Трапеза

У госпожи управляющей голос иногда был странного свойства: говорила она чаще всего не громко, не особо высоко, но ощущение, что дело обстоит ровно наоборот, преследовало каждого, кто был с ней знаком. Чжунли же для себя давно открыл, что куда чаще в голосе Ху Тао можно услышать томные театральные придыхания и оборванные тихими многозначительными смешками фразы. По-настоящему громким и даже высоким ее голос становился, когда дело доходило до телесных удовольствий. Она в равной степени во всеуслышание восклицала о том, что суп шефа Сянлин вкуснее самого сложного фонтейновского деликатеса, довольно мычала, прохрустывая суставы посреди рабочего дня, и стонала «Чжунли-и-и», уткнувшись носом в стол, как сейчас, когда его пальцы были в ней до второй фаланги. — Ты смеешься? — прошипела она, дергаясь в попытке обернуться через плечо, на что Чжунли, конечно же, мягко, но настойчиво ей уложил руку между лопаток. — Эй! Нет, теперь я точно уверена, что тебе очень смешно, сукин ты сы-! — Не понимаю, о чем вы говорите, госпожа Ху, — сказал Чжунли, в голос специально пропуская как можно больше бурлящего смеха. Его ладонь взлетела и опустилась ей на ягодицу, заставив Ху Тао издать очаровательный визг, задушенный совсем близко к высочайшей ноте. Чтобы не издать смешок откровенно вслух, пришлось прикусить губу. — Юным девам настолько грубые слова выдавать не пристало. — Ты как б- Очередное ругательство он пресекает в зачатке — снова заставляет вывизжать. Сейчас, правда, Ху Тао звучит куда более расположенной, да и не вырывается совсем. Покраснела она чуть ли не до самого лба. Чжунли окидывает взглядом ее порозовевшую ягодицу и румяную щеку. Вжимает большой палец в мягкую воздушную плоть бедра, пока с губ Ху Та не сорвется очередное ругательство между словами «эй» и «больно». Следующий шлепок обрушивает на нее всю тяжесть руки — Ху Тао уже содрогается всем телом, шипит, но ругань проглатывает. Госпожа Ху такая покорная, думает он. И быстро проводит языком по губам, будто опасаясь, что та заметит — со своего-то положения. — У меня кожа весь день будет саднить, — ворчит Ху Тао, меняя вес с одной ноги на другую. Возможно, затекли. Возможно, в ситуацию погрузилась и ощутила потребность заманчиво повилять бедрами, чтобы слюны во рту у Чжунли стало больше, как будто мало было стекающих ручьев волос вокруг изогнутой спины. Со вторым она справилась в любом случае. Но самое сладкое он решил отложить на потом. — Пока что вы завтра сидеть еще сможете, — возразил Чжунли, легонько поглаживая саднящую, пылающую красноту. Он ощущал самыми кончиками пальцев, как ее кожа покрывается мурашками, и думал о том, насколько приятно, когда инструмент ладно настроен. — Не сможете вы сидеть сейчас, — добавил он, прерывая свою простую бесхитростную ласку сильным, звенящим в ладони ударом. Ху Тао невольно вскрикнула. И потянула ладонь ко рту. И продолжала издать множество чудесных нот следующие тридцать шлепков. Он предполагал, что еще на десятом она перестанет вываливать хоть какую-то грязь изо рта. Управляющая продержалась до тринадцатого, а на скулеж перешла только к концу. Зато каков был скулеж. В плотных штанах у него было не просто тесно, но и самую малость невозможно. Но Чжунли выстоял. Она, быть может, и крепкий орешек, но он не человек, а камень. Чжунли сосредоточился на ударах и счете. Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять. Небольшая задержка, сладко копящая напряжение. Тридцать — больше легкое прикосновение. Он думал, что у Ху Тао к тому моменту задница уже онемела, но от контраста ощущений она в открытую простонала. — Какой же ты… — говорила Ху Тао, запыхавшаяся, на грани слез, когда он на колени уселся ей между ног и провел языком по капле ее стекающих соков вдоль бедра. Самый вкус их говорит, что вставшие соски у нее вжимаются в гладкий стол, видавший, возможно, утехи уже многих поколений рода Ху. Начинается трапеза, и госпожа управляющая, известная высоким голосом куда более широкой публике, чем своим обилием, приятно шумно дышит и тянет ладонь к его волосам, обернувшись через плечо. Как хорошо, что он слегка голоден.