В белом венчике из роз

Слова — аморфные. Неуклюжие. Текучие и рассыпчатые. Они валятся из рук и разбиваются вдребезги об клавиатуру гудящего ноутбука. Джуён готов уничтожить этот файл к чертям. Снести и даже не дрогнуть. — В белом венчике из роз — продаю я пылесос! — скрипит он зубами и гаркает на свистящее чудо техники так громко, что закашливается. Завершать поэму больным — это надо быть больным. Только уже не простудой, а на голову. У Джуёна полное комбо вкупе с мерзотнейшим насморком, удушливым кашлем и отбойной ломотой в теле. Как назло, рядом нет Гониля — он как честный гражданин разлагается на работе до законных шести вечера, составляет отчёты и перекладывает бумажки, а его нерадивый парень в одинокой квартире мучается простудой и поэтическим скудоумием, зарывшись в одеяло. Скрашивает весь отвратительно-размытый, как кисель с гадкой плёнкой, день только свернувшаяся под боком Синкопа — чернющая как смоль кошка с белыми сапожками лап. Она мило щурится во сне и порой мурчит громче атомного реактора, сотрясая весь диван. — Ну вот скажи мне, — обращается к Синкопе вконец обезумевший Джуён, — зачем я вообще поэт? Кому нужна поэзия в двадцать первом веке?! Кричит и снова разражается кашлем. Спихнув нагревшийся до взрыва ноутбук с колен, Джуён подхватывает Синкопу и прижимает к груди. Становится чуть лучше. Всё-таки кошки обладают поразительными терапевтическими свойствами. — Все давно читают комиксы и фанфики! — сокрушения не прекращаются даже из-за режущей боли в горле. — А тут я со своими стишками. Какой чёрт меня дёрнул быть поэтом? Конечно, Джуён драматизирует (как самый истинный поэт). Он не такой, как великие классики вроде Байрона, Шекспира или серебровечников: задумчивый, нетленный и гениальный. Нет, он обыкновенный уставший четверокурсник филологического и копирайтер в онлайн-магазине косметики на полставки. Ну, стихи пишет. Ну, поэмы. Но вся эта творческая деятельность порой звонко чавкает челюстями и влёгкую раскусывает бедную душонку напополам. Особенно в такие моменты, как сейчас. — В белом венчике из роз… В венчике… из роз… в белом… Джуён по кругу бормочет свои же строки, словно заговаривая гостиную мантрой или заклинанием. Кажется, скоро мебель вскричит, лишь бы заткнуть его нескончаемые всплески неуклюжих слов. Быть поэтом — ноша непосильная и ультраэстетичная. Но Джуён какой-то неправильный поэт: носит растянутые джинсы, огромные футболки с черепами, вечно мочит ноги в тонкокожих кедах, обгладывает заусенцы, изредка прикладывается к электронным сигаретам (но только если они ягодные), отрицает существование перчаток, делает шесть опечаток в слове из пяти букв и слишком любит поцелуи в щёку. Он совсем не похож на романтичных поэтов былых веков, не стремится к загадочному флёру вокруг своей грандиозной личности и пишет неправильную поэзию. Она неправильная, потому что совсем никому ненужная. Стихи Джуёна читает только самый лучший мужчина на свете (больше известный как Гониль), узкий круг друзей (такие же обыкновенные уставшие четверокурсники) и горстка последователей на замшелом «Поэт.ком». И пока Джуён мучается от тленных размышлений о своём нерадивом творчестве, простуда затягивается удавкой на шее. Вокруг поскрипывающего дивана словно бы сами собой возникают кружки с копотью чая на стенках и трупами заскорузлых лимонных долек. Синкопа ворочается в коконе из пледа, иногда неосторожно царапая тонкую человеческую ляжку, горящую от температуры. Джуён даже не замечает, жуя сухие губы и жмурясь в потугах продолжить многострадальную строку. В глазах прорастают сухие травы, елозя режущими стеблями под веками. Солнце быстро обнажает спину для ножей и погибает за горизонтом, истекая декабрьской кровью. Темно. Сыро. Из сопливых окон поддувает. — В белом венчике из роз мне принцесса тянет трос… — измученно, горячечно шепчет Джуён, давно забыв об уснувшем ноутбуке на краю дивана. — Из роз… возрос… матрос… Обёрнутые в плёнку утомления глаза вонзаются в потолок. Потолок ответно пялится. Гляделки — кто кого. Кажется, вот-вот побелка обрушится снегопадом и заскрипит на зубах грохотом ружей, как у героев его поэмы.

Трах-тах-тах! — И только эхо

Откликается в домах…

Только вьюга долгим смехом

Заливается в снегах…

В ушах ноет стон ветра. Скребётся, как кошка, в сознание. Точит когти о воспламенённый лоб. Джуён промаргивается, ожидая увидеть белоснежную лапу Синкопы над своим лицом, но вновь натыкается на потолок. Победа определена. Побелка отсыревает и манит хрупким крошевом… грохочет, как ружья… Трах-тах-тах! Громкий звук бьёт в раскалённое темя. Нечто действительно грохочет. — Ты как тут, родной? — долетает из далёка-далёка. Со временем насмешливый потолок сменяется чужим перевёрнутым лицом. Встревоженным. — В белом венчике из роз… — вместо приветствия выдаёт Джуён и тянется слабыми руками к щекам вверху. — Вроде живой. Но немного бредовый. — Вижу, — скептически хмыкает Гониль и нежно касается губами исцарапанного мукой лба. — Температуришь, — констатирует нахмуренно, — таблетки хоть пил? Ел что-нибудь? Или питал свою поэтическую сущность святым духом? На это Джуён не отвечает. Кладбище из замаранных кружек говорит само за себя. Синкопа приветственно мяукает и лижет широкую ладонь Гониля. — Фу, она грязная, — шикает на неё тот и выворачивается из-под шершавых ласк. Потом исчезает из поля зрения размазанного Джуёна, оставляя его на растерзание потолку. Тот не сводит глаз с хрупкого от болезни тела. Суставы трещат, хрящи плавятся. — Иди на кухню, я тебе суп налью сейчас, — голос Гониля пробуривает стены и спасает от полного сумасшествия. Еле собравшись с силами, Джуён, по-прежнему завёрнутый в плед, плетётся по скрипучим половицам, играя в пятнашки с Синкопой. Видимо, она решает его проводить, чтобы он ненароком не свалился посреди коридора. Какая добрая кошка! — Знаешь, я недопоэт с недопоэзей, — заявляет Джуён, вплывая в кухню. — Зачем я вообще пишу? Синкопа, забравшаяся на один из стульев, тихонько чихает, устав от бесконечных разговоров об одном и том же. Джуёну почти становится жаль бедняжку, но он решает, что сейчас нуждается в сострадании больше, чем неразумная кошка. Гониль же, попеременно хлопая дверцами (то холодильник бряцнет, то ящик с ложками пробурчит, то микроволновка зажужжит), улыбается: — Затем, что тебе это нравится. Даже не отнекивайся, — он оборачивается через плечо с половником в руке. Простреливает взглядом навылет. — Я же вижу твои горящие глаза, когда ты мне свои стихи читаешь. Джуён вздыхает. И зеркалит мягкую улыбку: — Ты как обычно прав. Кстати, — мямлит, потягиваясь под колючим пледом, — я уже схожу с ума. Не могу придумать последние строчки к поэме. Перед носом со столешницей чокается тарелка горячего супа. Пустой желудок, вскормленный за весь день только чаем с лимоном и соплями, отзывается дрожью. Гониль приземляется на соседний стул, и Синкопа плавно лавирует на его колени. — Отвлекись, гениальные мысли всегда приходят внезапно, — широкие ладони зарываются в мягкую чёрную шерсть. — Тебе ли не знать. Помнишь, как ты за одно утро настрочил «Незнакомку»? Потом в городском журнале напечатали! Кивая, Джуён вливает в себя суп и прижигает больное горло бульоном. На периферии замечает, как раскосые глаза Гониля плавятся в океане нежности. Сердце жжётся и трепыхается. За окном снова революционно гудит ветер, подхватывая на спину снежных солдат, и стремглав несётся сквозь рёбра тёмного города. Поэма преследует его даже здесь. — Расскажи мне что-нибудь, — сипло шепчет Джуён, позвякивая ложкой и переплетаясь лодыжками с чужими. Пару мгновений Гониль размышляет над этой глупой просьбой, ставшей для них обыденностью. Каждый раз, когда Джуён произносит её, он ждёт вдохновения, ответа на куда более сакральный вопрос, скрытый от Гониля. Но именно ему нужно на него ответить и завершить произведение искусства через призму неведающего. Странные игры. Но это есть — доверие. — Мне сегодня жуткий сон снился, — усмехается Гониль, играясь с белыми сапожками кошачьих лап. На его коленях включается мурчащий атомный реактор. — Иду по улице: холодно, снег, кажется, как будто вот-вот наступит Новый год, и мне нужно успеть купить горошек для салата. — Сюр, — Джуён смешливо фыркает и тут же закашливается. — Это я тебя бедненького послал? — Ага, деспот и тиран, — дразнится Гониль. — Так вот, иду-иду, несколько магазинов обошёл — горошка нигде нет. Отчаиваюсь, захожу в самый дальний и стрёмный круглосуточный, а там тысяча полок и никого. Ищу свой многострадальный горошек, и тут!.. Он выдерживает драматичную паузу, интригуя искрящимся взглядом и наслаждаясь нетерпеливым ёрзаньем Джуёна. Тот кутается глубже в плед и оглушительно шмыгает носом. Даже Синкопа прекращает возню и вскидывает всклокоченную макушку, заинтересованно гипнотизируя Гониля жёлтыми глазами. Тот деловито прокашливается и многозначительно изрекает: — Впереди — Иисус Христос с последней баночкой горошка. Поражённое молчание. Синкопа хлопает острыми глазами. Джуён сидит, скрючившись, и вместо того, чтобы расхохотаться, вдруг вскрикивает: — Точно! В горле дерёт. Еле выпутавшись из собственноручно созданного капкана пледа, он сломя голову бежит к уснувшему на краю дивана ноутбуку. Кнопка питания. Пароль «goojoo4ever!». Документы. «Двенадцать». Листать, листать, листать… Вот она. Злосчастная последняя строка. — Я тебя до смерти люблю! — сопя, кричит Джуён сквозь стены и дробит клавиатуру пальцами.

В белом венчике из роз —

Впереди — Исус Христос.

В счастливом помутнении от завершения поэмы он даже не замечает опечатки и тут же кидается с объятиями на поражённого Гониля, возникшего на пороге. — И что я такого сказал на этот раз? — усмехается тот, крепко прижимая к себе тощее, колючее от температуры тело. Джуён прыгает от радости, цитирует последнюю строфу, размениваясь на кашель, и обцеловывает мягкие щёки Гониля. Тот не особо осознаёт свой вклад, но понимает, насколько важна была поэма для Джуёна, и крепче обнимает его. — Не рви горло, поэтический гений ты мой, — Гониль улыбается и щёлкает кончик горбатого носа. — Всё-всё, ладно, — Джуён переходит на шёпот и прячет горячий лоб в чужой крепкой шее. Отдалённо пахнет духами и снегом с улицы. — Люблю тебя. Сильнее, чем поэзию. Тихо-тихо и нежно-нежно. Совсем как поступь элегантной Синкопы, разделяющей общий восторг мягкой шерстью по ногам. — И я тебя, — шепчет Гониль в бледную кожу, пахнущую домом. — Сильнее, чем весь мир. И пусть за окном перерезает горла метель, они обнимают друг друга. Просто — любят. Без всяких эпитетов и метафор.