Чувства = Сила

Ночное небо такое же пустое, как и всё, что он чувствует, когда человек, которому принадлежит его сердце, становится всё меньше и меньше, уходя вглубь толпы. Зелёные кудряшки уносятся всё дальше и дальше, тускнея. Чёрный костюм размывается в намокших красных глазах. Ночное небо такое же пустое, как и сам Кацуки. И не видно ни одной звезды — мешает искусственный свет города. Он понимает, что всё ещё машет ему вслед, стоя посреди улицы так, словно это вообще имеет значение. Словно это что-то изменит. Он опускает руку, не в силах двинуться с места. Изуку ушёл. И это не что-то новое. «Я не буду подвозить тебя, мне завтра рано вставать» — ложь, ложь, ложь. Он старается сохранить образ сильного и независимого парня. Быть тем, кем можно восхищаться. Тем, у кого есть своя жизнь и амбиции. Тем, кого всё, блять, устраивает. Великий Взрывоубийственный Бог Динамит. Не Каччан Бакуго. Изуку наконец исчезает в безликой толпе. Всё вновь теряет смысл. Всё по кругу. Он никогда его не догонит, но это больше не соревнование. Никто не бросал ему вызов. Он вновь наступает на свои же грабли и получает по лицу за это. Его образ держится лишь из-за гордости, из-за желания не быть слабым. Показать Зуку, что на него можно положиться, что он может дать ему всё, что нужно. Подвозит на машине в школу, предлагает работу, приносит бенто на обед, копит, блять, несколько лет ему на костюм. Чтобы в итоге… В итоге… Кацуки чувствует себя таким слабым. Ты ничтожество. Бесполезный. Слабак, — внутренний голос кричит почти его же детским голосом. Он просто хочет… Обнять его, провести больше времени вместе, расплакаться у него на коленях и… Чёрт! Слабак, слабак, слабак! Он стискивает зубы, тяжело сглатывая ком в горле. Ребята позади него уже прощаются друг с другом. Позвал его в агентство? Как раньше? Ты серьезно думал, что он согласится на это? Ты думал, что ты ему нужен? Кацуки трясёт, когда асфальт больше не кажется ровным. Земля словно уходит из-под ног, когда он делает шаг в сторону. Чёрт, он даже не пил. Ты не особенный. — Эй, Бакубро, ты в порядке? Ты не особенный. Его шатает, когда он всё ещё смотрит в одну точку. Всё размывается от слёз. Всё плывёт… Плывёт, плывёт… Ты не особенный для него. И как бы это ни было ужасно… Чем дальше Изуку, тем безумнее становится Кацуки. Кацуки не особенный для Изуку. Зато Изуку всегда был особенным для Кацуки. Наверное, это справедливо. Пол жизни Изуку бегал за ним, чтобы во второй половине они поменялись ролями. Правда, Кацуки чувствует себя больным от этого. Безумным. В свои двадцать пять лет он не должен быть столько зависим, настолько жалок и помешан на друге детства. Ты умер за него, — в голове всплывают образы последних секунд жизни. Может быть, на этом и стоило остановиться? Момент смерти был самым умиротворённым в его жалкой жизни. Когда он впервые принял свою любовь к нему и отдал своё сердце. Он умер за него, но Изуку ему ничего не должен. Всё в порядке. Ты воскрес для него, — он вспоминает как его ноги сами вели его вперёд, по арене. Он горел, он светился, он… Был счастлив. Когда увидел его большие глаза, полные слёз и надежды. Он воскрес для него, но Изуку ему ничего не должен. Всё в порядке. Он не особенный. Никто для Изуку не особенный. Потому что Изуку никогда не считал себя особенным. Из-за тебя Из-за тебя Из-за тебя Как ты можешь говорить ему подобные вещи, когда даже не можешь сказать ему всего лишь три слова? Оправдания больше не работают, придурок! Кем ты, блять, стал? Разве это тот Кацуки Бакуго, которым ботаник так восхищался? Размазня! Что значат твои поступки, если ты не можешь быть честным с ним до конца? — Бакубро? Кацуки не слышит его, потому что бежит к машине со скоростью пули. Дрожащая рука еле нащупывает ключи в заднем кармане. Он задыхается, когда рывком открывает дверь и садится за руль. Газ. — Я догоню тебя, — он, словно в бреду, выезжает на трассу. Ошарашенные лица одноклассников на секунду мелькают в лобовом стекле, прежде чем он разворачивается и едет. Газ. Выравнивая руль, он наконец вытирает слезы со своего лица. Газ. — Я-люблю-тебя, — Кацуки бормочет, впервые пробуя эти слова на языке. — Я люблю тебя. Я люблю тебя! Это же так просто, блять! Газ. Как бы не упустить его. Хотя, Кацуки найдёт его в любой толпе. Везде. Всегда Изуку. Всегда Изуку. Всегда Изуку. Он не должен быть сильным перед ним. Он не должен быть особенным для него. Он просто должен быть Каччаном. Хотя бы один раз сделать не так, как «надо», а так, как чувствует. Как Изуку. Только это было совсем давно. Ох, он так хочет вновь увидеть, как он искренне плачет или смеётся. Газ. Но прежде чем требовать от него что-то, он должен сделать что-то и сам. Как много он сделал для Изуку на самом деле? Не в качестве искупления, а в качестве лучшего друга? Газ. Сигналы машин. Как много Изуку знает о том, что он значит для Кацуки? А знал ли он вообще когда либо? — Я люблю тебя, — повторяет он вновь и улыбка сама появляется на лице. Красные опухшие глаза с синяками под ними выглядят как одержимость. Пока он наконец не находит его. Справа в дверном окне. В толпе людей стоит Изуку. Рядом с ней. Я… Всё ещё люблю тебя. Очако стоит напротив Изуку. Изуку стоит напротив Очако. Оба эмоционально говорят о чем-то, а затем смеются. Этот звук ветром проникает сквозь приоткрытые окна салона. По коже Кацуки бегут мурашки, а глаза бесцельно застывают на этой картине. Машины яростно сигналят ему, пока светофор уже несколько секунд горит зелёным. Кацуки не знает, что он должен чувствовать в этот момент. Ревность? Нет, это не то. Очако и Изуку — это нормально. Даже странно, что они так давно не общались. Кацуки останавливается неподалёку от них. И он понятия не имеет, зачем он это делает. В голове сумбур из самокопаний и внутренних бесполезных монологов. Конечно, он думал, что найдёт Изуку одного, грустно идущего по тротуару. Конечно, по идее, Кацуки должен был расстроиться её присутствию. Но когда он видит, как веснушчатый улыбается, стоя рядом с ней, той самой улыбкой; видит, как они пожимают друг другу руки… Что-то внутри блондина переворачивается с ног на голову. Желудок сворачивается, сердце трепещет, а на губах появляется слабая улыбка. Кажется, Изуку счастлив. И, кажется, Изуку наконец понял. Особое отношение к каждому означает, что для тебя нет никого особенного — Ои, голубки чёртовы! — он хлопает дверью машины и мысленно ненавидит себя за свой грязный рот. Это вновь не то, что он хочет сказать. Они оба поворачивается к нему с совершенно одинаковыми лицами. В какой-то степени это выглядит довольно жутко. Кацуки ловит его взгляд и… — Каччан?! — Изуку удивлённо моргает, его невинный шок как обычно мерцает в больших глазах. Он такой же нелепый и милый, как и всегда. Приятно просто смотреть на него, приятно просто смотреть на то, как нежно его кожа покрыта румянцем. Приоткрытые губы, расширенные зрачки, красивые шрамы, что делают его ещё чем-то более драгоценным. — Кто ещё, чёрт возьми? — глупый Кацуки не может сдержать ухмылки. — Но ты должен был ехать домой! — удивлённо щебечет Изуку, не отрывая от него взгляда. Так, словно пытается найти ответ в его глазах. Кацуки надеется, что он не настолько очевиден. Очако возле него переглядывается между ними, — Без меня, — тихо заканчивает он. — Планы изменились, задрот. Мы едем ко мне домой, — твёрдо настаивает Кацуки. Он совсем забыл какого это — быть настойчивым. — Вместе. В чужом взгляде что-то меняется. Оголяется. Изуку начинает махать руками как идиот, словно ему не двадцать пять, а четырнадцать. —…К-К ТЕБЕ ДОМОЙ?! Каччан, тебе рано вставать завтра, так что может быть в другой раз? Тем более… Тем более… Эм… Я! Всё же, он совсем не изменился. — Я сказал, значит мы, сука, едем! Можешь хотя бы из одолжения сделать то, о чём я прошу? Внутри ботаника происходит короткое замыкание. Кацуки спрашивает себя, нормально ли то, что он только что надавил ему на жалость? Ладно, ему уже наплевать. Он добьется его долбанного внимания любыми доступными способами. …Как бы жутко это ни звучало. —…Ээ, я думаю, да? — в любом случае это работает. Так что Кацуки шагает вперёд, пока тот продолжает бормотать что-то ещё. — Прости Каччан, я просто не понимаю… — он затыкается, когда понимает, что его схватили за руку и тащат за собой. —…О! — Дурак! — оборачиваясь, рычит Кацуки. Внезапно он понимает, что смущается телесного контакта больше, чем нужно. Он начинает одергивать руку, так как начинает переживать за личное пространство Изуку. Но тот сжимает её только крепче. ФААААААААААААК! — внутренний голос Кацуки орёт во всю глотку. Он точно сумасшедший. Они останавливаются на пути к машине, когда слышат: —…О, тогда ещё увидимся, ребята! — это звучит более сломленно, чем должно. И Кацуки прекрасно знает что это. Очако одиноко. И Кацуки как никто другой понимает её. Девушка, что отчаянно пытается сделать этот мир лучше. Девушка, которая всегда улыбается всем вокруг, потому что она должна быть сильной и независимой. И несмотря на все утраты, на всю её боль, она смогла добиться кучи вещей. Она живёт дальше, но как часто она вспоминает о Тоге Химико? Его искренне удивляют её слова. Он действительно не собирался оставлять её в одиночестве. — Чего? Ещё увидимся? Ты едешь с нами, Очако, — кидает он, стараясь не обращать внимания на восторженный вдох Изуку. Он открывает заднюю дверь для Изуку, чего он никогда ещё не делал, и возвращает взгляд к девушке. —…Я?! — она так и стоит на месте, хлопая ресницами. — Головка от хуя! — Каччан! — а этот придурок тоже ещё не в машине, стоит у двери и возмущается на него! Дожили! — Что? Залезайте оба в машину, иначе я взорвусь прямо сейчас! Этот вечер должен быть бесконечным.

***

Когда Кацуки заводит машину, он уже не совсем уверен в том, что делает. Он просто хочет поговорить с ними? Он только что помешал их личному разговору? Помешал чему-то большему? Если так, то ему не жаль. Они садятся назад, молча проваливаясь в мягкое сидение. Перед тем, как выехать с обочины на дорогу, Кацуки оборачивается назад. — Если что, я просто… — он зажмуривается и трёт переносицу. — Мне просто кажется, что я должен как-то объяснить всё это, но я просто… — Слабак, слабак, слабак. — Блять… — Качч- — Всё нормально, Кацуки, — легко улыбаясь, Очако перебивает Изуку. — Просто делай, что должен. Давно не видела такого рвения в твоих глазах, — на последних словах в её глазах загорается понимание и что-то братское, словно они знают друг друга уже сто лет. — Я знал, что не зря беру тебя с собой, — усмехнувшись, но смущаясь в любом случае, отшучивается Кацуки, встречая в ответ заливистый смех шатенки. Возможно им тоже стоило разговаривать чаще. — Я не знал, что вы так хорошо ладите! — заявляет Изуку, что всё это время наблюдает за ними со слишком большим интересом. — Если ты высунешь голову из своей задницы, то и не такое узнаешь. Изуку обиженно стонет и Кацуки радуется наивности этого придурка. — Это явно было лишнее, — комментирует Очако, с улыбкой закатывая глаза. — Зато от чистого, блять, сердца. Он наконец хочет поехать, когда включает музыку, но слышит, как Изуку зовёт его. Это всегда работает как обязательный призыв. Если бы у Кацуки были собачьи уши, они бы вставали дыбом при этом, всегда сладком, зове. Если бы у Кацуки был хвост, он бы вилял им как пропеллер просто при виде Изуку. — Каччан? —…Да? — Ты на меня злишься? Это внезапно настолько, что выбивает его из колеи. Глаза Кацуки расширяются и ему требуется слишком много времени, чтобы сообразить ответить что-либо. —…Это далеко не единственное, что я чувствую. Он выводит громкость музыки на полную, и, наконец, едет. В голове туман, Кацуки промаргивается, чтобы прийти в себя и сосредоточиться на дороге. Нужно просто доехать до дома. И, возможно, выпить. Кацуки не знает, к чему приведёт всё то, что он делает. Он просто надеется, что не врежется в ближайший столб по дороге и не разобьётся вместе с Изуку и Очако на этой блядской машине. Чувства. Пьяные они, а штырит его. Чувства. Он чувствует себя безумцем, потому что он идёт против своего привычного образа. Против своей же гордости, против своих же принципов. Но кому какое дело, когда дело касается… Чувств. Они доезжают до большого жилого комплекса в центре города. Люксовые квартиры в многоэтажном доме, все дела. То, где Кацуки «место». Правда он ненавидит то, насколько ему тесно в этих идеально белых стенах с этой идеальной мебелью с этим идеальным видом из окон с пола до потолка. Где он просыпается каждый раз в холодном поту, в бреду обнимая подушку, нашёптывая вещи, о которых он старается не думать позже. Но всё не так плохо, так ведь? Почти каждый день он заезжает за Изуку, чтобы отвести его на работу. Он может смотреть на него. Так ведь? Нужно радоваться хотя бы этому? Мало. Чувства. Больше. Больше. Больше. Теперь Изуку будет геройствовать, даже если и не с ним, даже если не в его агентстве, да? Ничего страшного? Они всё равно смогут соревноваться, даже если он и останется учителем на пол ставки? Мало. Чувства. Больше. Больше. Больше. — Приехали. Машина останавливается на выделенной парковке. Кацуки первым выходит из машины. Вдыхает свежий ночной воздух полной грудью, стараясь взять себя в руки. Дорога к подъезду освещена футуристичными фонарными столбами. — Я давно не был у тебя дома, — тихо подмечает Изуку, протягивая руку Очако, чтобы помочь ей выйти из машины. Верно. Давно. Кацуки хотел бы, чтобы он был у него дома всегда. Всегда рядом. Всегда много. Всегда мало. Больше. Чувства. Больше.

***

Они поднимаются на лифте на последний этаж. Изуку выглядит странно. Весь день он сам не свой. Либо Кацуки просто хочет в это верить. Отчуждённый, задрот летает в своих же мыслях. Вечно думает, думает, думает. Но о чём? Кацуки хочет знать всё. — Есть будете? — спрашивает он, переглядываясь меж двумя будущими гостями. — Каччан готовит что-то на ужин? — слабым, но воодушевлённым голосом спрашивает Изуку. В сердце как всегда что-то плавится. Хоть что-то ему всё ещё нравится в Кацуки. Пусть это и просто его еда. — Будем готовить вместе. — У меня травма с нашей совместной готовки в лагере, — скрещивая руки под грудью, Очако облокачивается к стене лифта. — Ты отчитывал меня даже за нарезку овощей! Изуку хихикает рядом с ней, после чего говорит. — Каччан никогда не доверял мне готовить вместе с ним. — Заткнитесь оба! — Господи, какой же я мудак. Он ворчит, стремительно отводя взгляд. — Я пытаюсь быть милым. — О… Это очень мило, что ты пытаешься быть милым! — Деку-кун, ты точно умеешь разговаривать с людьми? — Я… пытаюсь? Дверь в квартиру открывается не сразу, так как у Кацуки трясутся руки. Когда он наконец открывает её с нечитаемым лицом, Кацуки пропускает Очако с Изуку внутрь. Он уже продумывает то, как он будет звонить и плакаться Шото, когда он опять всё испортит. Внезапно он слышит то, как Очако начинает кричать, а чьё-то тело с грохотом падает на пол. Радостный лай мгновенно всё проясняет. Ну, что поделать? Он тоже по нему скучал. Собака не далеко ушла от своего хозяина. — Король-чан! Я так рад тебя видеть! — заглядывая внутрь, Кацуки наконец открывается вся картина: Изуку лежит на полу коридора, а Король облизывает его лицо, набросившись на задрота сверху. К слову, он почти такого же размера как и сам Деку, учитывая то, что это чёрная немецкая овчарка. Изуку весь в слюнях, но он продолжает лежать и гладить его, радостно приветствуя пса без всякого сопротивления. — Я совсем забыла, что у тебя есть собака! — Кацуки отрывается от этого милого зрелища, переводя взгляд к улыбающейся Очако. Он лишь слабо улыбается ей в ответ. — Король? Это так похоже на тебя, — она тыкает его локтем в бок и, учитывая её силу, это не особо приятно. Он шипит и закатывает глаза, игнорируя боль. Чёрт, на каком она там месте? — Ои, Король! Я тебе больше не нужен да? Этот задрот забрал всё твоё внимание? А как же я?! — Каччан, он просто скучал по мне! — всё ещё лёжа на полу, восклицает Изуку. — Это так мило! Ты скучал по мне? — невинно спрашивает Изуку, почёсывая пса за ушком. — Кто такой хороший мальчик? Кацуки впервые завидует своей собаке. У Короля на шеё висит ошейник в виде оранжевой банданы, а его шёрстка идеально вычесанная и мягкая. Кацуки нравится заботиться о нём, несмотря на то, что он часто бывает не дома и вызывает специальных людей, которые гуляют с ним. Но всё свободное время дома он тратит на него и на готовку. Это действительно всегда помогает отвлечься. Особенно, учитывая то, что карьерный рост ему больше не так интересен. Он надеется, что это изменится. В любом случае, он очень любит своего пса, который рядом с ним с самого переезда в эту квартиру. Живёт здесь Кацуки уже пять лет. Ах да, это был подарок от Мины с Эйджиро. В памяти всплывает маленький щеночек в плетённой корзинке на переднем сидении его первой машины и радостные красно-розовые придурки, что чуть ли не прыгают на заднем сидении от счастья. Только Король видел Кацуки, который приходил домой после очередной тяжёлой смены и отрубался прямо на полу в коридоре. Он всегда ложился с ним рядом, поддерживая его своей преданностью. Только Король слышал, как Кацуки плачет в подушку ночами, ноя сопливое «И-изуку». Только Король знает, как он зависим от него. Удивительно, что этот пёс любит Изуку, а не готов разорвать его в клочья за то, что тот делает так больно его хозяину. Но, опять же — любовь, это совсем другая боль. Никто в ней не виноват. — Так, ладно, разувайтесь и проходите. Иначе мы застрянем здесь навсегда, — Кацуки наконец закрывает за ними дверь и включает свет в коридоре. Они проходят в большой зал, полностью выполненный в минимализме. Ничего лишнего. Вся квартира в серо-чёрно-белых тонах. Выбиваются только глупые цветные игрушки Короля и один большой постер Всемогущего слева от плазменного телевизора. Очако прыгает на диван спиной, устало расстянувшись на нём всем телом. — Ох… Моя спина… — она мучительно вздыхает, закрывая глаза. — Она скоро откажет от всех этих бумаг. Кацуки проходит мимо неё к барной стойке в арке между кухней и залом, оставляя на ней ключи. — Я часто засыпаю, когда занимаюсь этим дерьмом, — поддерживая разговор, он вспоминает сны, которые ему снятся. Смерть. Смерть. Смерть. Он поворачивается к ней, когда она внезапно замолкает. Очако приподнимается и смотрит на него удивлёнными медовыми глазами, волосы спутанны. — Ты… Тоже? — Ага, — тихо отвечает он. Внутри возникает какое-то особое понимание. Они трое — главные жертвы случившегося восемь лет назад. Он смотрит на Изуку, который застыл у входа в зал с остекленевшим взглядом. В комнате возникает молчание. Это всё так странно. После войны они проводили так много времени вместе, но чтобы вот так осознанно спустя столько лет? Никогда. Он знает, что Зуку тоже снятся кошмары. Он помнит о чём они были раньше, когда они вдвоём ночевали в одной кровати под одним одеялом. Страшно было. Больно было. Тепло было. — …У тебя всё ещё осталась пепельница? — молчание наконец прерывает Изуку, неуверенно делая шаг вперёд. Он стягивает с себя пиджак, оставаясь в одной рубашке. — Специально для тебя, — хрипло отвечает Кацуки, так как в горле слишком внезапно всё пересохло. Он находит её в шкафчике возле стойки — обычная прозрачная пепельница, которую он ещё несколько лет назад купил специально для куряги Изуку. Со звоном, она оказывается на барной стойке. — Спасибо, — Изуку робко поправляет рубашку. Он вытаскивает из заднего кармана пачку с зажигалкой и наконец проходит вперёд. Больно смотреть на то, как он курит. И удивительно, что курит он только один, либо при нём. Это подтверждается тем, как широко распахиваются глаза Очако. Изуку со скрежетом отодвигает оранжевый кожаный барный стул с низкой спинкой. Ему приходится встать на носочки, чтобы суметь сесть на него. Он закуривает, поджигая сигарету между пересохшими губами дрожащим кривыми пальцами. Кацуки берёт пульт и ставит на фоне музыку. Кацуки ненавидит тишину. —…Так, что будем готовить? — между затяжками спрашивает Изуку, пока Очако наблюдает с дивана за тем, как тлеет его сигарета. — Кацудон. Молчание. Кацуки смотрит на Изуку. Изуку смотрит на Кацуки. Он что-то не так сказал? — Почему ты всегда готовишь его для меня? — он звучит разочаровано. Словно делать что-то для него — оскорбление. —…Это совсем не обязательно. — Потому, что он тебе нравится, — честно отвечает Кацуки, непонимающе сводя брови к переносице. —…Но зачем? Ты не должен заставлять себя, Каччан, — теперь он звучит ещё более недовольно. Изуку нервно постукивает по фильтру сигареты, стряхивая пепел. И тут Кацуки наконец понимает: Изуку думает, что он заставляет себя делать всё это для него. Он думает, что я всё ещё пытаюсь искупить свою вину перед ним. Он думает, что это единственное, что держит меня рядом с ним. — Я никогда не делаю того, чего не хочу, — сквозь зубы шипит Кацуки, тяжело опуская руку на стойку возле пепельницы. Он наклоняется так, чтобы чёртов задрот услышал каждое его слово. — Это, блять, не одолжение. Не искупление моих, сука, грехов. В отличие от тебя, кто пришёл сюда только потому, что тебе стало жаль меня. Очако встаёт с места. Изуку смотрит на него внимательно, слегка приподняв брови. Кацуки ненавидит то, как на его глазах выступают слёзы. — Я-я не понимаю. Почему ты не понимаешь. Почему ты не понимаешь. Почему? Почему? Кацуки ударяет кулаком по столешнице. Изуку вздрагивает. — Где твои продукты для кацудона? — Очако уже роется в его холодильнике. Король бежит за ней, помогать. Слабак. Ты должен быть сильнее. Ты должен быть слабее. Эмоциональнее. Честнее. Сдержаннее. Добрее. Злее. Слабак. Слабак. Слабак. Боже, его голова скоро не выдержит и взорвётся. За столько лет он так и не понял как вести себя с Изуку. Так и не понял, как сделать так, чтобы они понимали друг друга. Иногда что-то получалось. Иногда что-то шло по пизде. В основном второе. Но он смягчается, когда Изуку мягко кладёт свою шершавую ладонь поверх его кулака и встаёт с места. Тихое «прости» слетает с его губ. — Изуку? — Да? — Ты же помнишь, что мы друзья? —…Да… Да, я помню. Прости. Прости. — Перестань извиняться. —…Прости. Кацуки заставляет Изуку переодеться в его одежду. Очако вежливо отказывается, говоря, что ей и так удобно. Когда Изуку выходит из его спальни в чёрной футболке с черепом. Он выглядит более бодро и отчего-то нелепо смущённым. В талии Кацуки она сидит свободно, обтягивая только его плечи, но, в случае с Изуку, майка полностью обтягивает его торс. Кацуки старается не смотреть ниже, так как там всё ещё хуже. — Это намного удобнее, спасибо большое! Пахнет… Карамелью, я полагаю? Хотя, ты всегда так пахнешь! Я пахну Каччаном… — О, боже мой, — Очако, смотря на это всё с кухни, закатывает глаза. Кацуки уходит от него как можно дальше, присоединяясь к готовке. Пора готовить. Пора готовить. Пора готовить. На удивление, готовить вместе — приятно. Ему непривычно, когда в его доме есть кто-то ещё. Непривычно заниматься чем-то таким вместе с кем-то. Но вместе с непринуждёнными разговорами, музыкой и смехом, наполняющим дом, это становится чем-то… уютным? Кацуки отбивает свиные котлеты не с такой ненавистью как обычно.

***

Кацудон оказывается настолько вкусным, что Кацуки поражается тому, что идёт накладывать всем по ещё одной порции. Такой аппетит у него появился впервые за последние несколько лет, что действительно вводит в ступор. Как такая простая посиделка втроём может так влиять на него? — Виски? — спрашивает Кацуки, когда убирает тарелки в раковину. — Виски! — подхватывает Очако ударяя кулаками по столу. Они оба смотрят на Изуку, который просто пожимает плечами. Молчание — знак согласия. Кацуки открывает особый шкафчик и достаёт оттуда красивую прямоугольную бутылку. Он практически не пьёт, разве что выпивает с Шото после тяжёлых смен. Но сегодня он пошёл против своих же правил. Чувства. Чувства. Чувства. Бутылка открывается. Каждый делает по глотку. Изуку вновь закуривает и с улыбкой подпирает рукой подбородок. Очако идёт к колонкам, чтобы поставить музыку повеселее. Вечеринка травмированных детей? Ха. Кацуки ничего не имеет против. Всё начинается с того, что Очако кидает в Изуку подушку с дивана, потому что тот отказался потанцевать с ней. — Почему ты такой скучный! — разочаровано восклицает Очако, делая два шага назад по мягкому чёрном коврику. — Я не скучный! — Изуку сжимает подушку, что прилетела ему в лицо. Его волосы растрёпаны от удара, а выражение лица сравнимо с эмоцией предательства. Кацуки смеётся над ними, облокотившись об арку. — А ты докажи! — Кацуки рискует бросить ему вызов. И тогда в лице ботаника что-то меняется. И это не выражение принятия вызова или ярого соперничества. Это что-то детское, задорное и от этого такое опасное. Кацуки перестаёт смеяться, когда подушка прилетает ему в лицо. — Ах так, да?! Ты не на того напал, чёртов Деку! — его пьяный идиотский мозг входит в режим борьбы и вновь называет его именно так. Это глупо, это забавно, это стыдно, но восторг, охвативший его разум с лихвой — перечёркивает все его принципы. Очако уже бежит на Изуку с двумя подушками в запасе, а тот спрыгивает со стула, перепрыгивая через Короля, который начинает неистово лаять от происходящего хаоса. Кацуки кидает подушку в Очако и совершает невероятную ошибку — теперь у девушки уже три оружия убийства. Он бежит к Деку, чтобы быстрее него схватить подушки с дивана и всё превращается в запыхания, смех и, конечно же, бойню. Когда Изуку ползёт от них на кухню на четвереньках, имитируя умирающего, Кацуки кажется, что он самый счастливый человек на земле. Он хватает его за лодыжку и тянет к себе, чтобы начать душить его подушкой за всё, блять, хорошее! — Кацуки, ты его сейчас убьёшь! — вопит Очако, оттягивая блондина за плечо, чтобы самой начать дубасить Кацуки одной из подушек. —…Да он притворяется! — Откуда ты знаешь? Вдруг он сейчас задохнётся! Кацуки понимает, что Изуку не издаёт совершенно ни одного звука. —…Изуку? — Кацуки слегка ослабляет хватку. — Ои, Изу- Изуку резко разворачивается и берет его в захват, начиная душить его подушкой, рыча протяжное «Качча-а-ан!» — Видишь… о чем я… тебе говорил! — задыхаясь, пытается сказать Кацуки, нащупывая свое оружие на полу. — Я больше никогда не буду тебя слушать! — он швыряет в Очако подушку. — Деку! Ты играешь грязно! — возмущается девушка, пытаясь свалить его тушку с тела Кацуки. — Урарака-сан! На чьей ты стороне? — Изуку защищается, свободной рукой хватая ещё одну подушку, начиная одновременно сражаться и с ней и с Кацуки. Кацуки, тем временем, готов быть задушенным. Когда это Изуку — проигрыш кажется чем-то сравнивым с оргазмом. Всё заканчивается в тот момент, когда на них набрасывается Король, заставляя всех развалиться на полу и принять победу пса. Вечер проносится с удивительной скоростью. Разговоры такие непринуждённые, но такие тёплые, словно это именно то, что нужно было им всем. Кацуки больше не слышит того навязчивого голоса в голове. Он просто наслаждается вечером. Он просто… Кацуки? И, кажется, что Изуку тоже становится гораздо более Изуку. Ничего не может быть лучше, чем Изуку. Они сидят за барной стойкой, рассказывая друг другу о предстоящих делах. У каждого завтра работа, каждому вставать в шесть утра, а сейчас на часах уже половина двенадцатого. Но разговоры не заканчиваются, как и энергия каждого. Правда сейчас разговоры о работе свели куда-то в другое русло. Обычно Очако рассказывает о своём проекте с гораздо большим энтузиазмом, но сейчас её взгляд обнажается впервые за весь день. Впервые Кацуки замечает её синяки под глазами и опущенные уголки губ. Пустой взгляд задерживается на пачке сигарет Изуку уже продолжительное время. — Знаете… — в конце концов, она берёт одну сигарету оттуда и придвигает пепельницу ближе к себе. Она заправляет прядь за ухо, чтобы не подпалить волосы и поджигает кончик. Девушка затягивается так, словно делает это далеко не впервые. Выпуская дым, она говорит. — Вы… Вы можете делать что хотите и как хотите. Но не забывайте о том, что у вас есть возможность, — она стряхивает пепел и смотрит на них гораздо более тяжёлым взглядом. Взглядом человека, пережившим большое горе. — Не только пьяными, не только по работе, не только когда плохо. Вы есть друг у друга. Вы оба… — её голос дрожит, когда она опускает голову. На стол капает одинокая слеза. Кацуки вздрагивает. — Можете быть рядом, — шепчет она тихо, но так, что они оба прекрасно её слышат. — Поймите, я не хочу сравнивать и перетягивать на себя одеяло, но… — когда она снова поднимает голову, сердце Кацуки падает. Боковым зрением он видит Изуку, чей взгляд напоминает оленя, стоящего перед летящим в него самосвалом. Глаза Очако полны слёз, а её нижняя губа дрожит, как у маленького ребёнка. — Х-Химико-чан… Умерла. Она умерла и её нет больше нигде кроме моей головы. Даже сейчас… Она… Говорит со мной. И это единственное, что у меня есть, — она прикладывает руку с своему сердцу. Изуку тоже делает это. Как и Кацуки, тяжело сглатывая, когда вновь нащупывает швы на шраме. — Я-я не хочу, чтобы вы не так меня поняли, н-но… Спасибо за этот вечер. Спасибо, что поговорил со мной, Изуку. Я могу называть тебя так? — Изуку много раз кивает, не в силах сказать и слова. — Я понимаю, что мы похожи. Но Тенко… Он другой. Вы с Тенко другие. На месте Химико у тебя вовсе не он, ты знаешь, — сразу же после этого она подозрительно переводит взгляд на Кацуки. С дрожащей улыбкой она говорит.— И тебе спасибо, что пригласил меня. С вами мне хочется быть собой. П-поэтому пожалуйста… Будьте собой тоже. Просто… — она срывается на всхлип и опускает голову вниз. Сигарета бесполезно тлеет в пепельнице, так как руки дрожат и больше её не держат. Вместо этого, поверх её руки теперь лежит рука Кацуки. Сверху которой ложится ладонь Изуку. Очако плачет. Изуку с Кацуки смотрят друг на друга и… Изуку не выдерживает первым, чтобы заплакать вместе с ней. Затем срывается и Кацуки, тихо всхлипывая вместе с ними. Чувства — это не слабость. Кацуки встаёт с места одновременно с Изуку. Чтобы подойти к Очако и обнять её. Чувства — это и есть сила. Кацуки не знает, сколько они так стоят. Может минуту. Может десять. Может пол часа. Это не то, чтобы удобно. И не то, чтобы супер романтично. Скорее просто пьяные объятия грустных друзей. Но Кацуки нравится быть частью этого. Не просто наблюдать со стороны, как эти два идиота пытаются друг другу помочь, но и поучаствовать в этом, хоть и странном, событии. Но ему жаль. Правда жаль её. Хотя бы ради Очако, он должен сделать это. «У вас есть возможность» Изуку, такая же плакса, как и всегда, бормочет «мне жаль, Очако, мне так жаль». Кацуки просто молчит, чувствуя, как горят его щеки от слёз и как его футболка пропитывается слезами подруги. Наверняка останутся и пятна от туши. В любом случае, это не так уж и важно. В конце концов, они постепенно успокаиваются. Очако просто сидит, повесив нос, и ковыряет ногти. Изуку стоит возле Кацуки, они оба просто смотрят на неё. — Пообещайте, что не бросите друг друга, — тихо говорит девушка, поднимая красные от былых слёз глаза. Макияж размазан по лицу мокрым дорожками на щеках. — И я пойду. Они растерянно переглядываются между собой, чтобы вновь посмотреть на неё. Для Кацуки это проще простого. Он зашёл уже слишком далеко, чтобы смириться. — Обещаю, — слетает почти одновременно, словно они отчитываются перед старшей сестрой. — Не мне, — с усмешкой. — Друг другу. Тогда Кацуки понимает, что он застывает в маленькой панике. Но всё же… Это кажется чем-то очень нужным прямо сейчас. Изуку должен знать. Он должен понять. Они переглядываются вновь, и в зелёных глазах можно прочитать страх. Страх и смятение. Это больно, но… Несмотря на это, Кацуки решает сказать первым. Пьяная улыбка и спокойный уверенный взгляд. Кацуки просто хочет быть собой. Он хочет и он это делает. — Изуку, обещаю, что никогда не брошу тебя, — это звучит как признание во время бракосочетания. И это не должно быть так глупо в его квартире под присмотром Очако после половины выпитой бутылки виски. Но, что есть, то есть. — Ты должен знать, что это не потому, что это какое-то искупление или что-то типа того, — он смущённо чешет затылок, прежде чем возвращает к нему серьёзный взгляд. — И это не ради тебя, как бы грубо это ни звучало. Это ради меня, — в глазах Изуку вновь собираются слёзы. Его поникшее от шока лицо напоминает ему того самого линчевателя Изуку, которого он однажды спас. Правда теперь… Он улыбается. — Я хочу этого. Очако довольно хлопает в ладоши, вытирая вновь намокшие глаза. — Изуку, твоя очередь. Он прокашливается в кулак, весь красный от выпивки и переминается с ноги на ногу. Прежде чем начать, он внезапно хватает Кацуки за руку. О. Боже. Мой. — Я… Каччан, как я вообще могу бросить тебя?! — слишком эмоционально, он вводит Кацуки в ступор. Его шершавые кривые пальцы поглаживают его руки, что в полтора раза меньше. — В смысле, да, я отказался от агентства, но это не потому, что я не хочу быть рядом… Я просто хочу, чтобы я… Чтобы ты… Чтобы мы могли соревноваться до конца, как ты и хотел, — Кацуки открывает рот, не смея поверить своим ушам. Он помнит? Он помнит это? — На равных, понимаешь? — Изуку улыбается своей ослепительной улыбкой и всё кажется не настоящим. — Я… был очень счастлив, получив этот костюм от Каччана и остальных. Тяжело передать насколько… — он смотрит куда-то вверх, сдерживая поток слёз и эмоций, что он так долго переваривал. Милый Сентиментальный Изуку. — Я, наверное, всё ещё нахожусь в шоке от всего этого… Но я… — он берёт вторую руку Кацуки, уверенно заглядывая тому в глаза. — Я обещаю, что не брошу тебя. Я боюсь, но я никогда не брошу тебя, Каччан. Кацуки понимает, что если он моргнёт прямо сейчас, то его слёзы зальют весь зал. Кацуки понимает, что с каждым разом влюбляется в него всё больше и больше. — Спасибо, а теперь мне пора! — заявляет Очако, спрыгивая со стула. — Моя миссия на сегодня здесь выполнена, — она хватает свою сумку с дивана и стремительно уходит в сторону коридора. —…Но Очако! — Изуку дёргается в её сторону, отчаянно разрываясь на две половины. — Ты можешь остаться и поехать на работу отсюда, — предлагает Кацуки, делая вид, что с ним сейчас всё в порядке. — Я подвезу вас обоих. —…Нас обоих? — Изуку отпускает (черт возьми) его руки, озадачено глядя на Кацуки. — Ты остаёшься здесь и твоё мнение не учитывается, — бурчит Кацуки, хмуро отводя влажные глаза от его лица. — Что насчёт тебя, Чако? — Спасибо, но мне действительно нужно идти, так что всё в порядке, — она грустно улыбается, в поисках своих туфель. — Это ведь не последний раз, когда мы так соберемся, правда? — надевая одну из них, спрашивает она, улыбаясь с закрытыми глазами. — Конечно! — подхватывает Изуку, подходя вместе с Кацуки к коридору, чтобы проводить подругу. — Это было очень здорово. Я давно не чувствовал себя таким… — глаза блестят, когда он делает невнятный, но убедительный жест рукой. — Живым… — В следующий раз у тебя дома, — добавляет Кацуки, облокачиваясь о стену. На тонких губах пляшет благодарная ухмылка. — Расскажешь нам о своей девочке-призраке, — это могло бы прозвучать грубо, если бы это не был Кацуки. Он лишь пожимает плечами, а Очако замирает на месте, глядя на него так, словно он только что подарил ей что-то невероятно ценное. —…Обязательно, — тихо шепчет она, улыбаясь во все зубы. Слёзы капают с её лица, но она выглядит умиротворённо и счастливо.

***

Когда дверь за Очако закрывается, Изуку понимает, что они с Каччаном остаются один на один. На всю ночь. В последний раз это было так давно. Изуку уже и не помнит, когда в последний раз он делал что-то с Каччаном или для Каччана. «Особое отношение к каждому означает, что для тебя нет никого особенного» Неправда. Неправда. Неправда! Эти слова не должны были так сильно ранить. Но это Каччан. Каччан, который все эти годы следит за ним, как за зеницей ока. Каччан, который постоянно отвозит его на работу. Каччан, который приносит ему на обед бенто. Каччан, который заставляет его заботиться о себе. Каччан, который всегда хочет взять его за руку. Каччан, который плакал по его причуде больше, чем кто либо другой. Каччан, который спал с ним в обнимку после войны. «И это не ради тебя, как бы грубо это ни звучало. Это ради меня» Его нежный милый Каччан. Как он мог с ним так поступить? Теперь, Изуку хочет наказать себя ещё больше. Расстерзать себя и больше никогда не смотреть ему в глаза. Ты подвёл его. Ты не хотел делать ему больно, но сделал только хуже. Каччан всё это время хотел быть рядом? С ним? Страшно, страшно, страшно. Я не могу! Я не могу! Не достоин! Не достоин! Он умер из-за тебя! Виноватый! Виноватый! Он столько всего для тебя делает, а ты даже не смог ничего объяснить ему. Ты слабый. Ты смирился. Ты просто оставил всё как есть. Изуку знает, что во всём виновато его сердце. Он давно запер все порывы на замок. Точнее, не на замок. На тысячи прочных перекладин. С выдуманным и забытым напрочь кодом. С двойной прочной дверью, сравнимой с сейфом. Никто туда не попадёт. Даже он сам. И он знает, что чем ближе Каччан, тем сложнее уберечь это. Он знает, что если будет восхищаться им слишком много, слишком часто, то… Все сломается, он сломается и Каччан точно не хочет всего этого. Каччан просто хороший человек. Каччан просто потрясающий. Потрясающий. Потрясающий. Потрясающий. Особенный. Он пошёл к Очако, потому что она смогла бы его понять. А он смог бы помочь ей чем-то в ответ. Он мог бы просто снова забыть об этом. Горький отказ в совместном агентстве. Костюм. Герой. Снова герой. Но достоин ли? От Каччана? Всё это от Каччана? Боже, этого так много! Чувства. Чувства. Чувства. Каччан потрясающий. Я дома у Каччана. Боже, я так пьян! Потрясающий. Потрясающий. Потрясающий. Каччан потрясающе целуется. Стоп. Что?! Его вдавливают в стену прямо в коридоре. Чужие губы грубо скользят по его собственным, когда он словно на автопилоте отвечает на поцелуй со сдавленным стоном. Особенный. Особенный. Особенный. Он отстраняется, в страхе заглядывая в голодные красные глаза. — Каччан, поче- — Хорош уже бормотать, придурок, — всё, что успевает прохрипеть Каччан, прежде чем начать целовать его вновь. Это всё кажется каким-то сном. Каччан… Целует его? В смысле… Губы Каччана на его губах. Они двигаются! Каччан держит его лицо и, подождите, он плачет?! Изуку и сам тоже плачет! Каччан слышал всё, что он бормотал? Что он вообще бормотал? Его голова внезапно пустеет до ужаса, когда он понимает, что это всё правда. Его руки наконец подключаются, притягивая блондина ближе к себе, нелепо обхватывая его плечи, трогая его спину, позвоночник, руки. Можно ведь? Можно? Можно? Можно? — Можно, — Кацуки продолжает, слегка покусывая его нижнюю губу. Хныкает, и прижимается к нему ближе, вытирая большими пальцами слёзы с веснушчатого лица. Это совсем не то, чего он ожидал от этой ночи. Но он получил всё, что когда либо ему было нужно. — Я не хотел делать тебе больно, Каччан, я не хотел, Каччан, я не хотел! — сквозь быстрые, нелепые поцелуи, смазанно бормочет Изуку. — Пожалуйста, не уходи. Никогда не уходи, — слишком отчаянно отвечает Кацуки, словно в бреду. Словно плотина между ними наконец падает и барьеры больше не имеют никакого значения. — Ты нужен мне. Изуку, — он отрывается от него и его нуждающихся взгляд такой мокрый и такой полный любви. — Изуку… — Каччан бросается ему в объятия, прижимаясь к нему так, что их ноги подкашиваются и они оба скатываются на пол. — Я не уйду. Я не уйду, больше никогда! — Изуку снова чувствует себя собой. Замки ломаются, расстворяясь в мутном разуме. Он такой свободный. Он может свободно любить его. — Каччан… Каччан… Мой особенный Каччан… После этих слов Кацуки плачет открыто. Так, как никогда. Он забирается ему на колени и хватается за футболку, словно ища в нём спасение. Словно прося помощи. Изуку был таким глупым. Спасая людей, он совсем не заметил того, кто нуждался в нём больше всего на свете. Он должен был спасти Каччана в первую очередь. Наверное, нужно протрезветь. Наверное, нужно что-то сказать. Объяснить, извиниться, попросить прощения, ещё раз извиниться, снова поцеловать. Изуку не может поверить, что Каччан нуждается в нём так же сильно, как и он сам. Но это правда. Это правда, чёрт возьми! Двое взрослых мужчин сидят на полу коридора в объятиях друг друга и льют горькие слёзы счастья. Это просто они. Просто Изуку. Просто Каччан. Изуку пробно проводит рукой по мягким пшеничным волосам, на что второй лишь трётся щекой о его мокрую от слёз шею. Щетина слегка царапает кожу. Можно почувствовать, как дрожат его губы, как его пальцы впиваются в его затылок, цепляясь за него так, словно Изуку — это единственное, что ему когда либо было нужно. От этого невозможно почувствовать себя адекватно. Изуку стискивает зубы, когда его брови сгибаются в отчаянии, а слёзы текут с двойной силой. Он дрожит, когда он практически полностью скатывается на пол вместе с Каччаном, обнимая его ещё крепче, ещё ближе. Мой Каччан. Мой Каччан. Никому никогда больше не отдам. Изуку так долго сдерживал это. Столько лет они ходили вокруг да около, притворяясь ничем иным как просто хорошими друзьями, от которых и без того было одно слово. И сейчас всё это вырывается таким детским, таким наивным и таким чувственным восоединением, словно это сладкая фантазия давно забытого сна. Но это правда. Это правда. — Оставайся, — дрожащим голосом шепчет Каччан, наваливаясь на него ещё больше, заставляя краснеть ещё сильнее. Длинные ноги обхватывают бёдра Изуку и они оба уже лежат на полу. С полки падают ботинки Каччана. — Оставайся здесь. Переезжай ко мне. Я буду готовить для тебя каждый день. Я буду отвозить тебя на работу. Я буду делать всё, что ты захочешь, — он наконец смотрит ему в глаза и Изуку не может не всхлипнуть. Слишком много. Слишком много просто видеть его таким. Красные влажные глаза умоляюще смотрят на него, словно Каччан побитый брошенный пёс. — Просто дай мне себя. — Я-я всегда принадлежал тебе, Каччан… Я… Это так много… Уммхх… — Изуку закрывает лицо руками. Каччан убирает их, но не отпускает. Держа его за руки, Каччан целует его вновь. Этой ночью Каччан много улыбается. Они разговаривают почти до самого утра, обсуждая то, о чём никогда не говорили друг другу. Сидя на полу возле мирно сопящего Короля, заварив чайник имбирного чая.

***

— Я думал о тебе, когда умирал. — Когда я увидел тебя там, на секунду я подумал, что убью себя, пока Мирио не сказал, что тебя ещё можно спасти.

***

— Когда я прикрыл тебя от шипов Все За Одного, я думал только о том, что ты всегда был для меня важнейшим человеком в жизни. — Чёрный кнут пробудился, потому что я разозлился из-за слов Мономы о тебе. Он пробудился из-за моих чувств к тебе.

***

— Я всегда наблюдал за тобой, пока ты не видел. Всегда подслушивал то, о чём ты говоришь с другими людьми. Я ревновал тебя к Шото, потому что мне казалось, что он сильнее меня и твоё восхищение будет отдано ему. Я жил только тем, что ты считал меня кем-то исключительным. — На первом курсе я так завидовал Киришиме. Он так легко стал твоим другом. Я тоже хотел уметь так же. Вы проводили много времени вместе и внутри меня играло много негативных эмоций. Я хотел присвоить Каччана к себе, но одновременно я ненавидел себя за свои порывы.

***

— Я понял, что мне нравятся парни, когда я победил тебя на поле Бета. У меня встал. — Я понял, что мне нравятся парни, когда я впервые подрочил на тебя в средней школе. — Ты сумасшедший. Как ты мог это сделать?! — Я был немного… Мазохистом.

***

— Я опустился в рейтинге, потому что без тебя у меня нет мотивации быть номером один. — Я хочу соревноваться с тобой, но я думал, что не достоин даже пытаться гнаться за тобой после всего, что случилось.

***

— Когда мы спали вместе в общежитии из-за кошмаров, это были самые спокойные ночи в моей жизни. — Я хотел пригласить тебя на медленный танец на выпускном, но ты не пришёл на танцы. — Я плакал в комнате, потому что у тебя в тот день пропали угли. — Каччан…

***

— Когда я воскрес, я понял, что буду жить для тебя. Моё сердце бьётся для тебя. — Я не могу контролировать своё сердце, когда это ты.

***

— Я зависим от твоих тупых улыбок и бормотаний. — Я не могу представить мир, в котором нет Каччана. — Никогда не называй меня по другому.

***

Этого всего так много. Правда. Наконец правда. Все эти разговоры так пьянят, вскруживая голову, что Изуку уже не уверен в том, что здесь вообще дело в виски. Они улыбаются друг другу, когда Изуку чувствует себя самым счастливым на свете. Чувства. Чувства. Чувства. Если чувства — не слабость, а сила… Почему бы не поставить на кон всё, что у него есть? — Я люблю тебя, — осмелившись, они говорят это одновременно, хватая друг друга за руки. Мир переворачивается с ног на голову, когда они произносят это вслух. Глаза Каччана горят от новых слёз и счастья, а Изуку бросается ему в объятия, наконец чувствуя, что он дома. Они просто были созданы друг для друга. Всегда Каччан. Всегда Изуку. Этой ночью Изуку прижимается к груди Каччана в его мягкой большой постели. И спустя столько лет он наконец вновь слышит его сердцебиение так близко. Так успокаивающе. Кацуки берет его за руку и всё становится на свои места. Они спасли друг друга. Они смогли.