Почему?

Блитц сидел в тишине. Тишина была другой, не привычной. Она не звенела спокойствием, не давала передышки, не приглушала мысли. Она стучала в его висках, нарастая, как гул надвигающейся бури. Его тело будто замерло, но внутри все кричало, как будто он был заживо заперт в собственном теле. Грудь сдавливала пустота, а дыхание рвалось наружу короткими, резкими вздохами. Он не мог плакать. Сначала не мог. Это был тот странный момент, когда кажется, что ты должен рухнуть, разлететься на части, но вместо этого внутри остается только тихая трещина. Он сжимал кулаки, так что когти вонзались в кожу, а губы дрожали от сдерживаемых слов, которые не находили выхода.

И вот оно прорвалось.

Его голос разорвал пустоту вокруг, грубый, резкий, полный гнева и отчаяния. Это был не крик боли, это был рев из самого нутра, как у зверя, которого загнали в угол, лишили смысла. Он вскинул руку, ударив кулаком ближайший стол, разлетевшийся в щепки. Разве это что-то изменило? Разве это хоть немного облегчило боль? Нет. Боль только усиливалась, становилась плотнее, как тяжкий груз, который давил его вниз, в самую глубину этого ужаса. – Зачем ты это сделал? – голос его дрожал, ломался. Вопрос не был адресован никому конкретному. Он просто висел в воздухе, бессмысленный и безответный. – Ты же… Ты же обещал! Ты обещал! Он упал на колени, хватаясь за голову, и теперь уже слезы начали сочиться, сначала медленно, потом потоком, как ливень после долгой засухи. Его плечи содрогались, а из груди вырывались рыдания, не похожие на привычные. Они были хриплыми, почти животными, глубокими, как трещины на старом камне. – Я… я даже не успел сказать, – слова вырывались между всхлипами, как осколки. – Ты… идиот… Я должен был… Я хотел… сказать тебе, насколько это было важно. Ты был важен. Его пальцы сжались вокруг какой-то вещи – детали, мелочи, которая когда-то принадлежала Столасу. Может, это была ткань, украшение, что угодно, но в этот момент она стала всем. Он прижал ее к груди, как будто мог вернуть тепло, которое уже никогда не согреет его. – Ты был всем, – прошептал он, голос его стал тихим, почти неуловимым, но от этого еще более болезненным. – Зачем ты так? Почему оставил меня? Я… я не смогу. Без тебя я просто… не смогу. Он остался там, на коленях, среди обломков и собственной безысходности. Слезы продолжали катиться, но теперь они уже не приносили облегчения. Они были как дождь над сожженной землей, где уже ничего не вырастет. Блитц знал, что эта боль останется с ним. Она станет частью его, как шрам, как напоминание о том, что было и чего уже никогда не будет.