Твоё личное

Пугод уверен — Модди его не любит. Всего, абсолютно каждую его частичку от краёв перьев до кончиков ресниц. Всю его сущность. На каждое его действие — цепкий взгляд Чата, и совсем неважно, значительно оно или нет. Модди вездесущ, всегда сдержан, хоть и обманчиво шутлив со всеми, даже с ним. Пугод считает его своим личным проклятием и никак иначе. И это даже забавно — то, что происходит сейчас. Сейчас его проклятие смотрит прямо в жидкое золото глаз и задушно тëплый янтарь души. Слишком тихо и интимно дышит через раз, боясь спугнуть. Руки, горячие, большие, с мозолями, но чересчур нужные именно сейчас, оглаживают медленно, перебирают перья, зарываясь в них; и Пугод медленно сходит с ума. У них одно сердцебиение и одна вечность на двоих. Прикосновения Пугода граничат с ожогами для Модди. Им душно и до невозможности жарко, только этот жар хочется ощущать под кожей, в закипевшей крови, и прижаться друг к другу, хотя сильнее уже некуда. В воздухе — задушенный пугодовский клёкот и тихий шёпот Модди. Узловатые пальцы Пугода царапают плечи, когда Модди мнет пух крыльев, слегка расцепляя получившийся кокон из двух тел. Модди по-настоящему влюблен, восхищëн и заинтересован; каждое действие, мысль или слово Пугода — магнит, и как бы Чат не хотел, он всегда оказывается притянут, готовый вникать в сбивчивую мысль парня, не по команде, а по глубинному желанию, столь жгучему, что Модди просто не в силах сопротивляться. Но увидит ли это Пугод - остается загадкой, потому что резать текущую обстановку тирадой чувств будет ошибкой. На каком то уровне они оба знают, что они друг для друга, и слова здесь только помешают. Пугод — печка, — щебечет, бодает плечо, позволяя удобнее запустить руки в основания крыльев, весь дрожит от нежных чувств, гнётся, приподнимая крылья. И Модди уверен, что сейчас у него не золотые омуты, в которые сунешься и утонешь, захлебнёшься расплавленным металлом. Сейчас там далеко не это, а хитрые птичьи глазки, которые обязательно будут гореть.

Пожалуйста. Буду нужен. Буду полезным.

Движения становятся весомее, чувства слегка острее. Чат давит-давит-давит у основания, ведет по позвоночнику напротив невесомо, вызывая пьяное головокружение от переизбытка ласки, кожа на стыке чересчур чувствительна, а мелкие перья чересчур хороши. Всë для Пугода чересчур, а для Модди — в самый раз. Ему нравится, нравится всë пугодовское, и его звуки он любит без исключения, потому наслаждается щебетанием рваным и заглушённым где-то в плече. Мечтательно мычит тому на ухо и после невесомо целует, оставляя лишь фантом своей улыбки где-то на кончике.

Может ли проклятие быть столь обволакивающе нужным?

Пугод действительно не может выцепить ту прядь воспоминаний, когда такое стало не редкостью — их время наедине без чего-либо лишнего и одновременно со всем нужным: небольшая комнатушка с вмеру пыльным воздухом, щëлки на окнах — единственный источник света, и непомерно большая кровать, которую Пугод облюбовал себе под гнездище, где всегда ласково и жарко, где воздух слишком сладкий и липкий лишь для них двоих. Где обязательно лежат пару вещей Чата, там, под округлыми подушками, закинутые туда в страсти, и где Пугод горделиво показывает свой полный размах крыльев, потому что это их личное. Здесь мягко и нежно. Здесь горячо и страстно. Здесь безопасно. Такое место нужно иметь каждому.

***

Пугод шипит и издаёт неопределённый звук следом, стоит Чату потянуть крылатого на себя и наконец лечь. Пугод чëтко над ним, смотрит рассеянно и туманно, и Модди понимает что это не золото, а что-то намного более ценное, что-то слишком многогранное и сокровенное, что-то, что люди понять просто не смогут. В комнате тяжёлые вздохи, между ног Модди — возбуждение и колено Пугода; где-то внизу напряжённый узел, а в голове набат.

Проклятье. Проклятье. Проклятье.

Глаза в глаза — концепт доверия, и Пугод не хочет его нарушать, но сердце щемит, и вновь остаётся лишь жидкое золото. Модди снова тянет за руку, целует сначала еë, потом щеку, что стала ближе, затем висок, веко, нос, уголок и сами губы. Ещё чуть-чуть, и расплавленным золотом станут они сами. Пугод ласки принимает охотно, попутно отвечая на всё это. Дышит часто-часто, и выцеловывает кадык, слизывает выступившие солоноватые капли, припадая к шее. Длинные пальцы в тëмных волосах, столь запутанных, что мысленно остаётся только вздыхать без возможности распутать слегка кудрявые концы Модди. Неизменная, но горячо любимая деталь. Руки Модди скользят по вспотевшим голым бёдрам, оставляя красные ожоги — ещë немного, и из-под ногтей пойдёт дым. Хочется стряхнуть весь пыл, но он только набирает силу. Пугодовские бесконечно белые крылья накрывают их, приумножая жар, и раскрываются полностью, приятной тяжестью давя на всего Модди и их обладателя. Мозолистые руки стягивают бельë — единственное, что было на Пугоде, и любовно оглаживают открывшееся участки кожи. Смущает, хотя и не впервые. У Пугода неприкрытое возбуждение ещё с начала прелюдий, но из возможностей в ответ лишь возмущëнное урчанье, на этот раз в грудь, прикрытую все ещë непомерно большой футболкой. Пугод как на ладони, полностью открыт. Модди дразнит, оставаясь в столь не нужном клочке ткани. Колечка мышц касаются охлаждённые смазкой пальцы, аккуратно проталкиваясь внутрь, оставляя за собой мокрый след. Пугод горит и от ощущений, и от смущения, и от самого Модди. Его успокаивающе гладят и зацеловывают, куда только смогут дотянуться. Некоторая пауза — Модди позволяет привыкнуть, затем продолжает осторожное движение. Пугод жмурится, пытаясь уйти от дискомфорта, шелестит крыльями, и царапает коготками ткань: сейчас ему так необходим открытый Модди, Модди с которым он наравне. По скуле сползает капелька пота, а перед глазами — жгучая темнота. Пальцами двигают, старательно ищут нужное направление. Задушенный пугодовский вздох и замыленный взгляд сводят с ума. Благословение — то, чем Пугод является для Модди, но он никогда это не произнесет вслух. Только мысли, и никогда слова. Пугод млеет, дышит заганано-загнано и роняет звёздочки из глаз, когда Чат находит нужное место, воркует всем нутром и подмахивает бедрами, лишь бы ощущения стали ярче. Модди темп постепенно ускоряет, нежась в пошлых звуках, вызывая ворох мурашек и у себя, и у Пугода. Оба тянут, сами не зная почему, напряжение внизу давно начало обвивать шею и душить, играя во что-то садомазохическое. Пугод подставляется, явно намекая , чтобы Модди наконец вошел, а не мучил их двоих пальцами. Пугода трясет, стоит почувствовать незаполненность, сейчас это так не правильно. Модди хрипит что-то совсем неразборчиво, вылавливая пакетик презервативов откуда-то из-под подушек чистой рукой, и шумно выдыхает, стоит Пугоду стянуть с него оставшиеся вещи. Руки дрожат вместе с крыльями при попытке надеть презерватив на Модди. Этим своеобразно можно пытать людей. Он перевозбуждён, ему жарко, ему хочется всë сделать и без дурацкой защиты и поменять позу. Но нелепые попытки приводят к результату, и теперь вместо вымученных содроганий они могут довести дело до конца. Чат подтягивается выше на подушках, Пугод приподнимается и с крупинками слез на глазах садится, наконец услышав хлюпающий звук. Крылья едва не задевают потолок в такой позе. Толчок. Затем ещё. И ещё. И ещё пару раз, горячие слëзы от возбуждения перетекают в дорожку на щеках, стоит Модди обвить кольцом его член и сделать в ритм пару движений. Перед ним сам ангел, никак иначе при виде такого думать нельзя, ведь красное до кончиков ушей лицо до невозможности правильное, а разнеженое и нетронутое тело даже одним поцелуем-укусом реагирует столь хорошо, что вот вот это перестанет казаться реальностью. Модди любит. Зацелованного, изнеженного, слегка потерянного — всего до кончиков перьев Пугода. И кончают они почти вместе, с тяжёлым стоном и клекотом, безвольно обмякнув в тканях. — Ты настоящее Проклятье, МоддиЧат, — голос сорванный и тихий, но такой родной. — Твоё личное. Он рад, необъяснимо, даже для себя, ведь на Пугоде начинается вся его обозримая вселенная и на нëм же смыкается. Он совсем не прочь побыть и чем-то таким для Пугода.