Hate to be lame (but I might love you)

      Если бы кто-нибудь спросил, Микки сказал бы, что не заслуживает своих друзей. Его психотерапевт, вероятно, назвал бы причиной подобных мыслей чувство вины, которое он так старательно копил всю свою жизнь, и чувство долга, которое почему-то включало в себя помощь все остальным, но никогда не взаимную, и, наверное, был бы отчасти прав. Но Микки твердо убежден, что на самом деле не заслуживает их. Иму, которая заботится о нем молчаливо, но так искренне. Рэйчел, которая способна – с помощью какой-то магии, не иначе – в любой ситуации развеселить его, а также вдолбить в его голову немного смысла. И, конечно же, Спуна.       Микки сложно было бы даже начать объяснять, насколько он не заслуживает Спуна. Потому что… ну, дело вот в чем. Микки знает себя – на данный момент лучше, чем когда-либо – и знает, каким временами может быть: эгоистичным, настолько сосредоточенным на том, чтобы «творить добро», что часто забывает оглядеться и посмотреть, как его действия могут повлиять на близких ему людей. В основном, на его друзей.       И на Спуна, в первую очередь. Потому что… этот мальчик только и делает, как замечает и отслеживает влияние всего на всех (исключая из этого списка себя).       С того самого момента, как Микки впервые переступил порог дома своей тети и наткнулся на самое настоящее солнце в лице Артура Спинделла, он никогда не чувствовал себя так уютно, как когда Спун был рядом. Ему даже необязательно говорить, достаточно лишь присутствия. Иногда, когда его захватывают плохие мысли, Микки звонит ему, просто чтобы услышать его голос, или просит прийти, и они сидят в подвале, либо обсуждая что-то из множества вопросов, которые приходят Спуну в голову, либо наслаждаясь присутствием друг друга. Микки остается только надеяться, что такие моменты приносят Спуну столько же счастья и комфорта, сколько и ему. Он нуждается в этом так же сильно, как любой из них (если не больше).       После смерти Кэнди Спун долгое время был сам не свой. Он не говорил об этом, но все вокруг и так могли это сказать. Однажды ночью Микки проснулся от отчаянного стука в окно, в ужасе от того, что случилось что-то плохое. Когда он встал и выглянул в окно, его встретил заплаканный Спун. Он выглядел таким разбитым, что сердце Микки болезненно сжалось, пока он поспешно открывал окно, и Спун без слов скользнул к нему в дом.       — Что такое, Спун? Что случилось? — в панике протараторил он, бросаясь к другу и хватая его за руки еще до того, как тот спустился вниз.       Спун взглянул на него блестящими от слез глазами и прошептал единственное «Кэнди», прежде чем разразиться горькими рыданиями и рухнуть в его объятья. Микки прижал его к себе и держал на полу подвала целую вечность, чувствуя себя унизительно бесполезным. Он ломал голову над тем, что нужно сказать и сделать, чтобы Спун больше никогда не был в таком состоянии, как сейчас. Что могло бы, как по волшебству, убрать его боль. Но ничего не приходило ему в голову (и, вероятно, такого средства просто не существовало). Микки мог лишь крепко обнимать его, пока плач не утихнет, и даже после этого столько, сколько потребуется. Через некоторое время они молча встали, и он отвел Спуна к своей кровати, придерживая для него одеяло, чтобы тот устроился, как ему комфортно. Они заснули, прижавшись друг к другу, и на следующее утро Спун, наконец, заговорил. Он подробно рассказал Микки о произошедшем, о своем разговоре с Кэнди – как она испустила последний вздох в его руках. О своих чувствах, когда она затихла навсегда, и что он чувствовал сейчас.       Микки знает, что нет чудесного способа заставить Спуна забыть обо всех потерях, боли и травмах. Он до сих пор жалеет, что не может сделать больше, даже сейчас, спустя более трех месяцев после того, как все закончилось. После того, как его отец вернулся только для того, чтобы снова уйти. Ему нужно было спрятаться, подготовиться к встрече с людьми, которые жаждали его смерти.       — Я вернусь, — сказал он тогда, — и поделюсь с тобой каждой деталью своих планов.       Его нынешнее отсутствие казалось жестокой шуткой после того, как Микки так долго скорбел по нему. Он был жив, но так же недосягаем. Вселенная, словно тщательно лелеемую мечту, просто держала это перед лицом Микки.       Так что да, друзья Микки поддерживали его, а он их не заслуживал. Особенно Спуна. Потому что… Микки хотел от него большего: обвести кончиками пальцев каждую черточку на его лице, чтобы Спун делился с ним светом через свои губы, заглянуть в его глаза и прочитать в них «Да. Да, мое сердце принадлежит тебе так же, как твое – мне».       Несмотря на то, что Микки всегда знал о своих эгоистичных чертах, такое было для него в новинку. Как он мог требовать большего от Спуна, который постоянно отдавал все, что у него было?       — Мишка Микки, ты меня слушаешь? Эй? — Спун вдруг вывел его из задумчивости, заставив поднять на себя взгляд.       И какой же вид ему предстал – Спун сидел на барном стуле напротив и смотрел на него с легкой усмешкой, золотистый послеполуденный свет, проникающий через окно подвала, красиво отражался в его волосах, очках и глазах.       — Я что, так много болтаю? Хотя, вообще-то, сегодня утром я в кои-то веки не забыл принять лекарства…       — Нет, нет, — Микки рассмеялся в ответ, приподнимаясь на своей кровати. — Я просто задумался.       — Боже мой, ты в порядке? — Спун прижал руки к груди, нахмурив брови в притворном беспокойстве. — Мне нужно срочно посоветоваться с Имой, спортсмены начинают думать!       — Пошел ты, — ухмыляясь, Микки запустил в него подушкой, которую Спун поймал с широкой улыбкой. — Да чтобы ты знал, я великий мыслитель!       — Величайший мыслитель нашего времени, Микелус, — учтиво поправил он, швырнув подушку обратно.       Микки легко поймал ее и вернул на место, после чего повернулся к Спуну – улыбка на его лице смягчилась и нежно заиграла на красивых губах.       — О чем ты думал?       — О тебе, — Микки не знал наверняка, но подозревал, что именно эта улыбка спровоцировала его на откровенность, и, заметив, как глаза Спуна расширялись по мере осознания этих слов, почувствовал теплый румянец на своих щеках.       — Обо… мне?       — Ага, — Микки смущенно отвернулся, чувствуя, как от волнения скручивает живот. Ему не следовало это говорить, но… — Думал о том, какой ты хороший.       Теперь он знал Спуна достаточно близко, чтобы его молчание стало столь же привычным, как и непрекращающаяся болтовня. Однако через минуту тишины он перевел обеспокоенный взгляд на своего друга – тот сидел прямо, не двигаясь, с непонятным выражением на лице.       — Я не такой хороший, — сказал Спун напряженным голосом спустя еще некоторое время, как раз когда Микки уже в панике не мог понять, собирается ли он заговорить когда-нибудь и что ему вообще делать с такой реакцией.       — Спун, — он резко выдохнул. Как Спун мог не знать? Это просто невероятно! Он должен был знать. — На этой земле нет никого, кто был бы таким же хорошим, как ты.       Спун нахмурился, словно собирался поспорить, но Микки встал и подошел к нему, качая головой.       — Нет, дай мне закончить… Ты так сильно любишь, заботишься обо всех, и от тебя исходит такое сияние, что все хотят заботиться о тебе в ответ, даже если ты этого не позволяешь. Ты вдохновляешь меня стать лучше. Ради тебя.       Спун прерывисто вздохнул, нервно перебирая пальцы, но не перебил его.       — Я ощущаю, как ты постоянно воодушевляешь меня, — Микки продолжал, в его сердце буквально разгорался огонь. Он не знал, что на него нашло, но ему было жизненно необходимо, чтобы его поняли. — И неважно, разговариваешь ты или улыбаешься мне, или просто находишься рядом, я всегда чувствую себя таким… умиротворенным с тобой. Вот какой ты хороший. Ты заставляешь людей, которых любишь, чувствовать себя непобедимыми. И все только благодаря тебе. И я бы хотел… — его внезапное красноречие пропало, как только пришло осознание, как близко он был к тому, чтобы признаться в чем-то, что могло испортить все. Раз и навсегда обнажить свою душу перед Спуном.       — Что бы ты хотел? — тихо подсказал тот, сидя пугающе неподвижно, будто слова Микки околдовали его. Спун смотрел на него так, словно в чертах его лица были спрятаны какие-то ответы; блеск в его глазах бесконечно ослеплял.       Микки хотел отвести взгляд, но не мог. Хотел перестать говорить, раскрывать свои самые глубокие тайны, но… Возможно, они оба были под действием этих чар.       — Я бы хотел вызывать у тебя те же положительные эмоции, какие ты вызываешь у меня.       — Ты уже… — Спун приглушенно выдохнул.       — Я бы хотел, чтобы ты чувствовал комфорт рядом со мной, как я с тобой.       — Я так и чувствую, Микки. Мне всегда комфортно с тобой.       Микки ощутил, как Спун крепко сжал его руку, словно удерживая от падения. В его глазах было чистое благоговение, а может и отчаяние – Микки всегда с трудом читал людей. А Спун, вероятно, был самым сложным для понимания человеком во всем мире. Однако это не имело значения, потому что следующие слова слетели с его губ сами по себе (их бы, наверное, остановила только мгновенная гибель).       — Я бы хотел сказать тебе, как сильно я тебя люблю, и как бы я хотел, чтобы ты ответил мне тем же.       С чужих губ сорвался еще один вздох, на этот раз немного сдавленный. Спун выглядел почти истощенным этим разговором; его зеленые сверкающие глаза были единственным, на что Микки мог смотреть в тот момент.       — Прости за мой эгоизм, — сказал Микки, его сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь в ушах, в голове, повсюду. Спун сжал его ладонь крепче, прежде чем резко отпустить, и начал мотать головой так быстро, что Микки испугался, как бы она не отвалилась.       — Нет, — отрывисто бросил он, вскочив со стула. — Нет.       Спун не смотрел на Микки; его глаза были зажмурены, а трясущиеся руки сжаты вместе.       — Нет, ты не понимаешь. Как я могу быть хорошим, если так долго испытывал к тебе чувства? — Микки ошеломленно уставился на него после этих слов. Он умер? Он умер и попал на небеса? Тогда почему этот прекрасный ангел выглядел таким опустошенным, озвучивая ему самые желанные и долгожданные слова?       — Если ты не хороший, то и я тоже, — ответил он в оглушительной тишине.       Спун снова посмотрел на него, с блестящими полосками слез на щеках, тщательно изучая его лицо, прежде чем обхватить его своими дрожащими ладонями, и… их губы, наконец, соприкоснулись.       Спун целовал его. Осознание этого поразило Микки, как приятный удар молнии, и он жадно вцепился в чужой джемпер, прижимая его к спине. Он не мог насытиться, целуя Спуна снова и снова, притягивая ближе к себе, пока им не пришлось расстаться – губы Спуна раскраснелись, припухли, и он тяжело дышал (Микки чуть с ума не сошел от осознания, что он это сделал). Они очарованно смотрели друг на друга, и Микки вдруг ощутил щемящий прилив нежности в груди.       — Спун, — прошептал он. — Спун. Артур…       Спун хихикнул, слегка шмыгнув носом, его щеки все еще были мокрыми.       — Значит, ты все-таки помнишь, как меня зовут, да?       — Ну, — Микки ярко улыбнулся в ответ, подумав, что, вероятно, не перестанет улыбаться еще несколько дней, — мы о многом говорили. У нас была куча разговоров.       Спун вновь рассмеялся – это был восхитительный звук – и Микки присоединился к нему, крепко прижав к себе и тут же ощутив ответные объятья. Он чувствовал щекой мягкость чужого джемпера, как волосы Спуна щекотали его ухо, и хотел чувствовать это вечно.       Они вместе откинулись на кровати, все еще держась друг за друга с радостными улыбками. Спун потер свои щеки, стирая последние следы плача, прежде чем прикоснуться ладонью к лицу Микки, будто с неверием.       — Вау, — сказал он, и Микки опять рассмеялся.       — Ага… — он улыбался, как последний идиот, и прижал Спуна ближе к себе, легко пройдясь пальцами по его спине, просто потому, что мог. Теперь ему было разрешено. Это вызвало тихий удовлетворенный вздох со стороны Спуна, почти что стон. Микки задумался, нормально ли это – так отчаянно желать услышать его вновь.       — Могу я прямо сейчас позвонить Име и похвастаться, что у меня теперь есть парень? — спросил Спун, и в его веселом тоне проскользнул легкий намек на беспокойство.       Микки сжал его талию, и щеки Спуна покрылись очаровательным румянцем.       — Конечно! Черт, она же с ума сойдет! Не могу дождаться…       Спун с облегчением улыбнулся ему, и Микки подумал, что вся тьма в мире не смогла бы затмить тот солнечный свет, который он сейчас держал в своих объятьях.       — Я тоже, парень, — промурлыкал Спун, и Микки почувствовал, что немного горит. — Но сначала поцелуй меня еще раз.       И, честно говоря, кто такой Микки, чтобы отказываться?

***

      — Вы что?       — Встречаемся, Има. Это такие романтические отношения, в которых двое людей…       — Спун, клянусь, когда-нибудь я тебя прикончу!       — Эй, не убивай моего парня, — надулся Микки, притягивая Спуна ближе к себе. — Я люблю его.       Има угрожающе уставилась на него, скрестив руки на груди, в то время как Спун с мечтательной улыбкой смотрел куда-то в сторону.       — Боже, ребята, вы будете такими отвратительными. Вы и так строили друг другу глазки, а теперь даже не будете скрываться! — она тяжело вздохнула, подняв глаза к потолку, а затем снова посмотрела на них. Спустя минуту тишины она смущенно добавила: — Но, полагаю, примите мои поздравления. Я рада, что вы наконец-то разобрались.       — О, Има, ты так сильно нас любишь! — с громким возгласом Спун бросился к Име, чтобы крепко обнять ее.       Она закатила глаза над его плечом, прежде чем поддерживающе улыбнуться Микки. Он широко улыбнулся в ответ и присоединился к объятьям, почувствовав невероятную легкость на душе.       — Я люблю, вас, ребята.       — Ага, да, я тоже вас люблю, — ответила Има с притворным раздражением.       Дверь в их убежище открылась и закрылась с металлическим стуком – хмурая Рэйчел стояла на лестнице, уперев руки в бока.       — Что это такое? Почему меня исключили из групповых объятий?       Микки протянул ей руку, подзывая к себе, и она подошла, прижимаясь к спине Спуна.       — Ав, как это мило, — протянула она, крепко сжимая их всех. — Но почему мы обнимаемся?       — Из-за геев, — ровно ответила Има.       — Из-за геев? — озадаченно переспросила Рэйчел.       — Микки и я… — застенчиво пропищал Спун.       — Что?! — взвизгнула она, разрывая объятья.       Микки повернулся к ней, немного обеспокоенный, но Рэйчел лишь лучезарно улыбалась.       — Боже мой, ребята! — воскликнула она, хватая Спуна за плечо. — Я хочу знать все. Во-первых…       Она начала нетерпеливо задавать вопросы, а Спун отвечал с той же взволнованной энергией. Има встала рядом с Микки, фыркнув, будто даже не собиралась вникать в их стремительный разговор, и улыбнулась ему. Микки улыбнулся в ответ и приобнял ее за плечи. Он чувствовал себя как дома. Он чувствовал себя счастливым.       Может быть, Микки и не заслуживал своих друзей, но он был чертовски рад, что они у него есть.