Всë будет в порядке

Он водит медленно. Медленне, чем обычно. После недель реабилитации от действий Аудитора и того Богом оставленного клоуна, ты склонен думать, что он уже пережил это. Ты же ведь прошел через это. Ты всегда проходишь через это; так непрофессионально столько думать о несвоевременной смерти своего напарника. Да и к тому же, смерть есть обычная часть работы. Он должен знать это, учитывая то количество убийств, которое поддерживает, но это не отменяет его подавленного состояния. Почему? Ты не понимаешь. Ты в принципе никогда и не понимал этих двоих. Они были так эмоционально близки без всякой на то причины, даже несмотря на постоянный риск потерять друг друга. Ты любишь подобные жизненные вызовы, однако такое кажется бесполезным, учитывая, что один или сразу оба могли бы погибнуть в конце концов, если конец вообще существует. Больно думать о подобном. Ты сам варился в этом Бог знает сколько времени, оставшись с неисчисляемым количеством шрамов, которые ты получил в многочисленных боях. Но, так или иначе, вот он ты. Сидишь еле живой в машине с тем, кто ведет себя так, будто смерть еще одного гранта является началом Армагеддона. За его потрескавшимися круглыми очками четко виднелись опухшие от еженощного нытья глаза. Это не самое подходящее для его образа занятие - рыдать часами напролет, но ты понимаешь, что есть люди слабее остальных. Сэнфорд, пусть и казался тебе сильным ранее, по всей видимости, имеет крайне очевидную слабость. И это начинает действовать тебе на нервы. Это больше не может продолжаться. — Останови машину. Он выглядит удивлëнным. Всю поездку ты не говорил ни слова, так что, подобный выкрик, ты предполагаешь, вполне мог бы ввести в ступор кого-то в таком сломленном положении. Руки, напряженно впивавшиеся в руль до побеления костяшек на пальцах, медленно поворачивали в сторону автостоянки. Он не задает вопросов, отлично. Отсутствие вопросов понижает шансы сопротивления Сэнфорда, когда ты скажешь ему привести себя в порядок и взбодриться. Его пристальный взгляд вперёд не нарушался медленным скрежетом тормозов о шины. Их побитое авто скрежетало, приходя в состояние покоя. Ты повернулся к нему, выставив руку на приборную панель и затонув в спинке кресла. Он не мог чувствовать себя наиболее некомфортно сейчас, и, как только ты раскрыл рот, чтобы выразить свое недовольство по поводу его силы воли, он вмиг вспыхнул, разом обесценив все долгие недели восстановления. — Я ненавижу себя! Его руки оттолкнулись от руля, дав телу полностью откинуться на сиденье. Даже такой подготовленный к неожиданным звукам, как ты, встрепенулся от этой смены тона. Он казался таким решительным, что ты сам решил унять свой пыл до тех пор, пока он не выбьет самого себя из колеи своим же самоуничижением. Зачем так беспокоиться об этом? Это лишь ещë больше закапывает его. Ты сел и начал слушать, смотря, как он снимает свои очки, чтобы вытереть накопившуюся на веках слезу. — Я мог остановить его, Хэнк. Я мог всё ещë быть с ним, но- ебаный в рот! Я не сделал этого! Тебе уже не раз приходилось слышать весь этот говор о самопожертвовании Деймоса в пользу твоего возрождения, что является справедливым обменом, как ты считаешь. Деймос был неопытен и инфантилен, но ты бы солгал, если бы сказал, что он не был полезен. Ты даже время от времени скучаешь по тому, как он разгружал атмосферу напряжения в свободное время от миссий. Ты кивнул ему, призывая продолжить и ожидая очередную тираду из слов, которую ты обычно получаешь, когда упоминаешь его бывшего напарника. Ты удивился тому, что услышал следующим. — Хотел бы я, чтобы мы поскорее сдохли. Хотел бы я, чтобы ты остался мëртв. Зашло ли это слишком далеко? Ты бы так не думал, даже если бы знал, что это высказывание несправедливо. Ты не тот, кто предпочел бы смиренно лечь и умереть, однако, чëрт возьми, всë же у тебя были дни, когда ты уже готов был сдаться. И день, когда тебя возродили, был определённо одним из них. Ты думаешь, Сэнфорд знал это. Ты думаешь, он знал о том, что ты не будешь злиться на него, потому что, ну, он прав. Ты ненавидишь признавать это, но он прав. Сейчас его сердце взяло контроль над его разумом, и, Бога ради, в такие моменты он начинает попадать прямо в точку. Ты практически можешь увидеть, как к нему постепенно приходит понимание всего им вышесказанного, пялясь пустым взглядом на сломанный спидометр машины. Вина наполнила его нутро, и он скорчился от осознания своей словесной блевотины. Его брови хмурятся, когда он, пытаясь сконцентрироваться, наконец собирается с силами, чтобы продолжить свою прерывистую речь. — Извини меня, Хэнк, я просто... Не могу всегда оставаться наедине с собой. Ты как бы физически здесь, но... на самом деле тебя никогда нет рядом. Так вот отчего все это было? Он чувствует себя одиноко. Ты уже давно перестал чувствовать одиночество. Да, такое происходило раньше, но, в какой-то момент, ты начал сам составлять себе компанию, развлекая самого себя самостоятельно, отстраняясь от любой фрустрации по этому поводу на своих миссиях. Сэнфорд же... Ты не думаешь, что когда-нибудь видел его одного на протяжении такого долгого времени. Он расцветает лишь в компании других, особенно в компании Деймоса. Ты никогда не понимал, почему некоторые так выискивают комфорт в общении с другими, учитывая, что большинство грантов Невады абсолютно невыносимы. Однако Сэнфорд и Деймос никогда не казались тебе таковыми. Ты никогда не искал их внимания, но и никогда не отстранялся от него, если тебе выпадала возможность побыть в их окружении. Чувствуешь себя несколько по иному, находясь в кругу своих союзников... Есть ли это то чувство, которого ему не хватает? Ты чувствуешь, как тебя переполняет непреодолимое желание извиниться. Взяв пример с Сэнфорда, ты поддаëшься инстинкту. — Мда, я... Прости меня за это. Он явно не ожидал от тебя хотя бы чего-то близко похожего на извинение. Приподнимая брови и поворачиваясь к тебе, он слегка приподнимает голову, чтобы сравняться с твоим ростом. Ты никогда не замечал этого ранее, но его глаза отдают золотым. Ты всегда избегаешь зрительного контакта, ведь это некомфортно и жутко неловко, но в этот раз ты чувствовал его надобность. Да, золотой и карий, почти медового цвета. Тебе не хватает мëда. От этого ты начинаешь чувствовать внутреннее тепло и... и да, так и есть. Тебе нравится это? Будучи хладнокровным столько лет, избегая любых теплых чувств, близости и взаимоотношений любой ценой, тебе действительно начинает нравиться это? Он выглядел таким печальным, его глаза опустились в уголках, и кожа покраснела от высохших слез, однако тепло продолжало исходить из его карамельных глаз. Тебе не хватает карамели тоже. Она всегда была такой приятной и комфортной... Да, так и есть. Тебе нравится это. — Я не очень хорош в словах, так что... Э... Широко раскрывая руки и поднимаясь с пассажирского сиденья, ты намекаешь на действие, что, ты надеешься, называется объятием. Прошло много времени с тех пор, как ты в последний раз обнимался с кем-то. Все объятия с этих пор происходили лишь в сражениях по чистой случайности. Ты называешь их "объятия смерти". Сейчас это, конечно, не было бы "объятием смерти", однако растерянное выражение лица Сэнфорда четко указывало, что он не понимал смысла твоих действий. Ты не собирался убивать его, это было бы контрпродуктивно. Ты подозвал его к себе рукой, опуская голову, выравнивая на нем твой взгляд. Ты знал, что это несколько не подходит твоему образу, но ему нужно с кем-нибудь обняться. Неважно, можешь ли ты сказать, что он нуждается в этом, или нет. Осознав ситуацию, он подтолкнул себя к твоей груди, неловко облокачиваясь на ручной тормоз и рычаг переключения передач, пытаясь обхватить тебя за талию. Не в состоянии помочь, ты издаешь небольшой смешок, на что в ответ получаешь приглушенный всхлип. И снова, он рыдает, но в этот раз ты не сильно возражаешь. Да, он определённо сейчас вымочит всю твою куртку в своих слезах, но взамен... ты будешь близок к кому-то. Ты будешь физически близок к кому-нибудь на своей работе. После того, как твоя холодная бесчувственность, которой ты себя подвергал всё это время, растопилась от его прикосновений, ты начал понимать, почему люди обнимаются. Пока одна рука обхватывала его спину, другая нежно гладила его по голове. Его, кажется, расслабляло, как твои пальцы, пробившийся сквозь старые бинты, окутывали пряди его волос. На тот момент, он всë ещë облокачивался на сиденья, так что ты использовал свою свободную руку чтобы поднять его. Он идеально умещался на твоей ладони, несмотря на то, что он был довольно большим парнем. Ты намного больше, однако. Принимая свою судьбу, Сэнфорд растворяется в твоей груди, тихо вхлипывая при каждом осторожном к нему прикосновении. Ты думал, что уже позабыл, как быть нежным с кем-то, но, по-видимому, нет. Ты хорош в своей работе. — Всë будет в порядке. Ты слышал как люди говорили такое, пытаясь утешить кого-то при сильной надобности. Всë будет в порядке. Это сработало? Он чувствует себя хотя бы немного лучше? Ты не мог сказать, ведь его кулаки были вжаты в ткань твоей куртки, а его лицо тонуло в испачканной кровью хлопке, но из того, что ты мог слышать, он полностью успокоился, и только прерывистые всхлипывания вырывались из его губ. Осознание того, что ты справился с этим, чувствуется прекрасно. Сравнимо с ощущением знойной летней ночи с бокалом некрепкого виски, ласкавшего твой желудок. Это приятное чувство. Ты всегда знал, что по итогу всë будет хорошо, ты уже достаточно много раз обманывал смерть ранее, однако даже этот разговор с Сэнфордом дал тебе больше надежды, чем когда-либо ещë. Тебе следует чаще утешать его: он тоже большой любитель пообниматься. —Спасибо, Хэнк. Тебе действительно нравятся объятия.