243

Почему великий Чойо Чагас, властитель всей Ян-Ях, стоит в присутствии чужеземки? Почему непомерно гордой, заблуждающейся Фай Родис позволено сидеть? В течение их долгих встреч она сидит, выпрямив спину, спокойно сложив руки на коленях, и смотрит на владыку смело, неотрывно. Он же — бродит, словно уже подстреленный зверь, не в силах скрыться от прицела её блистающих изумрудных глаз. Дело в том, что — как бы он ни возвышался над жителями своей планеты — она выше него. В самом приземлённом смысле. Ему, кто на всех и каждого смотрит снизу вверх, приходится приподнимать голову, чтобы встретиться с ней взглядом. Если бы он остановился и заглянул внутрь себя, он бы понял, что именно его так раздражает. Не сам факт её роста — ведь долговязая Эр Во-Биа, например, ему очень нравится. Может быть, его злит, что она не пытается скрывать свой рост, стелиться перед ним, как это положено? Нет: в её поведении есть вызов — свежее впечатление, которое ему тоже по душе. Если бы он вдумался, он попытался бы дать название тому странному, что есть в ней и ни в ком другом во дворце. Она высокая — как все земляне. Она, как все они, светится здоровьем. Здоровье читается в её осанке — пугающее, всемогущее здоровье Земли. Такой силы и такого достоинства — физического и душевного здоровья — нет у слабых и униженных людей Ян-Ях, к которым, как оказывается, принадлежит и Чойо. Иногда, когда он слушает Фай, он отвлекается, и его расфокусированному взгляду чудится странная аура вокруг неё — вроде золотистого свечения. На мгновение душный кабинет с его смертельными тёмными нишами, смягчённый светом Родис, кажется Чагасу комнатой рая. Но стоит ему моргнуть, как остаются только Фай на золочёном диване с красными бархатными подушками и постылый кабинет вокруг неё. Она, её присутствие, дразнит его этим потерянным раем, обнажая перед ним его нищету. Его собственный райский сад, многострадальная Ян-Ях, давно засох, и его золото обратилось в черепки. С тем большим остервенением он вцепляется, вгрызается в подвластное ему, и вскоре после бесед с Фай летят головы, порой виновные, невиновные в большинстве. Но Чойо, конечно, недоступно осознание. Он не догадывается. Только каждый раз, когда за гостьей закрывается дверь, он всё так же стоит — боится сесть. Животное внутри него, скорченное от страха перед превосходящей силой, не пускает его. И это злит его тем сильнее, что он не понимает причин. Поначалу он борется с этим немногими способами, доступными ему. Он хочет казаться выше — пожалуйста: он заказывает, и для него немедленно изготовляют туфли на каблуке повыше. Но этого недостаточно, и он всё так же пытается скорее усадить Родис. В следующий раз каблук ещё выше — и это снова не помогает, хотя это уже очень неудобно. Фай, конечно, сразу замечает перемены — её глаза широко открыты, и она видит всё, — и ей тяжело не улыбаться им. Смеяться над другим человеком нехорошо, даже если это самолюбивый тиран отсталой планеты. Один раз самоконтроль подводит её, и она улыбается Чагасу одними уголками губ и чуть сведёнными, словно от печали, бровями — улыбкой соболезнования. Его это ужасно оскорбляет, но его внутреннее животное душит в нём гнев и позволяет ему только слегка оскалиться в ответ. С каких пор великий Чойо Чагас стал бояться кого-то? Фай видит Чагаса насквозь: он не такой глубокий, сложно сформированный человек, чтобы его пришлось анализировать. Она прекрасно знает, что обижает его. Но, даже если бы хотела извиниться, она не может ничего с этим поделать.