натаниэль убрал свои руки через пару секунд, Эндрю расстроился, что так мало смотрел на такие прекрасные руки.              От таких мыслей Миньярд ощущал себя полностью отвратительным. Он старался успокоить себя тем, что любование красотой ближнего своего без каких-либо похотливых или влюблённых намёков – это не мужеложство. Если это не мужеложство, то значит, что грехом не является. Если грехом не является, значит, ты чист. Такая цепочка успокоила парня. Если просто любуется, то не является гомосексуалистом, а значит, не извращенец, каким был тот пастор из его детства.              Эндрю боялся, что окажется таким же отвратительным и грязным, а мужеложники всегда были такими.              Юноша посмотрел на спину Веснински, сделал вдох и пошёл за ним на скамейку в первом ряду, где все будут ждать пастора. Семинаристы уже заходили в зал, беря свечи. Парень сделал вдох, решая озвучить свои мысли, которые долго его терзали:       — Пой сейчас по-настоящему, — произнёс Эндрю, повернув голову в сторону улыбающегося после этих слов Натаниэля. — Хватит фальшивить и этим оскорблять религию.              — Неужели тебе так важно, чтобы я придерживался правил? — язвительно спросил он, и от такого вопроса Миньярд хотел его ударить, но сделал вдох и выдох, сразу же успокаивая свой внутренний гнев. В ответ он лишь кивнул, и Натаниэль от этого немного посмеялся, но в этом смехе Эндрю не слышал издёвки. Это был больше добрый, дружеский смех, который в его сторону казался таким непривычным, потому что юноша всегда считал, что над ним могут смеяться только в форме насмешек и издёвок.       — Хорошо, — сказал лишь это парень после лёгкого смеха и снова откинулся на спинку скамейки. Эндрю смотрел на него какое-то время, наслаждаясь видом улыбки на лице парня, но взгляд на нём задержался недолго, потому что зашёл пастор, и все встали, чтобы начать молитву.              «Глупый весь гнев свой изливает, а мудрый сдерживает его.       Притчи 29:11»              Миньярд сказал, чтобы Веснински не фальшивил, но сам в этот раз пел тише обычного, ведь его мысли были сосредоточены лишь на фантазиях про голубые глаза, смотрящие в его.              Спустя месяц Эндрю не понимал, что с ним происходит. Он чувствовал зависть к Натаниэлю, когда видел, как к нему приходят родители. Он старался учиться усерднее, чтобы быть лучше своего однокашника, а ещё часто засматривался на него, пытаясь оправдать себя тем, что пастор сказал ему смотреть на него как на старого друга. Только почему-то казалось, что уже не смотрит юноша на Натаниэля как на друга. Казалось, что всё было иначе, и Эндрю не знал, что теперь не так. Миньярд даже стал чаще читать Библию, пытаясь найти в ней ответ, что с ним стало не так. Раньше ему всегда удавалось находить там ответы на свои чувства и понимать, грех это или нет.              В этот раз он ничего не смог найти.              Его чувства не были описаны ни в каком завете или томе, ни в какой притче или послании. Эндрю часто паниковал, думая, что совершает грех, о котором не знает, или что в него вселился демон. Говорить о таком никому он не стал, боясь, что его осудят. Парень решил разобраться сам, почему так часто смотрит на Веснински, почему сердце стучит быстрее и дыхание замирает, когда тот рядом. Иногда щеки Миньярда краснели, и ему казалось, что даже температура тела повышается. В один момент юноша списал всё это на лихорадку и даже пролечился! Не помогло. Не помогли травы, снадобья и молитвы перед сном. Эндрю казалось, что он падал вниз в грязную яму. Он не знал, что с ним происходит.              Парень сидел в столовой, ковыряя ложкой гречневую кашу, пытаясь обдумать своё состояние, чтобы понять себя. Его одиночество прервал Веснински, который быстро сел возле него, улыбаясь. Тот поздоровался с ним, подвигая к себе тарелку.              Эндрю поздоровался в ответ, опуская голову, чтобы снова посмотреть на свою еду, которая уже давно остыла. Он съел всего пару ложек. Только тишина между ними не была долгой. Натаниэль засунул руку в свой карман, доставая оттуда какой-то предмет, спрятанный в кулаке.       — Протяни руку.              Юноша посмотрел на своего однокашника, которого ещё боялся назвать другом из-за своей тайной зависти и одностороннего соперничества. Что будет, если протянуть руку? А если, наоборот, не протянуть? Что ему дадут? Безопасно ли это? Было столько вопросов в голове, и на все хотелось получить ответы. Интересно узнать, что находится в кулаке парня, и искушение это было сильным, которому Эндрю пытался сопротивляться внутри себя.              Но Эндрю не смог пойти против и протянул руку. Натаниэль взял его ладонь в свою на пару мгновений, переворачивая тыльной стороной вверх. Щёки Миньярда покраснели от ощущения его тёплой кожи на своей и от того, как аккуратно тот коснулся его руки, посылая ток по всему телу. От этих чувств ему хотелось визжать во всё горло, и такое ощущение было новым для парня. Это всё казалось чем-то неправильным, но хотелось чувствовать это вечно.              Веснински поднёс кулак к руке юноши и быстро вложил ему в руку предмет. По ощущениям он был похож на маленький камушек, завёрнутый в бумагу. Это было что-то мягкое, и Эндрю нахмурился, сжимая в кулаке предмет, а потом приблизил ладонь к себе, разжимая её, чтобы посмотреть. Это был маленький кусок марципана в обёртке. От такого подношения в глазах Миньярда сверкнуло удивление. В протестантизме были запрещены любые излишки, и сладости тоже относились к запрету. Парень никогда не ел сладкого.              Юноша быстро спрятал подарок в свой карман, беря следом ложку в свою руку и глядя на пшеничную кашу в тарелке, которая была, как и всегда, ужасной на вкус.              — Откуда у тебя это? — спросил он у Натаниэля, который улыбнулся от этого вопроса, отодвигая от себя уже пустую тарелку.              — Мама тайно от отца дала пару штук. Я тебе одну оставил, а остальные три съел, — ответил Веснински, пожимая плечами. На такой ответ у юноши слов не нашлось. Как можно говорить о таком, не стесняясь и не боясь? Что ещё удивляет: он оставил маленькую часть для него, решив угостить. Эндрю втайне от всех всегда мечтал попробовать сладкое, но у него не было достаточно денег на их покупку, да и в город он никогда не выходил. Ел с самого детства только то, что ему давали и разрешали. Такая еда была запрещена и считалась какой-то роскошью. — Очень вкусно, кстати.              Миньярд знал, что нужно отказаться и рассказать про такое нарушение правил, но вот только делать этого не хотелось. Было приятно получить угощение просто так, когда даже на дни рождения ничего не получал всю свою жизнь. Парень ни за что не выкинет этот марципан. Он лучше попробует его ночью в спальне, под одеялом. Ему хотелось узнать, каков на вкус будет подарок Веснински. Сам Натаниэль выглядел так, словно его поцеловало солнце при рождении, и потому казалось, что сладость будет очень вкусной. Эндрю хотелось доверять словам парня про «вкусно». Хотелось узнать, что такое «вкусная еда».              Юноша поблагодарил одноклассника коротким кивком и без лишних слов, стараясь не улыбаться от растущего внутри грудной клетки трепещущего чувства, которое ощущалось слишком приятным.              Вечером Эндрю съел марципан, прячась под покрывалом, чтобы никто ненароком не видел нарушения правил. Он очень долго рассматривал обёртку сладости, а потом очень медленно раскрыл её, стараясь быть бесшумным, хоть и был в спальне один. Миньярд покрутил в пальцах сладость, думая, а стоит ли вообще это есть. Нужно отказываться от любой роскоши и жить в полной скромности, но неужели нельзя исполнить свою детскую мечту? Эндрю подумал, что ничего с ним не случится от одного маленького марципана. Юноша только попробует и больше никогда не притронется. Так и ещё это подарок! Ему дал это Натаниэль, и отказываться от угощения будет неправильно. Вина переполняла всё сознание вместе с огромным искушением попробовать сладость.              «Имея пропитание и одежду, будем довольны тем. А желающие обогащаться впадают в искушение и в сеть и во многие безрассудные и вредные похоти, которые погружают людей в бедствие и пагубу; ибо корень всех зол есть сребролюбие, которому предавшись, некоторые уклонились от веры и сами себя подвергли многим скорбям       1Тим.6:8–10»              Эндрю открыл рот, кладя весь кусочек марципана в рот, медленно разжёвывая. Он был таким сладким, что зубы сводило, но вместе с тем отдавал каким-то вкусом, неизведанным парню: из сладости выделялась некоторая горечь. Это было самым вкусным, что ел Миньярд за все свои семнадцать лет жизни. Жевал парень медленно, смакуя ощущение пряной еды на своём языке, мягкую текстуру, которая будто таяла во рту. Тот даже специально не глотал, чтобы подольше насладиться вкусом, но, когда марципан был весь разжёван, он начал попадать в желудок вместе со слюной и так уходил из рта дальше по организму. Это расстраивало, но это можно принять. Эндрю проглотил остатки сладости, продолжая лежать на своей кровати под тонким одеялом. Миньярд уснул с воспоминаниями о тёплых руках Веснински.              Хотелось надеяться, что на сладком всё остановится и больше никогда Миньярд не поддастся своему желанию попробовать неизведанное, новое для себя. Только на этом всё не закончилось.              В один из дней Натаниэль принёс книгу. Эндрю никогда не читал ничего, что не касалось религии. Только Библию, где и находил ответы на свои вопросы, а также описание того, что хорошо или плохо. Находил всё, кроме чувств, которые наполняют его, стоит Веснински оказаться с ним рядом. По этой причине Миньярд читал Библию снова и снова, надеясь найти хоть что-то. Книга, которую ему подарили одним воскресным днём, не была связана с религией. Это был роман. Раньше Эндрю даже в руках такого не держал, потому что это было чем-то запретным. В этих книгах были описаны желания, а особенно похоть. Миньярд просто боялся их. Боялся, что снова согрешит при чтении, но теперь это был подарок, который, как его учили, он должен принимать. Парень снова решил, что если никто не узнает об этом, то и ничего не будет. Именно с такими мыслями юноша открыл первую страницу книги.              Теперь вместо Библии каждый вечер Миньярд читал роман про любовь принцессы и обычного крестьянина. Они не могли быть вместе из-за разных статусов в обществе, но чувства их были так сильны, что принцесса каждую ночь убегала к избраннику своего сердца, а он показывал ей красоту мира, дарил свободу и любил её просто так, не требуя богатств взамен. Это было интересно, и Эндрю переживал за героев, потому каждый день на занятиях, на богослужении юноша начал всё больше фальшивить сам, думая только о истории у себя под подушкой, которую не терпелось прочесть дальше. Он погружался в строки с головой, рисовал у себя картинки в голове, и чувствовал, что страниц становилось всё меньше.              Эндрю пытался всегда найти ответы в священных тестах, но никогда в обычных книгах. Тот понял, что чувствует к Натаниэлю то же самое, что описано было в книге, когда принцесса встретила того крестьянина. Раньше ему казалось, что это была лихорадка, которую вылечить не удавалось. Потом думал, что так и чувствуется соблюдение правил с любовью к ближнему своему. Надеялся, что это было сожаление о поступке в детстве. Так надеялся, что живёт всё ещё без этой однополой грязи. Всё это было взаправду, и Эндрю казалось, что он умирает изнутри.              Парень хотел, чтобы Бог не видел того, как его раб отступился и не мог искупиться. Эндрю боялся говорить о таком, чтобы не пошли слухи о нём. Парень начал лгать на воскресной исповеди, что его ничего не беспокоит и всё у него отлично. Врал, чтобы все продолжали видеть в нём идеального семинариста. В юноше зародилось мнение, что если никто не будет знать про грех, то и его не будет.              По вечерам чтение книги не прошло бесследно. В один момент, в первую сцену поцелуя, которая казалась такой интимной, неправильной, Эндрю мимолётно подумал, каково было бы поцеловать Веснински? И именно с этой мысли вся его жизнь окончательно перевернулась с ног на голову. Именно с этой мысли он вступил на ту дорогу, с которой никогда в будущем не сойдёт.              Миньярд думал о губах друга. Вспоминал, какими мягкими они выглядели и как часто Натаниэль их облизывал. Юноша никогда не целовался, потому что всю жизнь в церкви провёл без единой симпатии к кому-то. Его всегда окружали парни, а любить их считалось за мужеложство, потому все чувства в себе Эндрю рубил на корню.              Ему бы хотелось, чтобы Натаниэль забрал его первый поцелуй, и Эндрю, посмотрев на потолок, закусил губу. Он отложил книгу под подушку, спрятавшись под одеяло, решая, что стоит уснуть. Сна не было ни в одном глазу, и мысли о поцелуе возвращались, отчего юноша краснел, закрывая рот ладошкой от сдержанного визга. Попытки Эндрю не думать об этом не увенчались успехом: стоило расслабиться и снова закрыть глаза, как в голове вырисовывались образы, которые стыдно было описать даже самому себе. Парень представлял, как Натаниэль аккуратно кладёт руку ему на шею, а второй рукой касается за подбородок, потому что Веснински чуть выше него, и для поцелуя надо поднять голову.              Эндрю уснул, но снова оказался в осознанном сне. Раньше они были связаны с кошмаром. Напоминали о грехе, который мальчик совершил в далёком детстве. Сейчас же он чувствовал те самые тёплые руки на своей шее, а напротив его глаз были голубые, как сапфиры, глаза Натаниэля, которые смотрели на него с такой любовью, которая была описана в той самой книге. Дыхание Миньярда замерло, когда парень наклонился совсем немного, чтобы приблизить свои губы, оставляя между ними пару миллиметров. Раньше юноша всегда стремился проснуться и выйти из этих дьявольских осознанных снов, но теперь ему никогда не хотелось покидать это место.              — Ты же не против? — спросил шепотом Натаниэль в губы Эндрю, и у второго мурашки по спине прошлись от такого низкого голоса, что шептал ему вопрос с такой интимностью, которая для Миньярда равносильна похоти.              — Нет… не против… — ответил Эндрю, уже начиная винить себя за такой ответ, но ему так хотелось! Веснински был так близко к нему, он такой идеальный, нежный, теплый и красивый. Миньярд так долго лишь смотрел на него, а теперь, хоть и во сне, но был рядом.              Пульс Эндрю участился, когда чужие губы накрыли его. Такие мягкие, как он и представлял перед сном, немного сухие. Натаниэль целовался аккуратно, нежно, почти невесомо, словно боялся сломать юношу возле себя. Эти действия выбивали воздух из лёгких, а ноги дрожали так сильно, что Эндрю боялся упасть прямо здесь, потому обнял Натаниэля за шею, притягивая к себе. Чужие руки легли на талию, крепко сжимая сквозь несколько слоев семинарской формы. От таких действий поцелуй углубился, и Миньярд ощущал лёгкое покалывание губ, но не прекращал отвечать. Голова шла кругом, и было неясно из-за чего: от нехватки воздуха или от чувств, которых было слишком много.              Эндрю знал, что нельзя. Знал, что грешит. Знал, что нет ему теперь прощения, но ничего поделать с собой не мог. Ему хотелось быть ближе к Натаниэлю. Хотелось целоваться и трогать, обнимать и просто быть вместе несмотря ни на что. Потому, стоило Веснински сказать парню лечь на кровать и снять штаны, Миньярд сделал это без каких-либо вопросов, чувствуя смущение от мысли, что возбудился из-за поцелуя. Юноша нависал над ним, начиная покрывать кожу шеи поцелуями, и благодаря этому Эндрю понял, какая у него чувствительная шея. Из рта вырвались первые стоны при ощущении зубов, прикусывающих его кожу, а после влажного и тёплого языка, зализывающего след. Губы целовали в знак извинений, и это все ощущалось слишком отчётливо, слишком феерично, и Эндрю не хотел, чтобы это заканчивалось.              Лучи солнца светили в глаза, и Миньярд открыл веки, тяжело вздыхая, когда понял, что проснулся, и такой прекрасный сон покинул его. Почувствовав свое возбуждение, Эндрю снял с себя покрывало, не веря своим глазам, когда увидел свою эрекцию под тканью нижнего белья. В этот момент парень осознал, что ему снилось. Во сне он отдался похоти, которую наслал демон в облике Натаниэля, а юноша даже и не пытался сопротивляться. Ему не хотелось сопротивляться.              Возбуждение отдавалось лёгкой болью в члене, требуя внимание к себе. На светлой ткани появилось маленькое влажное пятно, и Миньярд не понимал, откуда оно. Парень видел очертания своего члена из-за натянутой ткани и, закусив губу, приспустил резинку белья, выпуская эрекцию из плена. Из рта вышел облегчённый выдох, а тело Эндрю вздрогнуло от того, как прохладный воздух спальни обдул разгоряченную кожу.              Миньярд знал, что поступает грязно и греховно, но если никому не расскажет, то никто и не узнает верно?              Эндрю опустил свою руку, обхватывая ладонью член, и ощущение это было настолько приятным, что он выгнул спину, закрывая рот свободной рукой, заглушая стон. Юноша не знал, что ему делать, потому поступал так, как ему хотелось: чуть сильнее сжал кулак, начиная медленно водить по всей длине, желая удовлетворить каждый сантиметр члена. Чувства были такими феноменальными, что почти сразу показалось, что внизу живота узел развязали. Миньярд представил, что это рука Натаниэля, который мог бы нависнуть над ним, как во сне, и шептать на ухо всякие глупости. Шептать тем самым голосом, что и во сне.              Закончилось все быстрее, чем Миньярд ожидал: сильное чувство удовольствия пронзило его тело, отчего появились блики перед глазами, а руку пришлось закусить слишком сильно, чтобы заглушить громкий стон. Эндрю спокойно лег, пытаясь отдышаться, а после поднял ладонь, которой обхватывал свой член впервые за всю жизнь. Та была покрыта спермой, и, увидев белые вязкие капли, юноша понял, что он натворил. Никакая ложь его не спасет теперь.              В этот миг весь мир Эндрю рухнул: все его попытки быть идеальным и безгрешным не увенчались успехом. Он предал свою религию ради похоти. Ради отвратительного мужеложства, которое приносит только страдания. Миньярда всю жизнь учили быть правильным, учили религии, а он совершил такие огромные грехи, которые привели его к мастурбации на парня. Мастурбация была запретна. А мастурбация на свой пол была и подавно табуированной темой.              Парню хочется плакать, но и слезинка с его глаз не вытекла. Его голова начинала болеть от переполняющих её мыслей с вопросами, и самый главный из них был: что с ним сделал Натаниэль? Почему от Натаниэля такие проблемы в его жизни?              В прошлом Эндрю и подумать не мог, что способен на такой поступок, но сейчас он стоит здесь с ножом, смотря на спящего Веснински, который немного храпел. От мирного вида того сердце щемило и появилось желание лечь рядом, чтобы смотреть на того всю ночь, но Миньярд только ударил себя по щеке. Нельзя поддаваться на искушения демона. Его нужно убить, а тем самым изгнать дьявола из тела человека, а такое убийством не считается.              Следом пришла мысль, что если бы Натаниэля не существовало, то и проблем у парня никогда бы не было. А за этим уже и безумная идея зародилась в его голове. Идея просто убрать Веснински, и тогда ничего не будет искушать его. Никто тогда точно ничего не узнает, и Эндрю сможет получить место в столичном храме при королевском дворе.              Миньярд весь день молчал, не разговаривая с Натаниэлем. Он лишь отвечал на уроках, получая самые высокие оценки, фальшиво открывал губы, делая вид, что молится со всеми остальными. Физически юноша был рядом со всеми, но мысленно продумывал план, который собирался осуществить ночью и тем самым очистить все свои нарушения. Убрать самого дьявола возле него, а может даже колдуна, решившего приворожить будущего пастора и этим сломать тому жизнь.              Парень игнорировал всех, просто думая о том, как избавиться от грехов, совершённых им после сближения с Натаниэлем. Он не собирался говорить про совершённое им, чтобы никто не узнал. Ему казалось, что если никто не узнает, то ничего и не было сделано. Эндрю решил, что просто искупит свои грехи иначе, прячась под маской справедливости. С самого начала Веснински был равен с ним в учёбе, что мешало Миньярду быть уверенным в своём лучшем будущем. Эндрю начинал делать всё, чтобы быть лучше одноклассника, мысленно соперничая с ним, завидуя всему, что окружало бывшего друга.              Парень хотел жить так же свободно и с родителями. Теперь же Миньярд на него мастурбировал, считая привлекательным. Он убедил себя, что его приворожили, ведь такой идеальный воспитанник церкви не может совершать грехи. Семинарист верил, что он останется чистым и невинным, если убьёт Веснински. Убьёт, обвинив в том, что тот является дьяволом, и все ему поверят, объявят героем, и тогда Эндрю точно получит лучшее место в стране, станет примером для других и именно так добьётся всего, к чему стремился с детства. План был продуман так, чтобы выйти сухим из воды при любом раскладе. Никто не станет проверять. Все поверят хорошему парню, который никогда не сделает грешного просто так, и этим стоило воспользоваться.              И семинарист действительно сделал всё, как планировал: из столовой забрал нож, когда никто не видел, а потом, когда все уже глубоко спали, пошёл к спальне своего искусителя. Дорога по тёмному, холодному коридору казалась бесконечной, и от волнения звук шагов заменился шумом в ушах. Сердце стучало так быстро и сильно, что именно это и звучало в ушах вместо шагов по деревянному полу. С каждым шагом, приближающим его к спальне Веснински, дыхание учащалось, и кожа одной из ладоней покалывала при ощущении тяжести ножа. Дверь послушно открылась, и теперь Миньярд был так близок к своему искуплению, как считал только он.              Эндрю смотрел на юношу, замечая, как двигается его грудная клетка при глубоком дыхании. Он обхватил рукоять ножа двумя руками и поднял над головой, крепко сжимая, чтобы предмет точно не вылетел в ответственный момент. У него будет только одна попытка. Закрыв глаза, парень со всей силы опустил руки, чувствуя, как лезвие проникает под чужую кожу и раздаётся хлопающий звук, после которого Эндрю открыл глаза, и перед его взором отчётливо появилась картина ножа, торчащего из грудной клетки другого семинариста, который стал так близок ему за эти месяцы. Только близкими никто просто так не становится. Близкие не будут искушать. Это делают только демоны, и Миньярд был чётко уверен, что сейчас увидит, как дьявол выходит из тела друга, потому что сосуд мёртв.              Натаниэль распахнул глаза на долю секунды, когда из угла его рта потекла кровь, а тело дёрнулось в конвульсиях перед тем, как перестать дышать, и жизнь из глаз пропала. Миньярд вытащил нож из грудной клетки, осматривая тело какое-то время, ожидая, когда из безжизненного парня начнёт выходить нечисть, но ничего не случалось. Никто не покидал тело, и мысли о том, что Эндрю ошибся, родились в его голове, но он в них не верил, решая, что просто дьявол покинул тело совсем незаметно, чтобы не попадать под людской глаз.              Эндрю вытер нож об свою ладонь, а потом вышел из спальни, не закрывая дверь. Кровь стекала по его рукам, и он не спешил её вытирать, потому капли попадали на пол, оставляя за собой дорожку следов. Миньярд открыл окно своей спальни, выкидывая орудие, а потом вдохнул свежий воздух полной грудью, чувствуя, как ему становится легче от мыслей, что он искупил свой грех. Только потом пришло осознание, что нагрешил снова, но ведь это было во благо, верно? Юноша считал, что всё сделал правильно.              «Не убивай.        Исх.20,13»              Конечно же, Эндрю помолиться не забыл, говоря Богу, что изгнал грязного демона. Именно это будет говорить теперь он всем всю жизнь. Миньярд в глубине сознания понимал и знал, что Натаниэль был самым обычным парнем, но никому правду не рассказал к утру.              На следующий день, когда Веснински обнаружили мёртвым, юноша плакал, падал на колени и просил прощения за то, что грехом спас всех.              — Он был дьяволом! Искушал меня, и я решил, что стоит его убить, чтобы спасти наш мир от грязи, которую он нёс, — говорил тот пасторам и батрачкам. Его сразу же оправдали после этого и даже похвалили за хорошее деяние. Эндрю поставили в пример всем под предлогом, что своим поступком спас всех от похоти, которую сеял здесь дьявол, вселившись в тело молодого человека. Видя, как его хвалят и провозглашают героем, Миньярд широко улыбался, смотря на остальных с лёгким безумием в глазах. Парень громко смеялся по ночам в своей спальне, когда был определён в столичный храм при королевском дворе. Уже на тот момент крест, запрещённый в протестантизме, висел на шее Эндрю. Он его прятал под одеждой, не позволяя никому видеть.              Миньярд всю жизнь рассказывал про свой подвиг, внушая всем, что смог отличить демона в человеческом теле, чтобы попасть в столичный храм, где всю оставшуюся жизнь он сам искушал молодых парней, похожих на Натаниэля, ведь считал их дьяволами. Влюблял, а затем убивал после первой совместной ночи, где отдавался похоти, но и об этом тоже никто и никогда не узнает...              Миньярд врал до конца своей жизни всему миру ради того, чтобы никто не знал о его грехах, и все продолжали считать его лучшим.              «Не желай говорить какую бы то ни было ложь; ибо повторение её не послужит ко благу.       Сир.7,13»