Сирень

У Сонечки Кульгавой вечно красные, налитые кровью щеки и такой же красный аттестат. У неё кружевные блузки с изящными, белоснежными воротниками и коротенькие юбчонки, в которых так легко застудить себе всё возможное в морозы. У неё пятерки по каждому предмету в дневнике стоят, а классная руководительница постоянно говорит, что Сонечка – гордость этой школы. У неё каждую осень Олимпиады по всем возможным предметам, а по личному расписанию каждый день репетиторы.  Сонечка за своими учебниками мира не видит, ведь постоянно одни проекты, презентации, рефераты и дальше по списку, который можно продолжать до бесконечности. Она в этом живет, постоянно варится в пучине науки. Потому что поступление – цель всей жизни. Без этого она будет никем и звать её будут никак. Эту цель она себе возвела собственноручно, аккуратно, шаг за шагом. Это не наивная хотелка мамы или навязанное обществом желание. Только она сама в этом виновата. Ей все вокруг каждый день твердят, что будут любить в любом случае, что мир не рухнет в случае чего и что ценность Сонечки не в этом.  Но той плевать, потому что в её случае это шанс. Шанс как сладкая конфетка в блестящей обертке, как спасательный круг утопающему. Как единственное, что в этой жизни может помочь. Сонечка Кульгавая верит, что это её личный способ выбраться из глубинки и пойти дальше. Ей хочется в жизни достижений, хочется стремиться к высотам каким-то. Потому что в её родном городе максимум – поступление в знакомый педагогический университет, а после работа в школе. В той же, в которой учится сейчас. Там же и брак, и дети. Классический сюжет, по которому она следовать не готова. И пусть никто не знает о её планах на будущее, но главное, что в них верит сама Кульгавая.  Она общается в классе лишь с двумя девочками иногда, а с остальными совсем нет, потому что времени на такое не хватает. В школу ходит каждый день, стараясь вообще без пропусков посещать уроки. И на каждом субботнике красивое личико тоже мелькает, лишь бы только администрация была довольна ею.  Даже сейчас Соня стоит в просторном холле университетском, где пахнет старыми книгами, морозцем с улицы и водой из батарей старых. Тут толпятся люди, стоит множество столов с названиями факультетов, где студенты агитируют поступать именно к ним. По правде говоря, её сюда затащили вместе со всем классом, сказав, что мероприятие обязательно. И плевать всем, что Кульгавая по результатам олимпиад своих может поступить сюда на раз два, чуть ли не с ноги заходя. Нужно, ведь администрацию школы обязали доставить ровно тридцать одиннадцатиклассников в главный корпус университета.  Соне здесь не нравится, потому что толкучка и в пуховике жарко, а гардероб переполнен. Приходится таскаться с курткой как с мешком в руках, протискиваясь мимо толпы в сторону коридоров, где вроде бы никого нет. Но не тут-то было, потому что в районе локтя чувствуется чужая цепкая хватка классного руководителя.  — Сонечка, ну куда ты? Пройдись, посмотри специальности, может что-то понравится. Ребята вон как интересно рассказывают! Она тяжело вздыхает и на пятках разворачивается. Её это все раздражает неимоверно. Вместо того, чтобы готовиться к ЕГЭ или делать домашнее задание к репетиторам, ей приходится торчать здесь, бесполезно растрачивая крупицы такого ценного времени. А ещё в помещении душно и много людей, теплый шерстяной свитер колется неприятно, а ноги в зимних ботинках жмет. И курить хочется неимоверно, но сделать она это сможет лишь через пару часов, ведь, не дай Бог, кто-то её за этим застанет. Потому что отличницы никогда не курят, всегда ведут себя очень правильно и не нарушают никаких правил. За исключением этого единственного изъяна, что портил весь идеальный образ, Соня действительно было примером прилежной ученицы выпускного класса. И она думает, что может себе позволить хоть какую-то отдушину в жизни, ведь совсем загнулась бы без пачки сигарет в кармане, а так все не так уж плохо на сегодняшний день . Соня незаинтересованно прется к первому попавшемуся столу, чтобы сделать вид будто её привлекает образование по специальности вроде агробиологии. Протискивается меж толпящимися школьниками, что громко гомонят, обсуждая что-то свое, никак не связанное с поступлением. Перед ней предстает пошарпаный стол и цветастый плакат с кричащей надписью «Туризм. Скажи «Да» новым впечатлениям!».  Кульгавая себе под нос незаметно прыскает, потому что куда вообще может уехать от их университета? В соседнюю деревню на турслет? По другую сторону стола весело что-то рассказывают улыбчивые девушки, показывая фотографии распечатанные. На снимках люди с рюкзаками, посиделки у костра и прочие моменты походной жизни. Кульгавая в моменте отвлекается на них, пока в уши заливают про перспективность специальности и великое будущее. Она бы и дальше так глупо стояла, просто позволяя информации впитываться в себя, если бы не услышала где-то над ухом опаляющее дыхание и слова: — Ляля, подсказать чего?  Сонечка сразу шугается, чуть ли не подпрыгивая на месте. В крови мешается возмущение и злость от такого беспардонного обращения, но все это сразу меркнет, как только она глаза поднимает, чтобы посмотреть на говорящего. Там высокая улыбчивая девушка стоит. Кудряшки шелковые спадают ей на лицо, черты которого слишком изящны и аккуратны, совсем не сочетаются с грубым и мрачным стилем одежды. Мешковатая толстовка адидас, такие же чернющие штаны. Она выглядит как-то почти болезненно худой и можно поклясться, что под слоями ткани видны проступающие ключицы.  Сонечка в момент краснеет до кончиков ушей, чувствует сама, как щеки горят теперь. Из крови тут же выветриваются остатки недовольства, а на смену им приходит почти детское смущение. Это простое «Ляля» будоражит, будто она впервые такое обращение к себе слышит и учителя школьные не называют ее всякими уменьшительно-ласкательными формами.  — Ты че, застеснялась? Да не ссы, не укушу, давай лучше расскажу про наш туризм, — незнакомая девушка улыбается так лучезарно и игриво, что Сонечка снова молчит, лишь кивая в знак согласия.  И плевать, что ей этот туризм нахуй не нужен. Плевать, потому что сейчас она знакомится с Сашей Крючковой. Сашей, второкурсницей факультета с самыми низкими проходными баллами, которая водит свою старую ауди, доставшуюся от отца, что постоянно глохнет в самые неподходящие моменты, тягает пошарпанный черный адидас и не признает любой другой одежды, курит ментоловые тонкие сигареты, от которых потом пахнут морозцем кончики пальцев и кудряшки. С Сашей, которая перевернет её жизнь с головы на ноги.  

***

Саша по-особенному очаровательна, пусть и никогда этого не признает. Она до последнего будет прятать раскрасневшийся нос и руки, говоря, что ей совсем не холодно. Будет строить из себя сильную и независимую, делать вид, что она и слабость – антонимы, но если хоть кто-то скажет, что она косит под мужика, то лицо этого смельчака сразу встретится с кулаками, что своими острыми костяшками может нос сломать на раз-два.  И Сонечка не знает, как её затянуло в это странное общение, потому что она и Крючкова находятся по разные стороны магнита. На провальном, как она изначально думала, дне открытых дверей у Кульгавой берут телеграмм со словами «Жди весточку, кис». И Соня сама себе руки отбить готова, потому что какие к черту знакомства новые, если через полгода она планирует первым же рейсом свалить подальше отсюда? Она себе давно дала обещание, что кроме учебы в её жизни ничего не будет на ближайший год.  Но Крючкова точно плевала на чужие личные договоренности, поэтому с того дня строчит без остановки, бросаясь сообщениями прямо на парах, пока Сонечка её игнорит постоянно, ведь «Прости, писала пробник» или «Репик нагрузил домашкой, позже напишу», а ещё «Я делаю школьный проект, потом отвечу». И ей неимоверно стыдно, что все время тратится на сплошную учебу, а на забавную Сашу не остается почти ничего. Но той, кажется, плевать, она готова ждать днями и ночами, отвечая простое «Ляля, не парься» и сразу после отправляя ещё кружков десять с жалобами на стерву-преподавательницу по, как ей кажется, совершенно бесполезному предмету.  Кульгавая от таких обращений к себе, пусть и в сообщениях, все равно краснеет как в первый раз. Она и сама не может объяснить, почему продолжает эти переписки, хотя могла бы вместо этого решить парочку вариантов ЕГЭ или, например, поспать. Но смешную Сашу Крючкову хочется слушать постоянно, хочется внимать её смех, читать каждое даже не очень информативное сообщение и просто видеть, что у той статус в сети.  Они так и переписываются днями напролёт, насколько это позволяет плотный график Кульгавой, которая очень старается не съехать по оценкам. Саша же все пытается найти в этом расписании хоть пару часиков, чтобы выкрасть Сонечку из вечной пучины школы и побыть рядом не только через экран телефона.  Сашка ляль, во сколько русский твой заканчивается?

Соня 

в восемь где-то, а что? 

позвонить после хочешь? 

Сашка  не  адрес диктуй  И Крючкова без десяти восемь, прямо как самый завидный кавалер, стоит на своей усталой ауди у подъезда по выясненному ранее адресу. Она машину не глушит, ведь на улице дубак, а печка так плохо работает, что приходится горячим дыханием собственным греть ладошки. Да и к тому же её малышка, что старше, чем она сама, потом может тупо не завестись снова, а при Сонечке не хочется с этим разбираться.  На улице так темно, что не видно ничего дальше нескольких метров, январь месяц все же. Тусклая лампочка освещает только дверь подъезда, из которой вот-вот должна выползти утомленная школьница.  И она правда выходит с задержкой в целых пятнадцать минут, видя прямо перед собой машину, о которой уже наслушалась по рассказам. Саша выскакивает из неё как только узнает силуэт расплывчатый, мчится к противоположной двери.  — Привет школьницам, — игриво подмигивает, приоткрывая по-джентльменски.  — Прости, мы просто тему новую разбирали, за временем вообще не уследила, — Сонечка мямлит что-то про прощение и свою русичку, на что Крючкова лишь привычно улыбается, а потом без зазрения совести сгребает в объятия.  Ей по барабану, что это их первая нормальная встреча за месяц общения, она давно хотела вот так Сонечку прижать к себе, пока та, опять вся малиновая то ли от морозца уличного, то ли от стеснения накопившегося, глупо стоит и совсем немного жмется ближе, ещё не привыкнув.  — Ты теплая, — Крючкова бормочет это куда-то над ухом, клубы теплого пара выпуская в воздух минусовой температуры.  И Кульгавая после ещё ближе прижимается, не желая расцеплять эти короткие объятия. Да, контраст по сравнению с теплой квартирой репетиторши на улице ощущается уж очень сильно, что чужие руки почему-то греют не хуже шерстяных носков и кружки горячего чая.  Крючкова смешно водит машину, и Сонечка еле сдерживается, чтобы в голос не расхохотаться от очередной громкой фразы.  — Да куда этот педрила едет?! Видно же, блять, что у меня поворотники включены!  И сквозь всю эту наигранную злость и грубость все равно проглядывается Сашина нежность. Она во всем читается: в покрасневшем вздернутом носике, в песне, которую она тихо подпевает, пока та с тарахтением льется из помотанной магнитолы, в том, как аккуратно переключает передачи и как постоянно спрашивает у Сонечки:  — Ты не мерзнешь хоть? — потому что на самом деле переживает сильно, что эта школьница сейчас простынет, а потом сляжет на больничный, на что та в очередной раз твердит, что все хорошо и она в тепле.  Они ставят машину в самом дальнем углу парковки у самого большого магазина в их городе, гася лампочку. А после курят Сашины ментоловые даже не выходя на улицу, но Сонечке не стоит знать, что даже самой себе Крючкова такого не позволяет, уж больно бережет любимую ауди. Но Сонечке можно. Можно подкуриться прямо в салоне, лишь чуть-чуть приоткрыв окошко, чтобы сбрасывать пепел. Можно на пару выпускать клубки холодящего дыма, что будет виться и распадаться в облака где-то под крышей, можно жаловаться на все то, о чем днями шла речь в переписках. Но лично делиться гораздо приятнее, потому что можно почти почувствовать тепло чужого тела, а ещё получше разглядеть пухлые губы, что складываются в легкую улыбку, вечно багровые, а сейчас от холода особенно, щеки, дергающиеся иногда длинные смоляные реснички и ладошки, что перебирают меж пальцев сигарету.  Саше нравится, что она хотя бы в один вечер на неделе может Сонечке подарить беззаботную парочку часов, свободных от бесконечного потока домашнего задания и прочих ежедневных дел. И, честно говоря, если она сама позволит, то Крючкова готова каждый божий день воровать её после занятий дополнительных, как принцессу. 

***

Саша и сама не знает, как это все так быстро закрутилось. Когда в ней родилось неистовое желание оберегать каждую секунду чужой жизни, по несколько раз на день узнавать о самочувствии и не голодна ли Кульгавая. Друзья её уже стебут, что Крючкова в мамки заделалась, но той плевать абсолютно. Потому что с Сонечкой можно только так. Нежно и аккуратно.  Сашка  ляль, сегодня забрать? 

Соня 

не могу, завал по биологии((

пойду домой сразу, стенгазету нужно делать

Сашка  я для тебя готова даже биологию понять только скажи во сколько приехать помочь И Крючкова правда приезжает. Глушит машину во дворе с одинокими пятиэтажками, немного нервно выкуривает сигарету под подъездом, а после набирает нужный номер квартиры на домофоне. Тяжелая дверь открывается сразу, и вот уже Саша неловко перебирает ноги у двери входной, ощущая себя так, будто собирается взламывать чужую квартиру. Сонечка открывает почти сразу, впуская к себе. Любезно и аккуратно вешает куртку, чуть промокшую от снега февральского, на вешалку, а после терпеливо ждет, когда Крючкова развяжет шнурки на своих кроссовках, в которых при таких температурах можно только пальцы отморозить.  А после Саша молча сгребает её в объятия и замирает так неподвижно, ощущая чужие ладошки на своей спине. От Сонечки сейчас пахнет не полюбившимися сладкими духами, а скорее теплой постелью и простым шампунем. Пахнет чистотой. Ее непривычно видеть не в идеально выглаженной рубашке, а в широкой домашней футболке, с собранными небрежно волосами и всю в клею.  — Прости, я уже успела измазаться пока клеила картинки, — Сонечка отлипает все-таки, демонстрируя сразу свои руки, что были уже почти по локти измазаны клеем ПВА. Саша на это смеется, проходя вперед.  — Я чай тебе сделала, мамы дома до ночи не будет, — она в дальний угол квартирки идет, ведя по коридору и запуская в свою комнату.  И Крючкова думает, что это помещение чертовски сильно отражает Сонечку. Тут все такое нежное и невесомое, что чуть ли не светится. На полочках все вещи аккуратно сложены, все в каком-то своем порядке находится. У неё даже на кровати, также аккуратно застеленной, стоят мягкие игрушки.  Всю идеальную картинку портит только жуткий бардак на полу. Здесь ватман расстелен, вокруг ножницы с кучей обрезков, цветная бумага, распечатки, цветные карандаши и фломастеры и ещё, пожалуй, вещей сто. Хотя скорее это дополнение к картине идеальности, чем её нарушение. Ведь такой идеальной Сонечке Кульгавой, которая втихаря курит Сашины тонкие ментоловые, слишком подходит образ девственно-чистого ангела.  Крючкова рядышком на пол усаживается и сразу принимается активно вырезать-сгибать-клеить-писать. Она старается так, как не старалась ни над одной курсовой за все два года обучения в универе, потому что Сонечку подвести никак нельзя. Она слушает чужие спокойные, приятные рассказы о простой обыденности и даже не замечает, как к ней начинает ластиться кошка, своим пушистым хвостом размахивая.  Дурацкая стенгазета по биологии потихоньку начинает собираться, приобретая всё более приличный вид, пока за окошком спокойная ночь стелится, а небесный пастух пасет облака пушистые. Чая в кружках почти не осталось, а тот, что был на дне, уже совсем остыл. И если Саша вполне умиротворенно справлялась со своей частью работы, то Кульгавая теряла свое привычное равновесие. Она к этому времени успела уже и все лицо измазать в клее, а про руки и говорить не стоило.  И когда они наконец заканчивают, Сонечка облегченно выдыхает и зовет курить на балкон. В старой хрущевке балконы ни у кого не застеклены, потому кусачий морозец сразу бежит по коже, пробираясь под слои одежды. Крючкова уже по привычке достает сразу две сигареты из пачки помятой. Одну сама зажимает меж губ, а вторую почему-то не отдает в чужие руки, а сама прикладывает к пухлым губам Сонечки, пока та рефлекторно их размыкает, обхватывая фильтр, и слегка краснеет. Саша старается на этом действии не тормозить, пусть и безумно ворожит, подкуривается умело и сквозь зубы бурчит: — Ты дурная совсем выскочить в одной футболке? Заболеешь еще, а мне потом сопли тебе подтирать, ляль? — слова плохо различимы, но по интонации Соня улавливает чужую заботу с щепоткой родительского недовольства.  — Да не замерзну я, — Кульгавая глупо улыбается, тоже подкуривая и возвращая зажигалку хозяйке.  А потом чувствует, как к ней со спины прижимаются, обхватывая хрупкое тело в объятия крепкие и настолько теплые что, кажется, можно легко обжечься лишь от одного прикосновения. И Сонечка радуется, что из-за густой темноты не видно её щек да и всего лица, ведь к Саше стоит спиной, прижимаясь как можно ближе, прямо как птички жмутся в холода.  — Хоть так погрейся, — раздается где-то над ухом горячо. Так, что по коже бегут мурашки то ли от внезапной волны тепла, то ли от откровенной близости кожи к коже.  Они курят молча, наблюдая, как хлопья снега накрывают город, оседая на каждый фонарь и кружевом его залепляя. На улице стоит зимняя тишь, эхом отдаваясь в ушах в унисон с грохотом сердца. Снег оседает везде: и на перилах балкона, и под ногами, и даже на самих девочках. Крошится на плечи, почти сразу тая и оставляя после себя едва заметные мокрые пятна на одежде, волосы и лица.  Крючкова докуривает первая, сразу туша и выкидывая бычок вниз, а после ждет Сонечку, которая сигарету всегда любит растягивать. Саша пользуется моментом, чтобы в полутемках разглядеть чужое лицо. Поподробнее изучить контур профиля, пробежаться глазами по тонким пальцам, обхватывающим почти бычок уже, по ряду смоляных ресниц и по пухлым губам, то и дело размыкающимся для новой затяжки.  Остановившись на последнем неприлично долго, Крючкова невзначай произносит:  — У тебя снежинка на губах.  Сонечка в момент теряется, туша бычок и не понимая, как на это реагировать. Ее смущает, что Саша наблюдала внимательно, раз зацепилась глазами за такую мелочь. Они обе докурили уже, но с балкона почему-то уходить не торопились. Может, это ночь таким магическим образом скрашивала тишину, заполняя собой пустоту. — Можно уберу? — Крючкова уже почти шепчет, зачем-то подходя ближе. Но так аккуратно, не переступая неосязаемую черту чужой неприкосновенности.  Ведь с Сонечкой можно только бережно, беря разрешение на каждый шаг.  И Кульгавая сама не знает, почему так смело кивает, даже ничего не говоря. А после чувствует, как её губы накрывают другие, обветренные и несмелые.  Саша прижимает совсем невесомо к себе за талию, даже не пытаясь углубить момент, тупо прижимаясь к губам Сонечки. Но та сама чуть приоткрывает рот, начиная медленно и сладко выцеловывать. И, боже, когда Крючкова чувствует ладошки теплые на своих щеках, готова поклясться, что это самый невинный поцелуй в её жизни. У него привкус ментола и чуткости. Саша увереннее руки на талии держит, сладко-тягуче вылизывая пухлые губы. Сонечка ощущается как конфета из маминой сумки, как карамель мягкая, как что-то, что может рассыпаться прямо в её руках от одного резкого движения, и Крючковой крышу сносит от этого ощущения только больше.  От ощущения, что сейчас она целует на заснеженном балконе девочку-мечту, притягивая к себе поближе, ощущая каждой клеточкой жар кожи мягкой и едва уловимые перебирания губ нежных на своих.  *** Теперь после каждого занятия с репетитором Сонечка пулей вылетает на лестничную клетку, даже не застегивая куртку, по лестнице вниз несется, зная, что под подъездом уже ждет её Саша на Ауди. А ещё знает, что после они проедут минут пятнадцать от силы и, не выдержав, припаркуются в ближайшем отдаленном от людей месте.  А потом Сонечка наконец усядется на чужих бедрах, чуть ли не взлетая на это место, и притянет с сладким поцелуем. Знает, что сможет полной грудью вдохнуть в себя запах Саши, такой природнившийся. Сможет задохнуться в нем целиком и полностью, разложиться прямо здесь и сейчас, в теплых объятиях, в согревающих руках, зарыться в чужих кудряшках носиком вздернутым. И чувствовать себя хорошо от простого нахождения рядом, от ощущения Сашиной кожи кончиками пальцев, от дыхания над ухом теплого, от таких смущающих и приятных слов полушепотом.  Она цветет рядом с Крючковой прямо как почки цветов в уже наступившую весну. И плевать хотелось на слякоть, на мороз, который, будто вспоминая прошедший февраль, все никак не хотел отступать, на стремительно приближающиеся экзамены, на доставших учителей, на домашку и вообще на весь окружающий мир.  Но Кульгавая все же не может позволить себе до конца закрыться от всего и днями просто рядом с Сашей быть, пусть и хотелось бы больше всего на свете. Ей все ещё приходится ежедневно копошиться в горах домашнего задания, в курсах по подготовке к ЕГЭ. Вариться в этих радостях выпускного класса: пробники один за одним, выбор платья для выпускного, участие в каждом мероприятии школьном и субботнике.  Но Саша принимает все, потому что она готова платить любую цену за то, чтобы просто быть рядом с Сонечкой. И помогает как только может тоже. Приходит к ней домой, ведь на двоих делать все дополнительные задания легче и опыт со стенгазетой по биологии это доказал. Правда, приходится изо всех сил держать себя в руках, чтобы не завалиться на кровать, прижимаясь как можно ближе и осыпая друг друга пылкими поцелуями. Крючкова старается всегда забирать свою Сонечку с занятий, лишь для того, чтобы считанные крупицы времени провести вместе, выслушать бесконечный поток историй школьных и просто ладонью на коленке и коротким поцелуем в губы ощутить, насколько её присутствие стало в жизни Саши необходимостью, без которой жизни теперь не представляется. 

Соня 

я почти все

может поболтаем ещё?

Сашка ляль, ты время видела вообще?  тебе вставать через 5 часов

Соня

да я не хочу ещё

честно

Сашка спать беги, школьница  завтра увидимся и всё мне расскажешь спокойной ночи И Сонечка обязательно примет чужую заботу, приложит к сердечку, постоянно громко стучащему. Потому что от Саши, что выглядит грубоватой и совершенно прохладной, она ощущается вдвойне приятно. Крючкова на самом деле совсем не такая суровая и неприступная, по крайней мере с Соней точно. С Сонечкой она всегда бережна, как с хрусталем из сервиза семейного. Ведь внутри неё бесконечный балаган, состоящий из потока мыслей и четких списков дел. И эти мысли утихомирить может только сама Саша, когда притягивает к себе и шепчет на ухо слова о любви. 

***

Время летит так же быстро, как вырываются ежедневно листы в календаре. Оглянуться не успеваешь, а уже май. Уже совсем близко последняя линейка, экзамены устрашающие и долгожданный выпускной. И всю эту картину не красит даже плюсовая температура, длинный солнечный день и сирень, в вазе стоящая, которую Саша как-то вечером притащила в виде огромного букета. Тот пах теплом и беззаботностью.  Сонечка с приближением экзаменов свихнулась совсем. Не могла думать ни о чем другом, уже, кажется, ночуя в обнимку со сборниками по подготовке. Она чересчур много психует, плача, что ни черта не сдаст и вообще все это не переживет. Крючкова не знает этих ощущений, ведь даже в своем одиннадцатом начала готовиться примерно за дня три до роковой даты экзамена. Но точно знает, для кого экзамены — важнейшее испытание в жизни. Поэтому приезжает просто чтобы посидеть рядом, иногда в объятиях, уткнувшись носом в плечо острое, выпирающее из домашней футболки Сониной, пока она сама сидит, уткнувшись в свои конспекты и вебинары. Они в это время даже не разговаривают, просто чувствуют друг друга рядом и это уже является самой драгоценной поддержкой.  Страх Кульгавой укрощает только тот факт, что Саша в неё верит больше, чем кто-либо в этом мире. Будто маленький ребенок в существование Деда Мороза, будто последний грешник на грани отчаяния в Деву Марию.  И это спасает, дает веру и желание сделать всё возможное ради совместного будущего в другом большом городе, подальше от их захолустья, где знают про каждый чих. Саша когда-то дала обещание, что они вместе переедут, она сама перепоступит за Сонечкой в другой город и они действительно уедут. И это обещание она нарушать не собиралась. 

***

Такую пугающую и одновременно долгожданную сдачу экзаменов они празднуют бутылкой шампанского на двоих и ментоловыми сигаретами в квартире Сонечки. Множество тяжелейших шагов уже сделано, поэтому теперь можно ждать в полном принятии и наслаждаться каждым моментом.  Сонечка, выпившая лишь два глотка, сразу ластится к Саше, прямо как та самая кошка с пушистым хвостом. И Крючкова знает, что сейчас больше всего хочет раствориться вместе с ней в этой комнате, на молекулы кислорода разбиться, оставив бутылку полусухого начатой на два пальца.  Да и какая разница, когда пухлые губы сами поддаются навстречу, а руки привычно ложатся на талию. Сонечку хочется целовать всегда и везде. Спускаться невесомыми прикосновениями губ по контуру лица, осыпать ими же шею, пока сверху слышатся сдавленные вздохи-выдохи. Кульгавая сама не знает, когда перестала Саши стесняться настолько, чтобы первой начать раздеваться, стягивая с себя растянутую футболку ненужную сейчас.  Крючкова безумно ценит каждый момент, когда Соня двигается вперед первой, и, чтобы не заставлять её снова краснеть, раздевается следом. Это все происходит так незаметно, будто так и должно быть. Простое освобождение от ткани ощущается как сливочное масло, которое топят на сковороде, а прикосновение голой кожей к такой же оголенной чужой — как самое сладкое блаженство.  Саше крышу сносит просто от вида такой раскрасневшейся Сонечки, что сейчас шепчет одними губами беспорядочные признания и тяжело дышит. У неё тяжелый узел внизу живота, желающий пуститься в развязку лишь от одного нахождения Крючковой рядом. Она сама Сашу притягивает к себе, целуя все так же неспешно, но до сладостной боли протяжно, как резину растягивая каждое прикосновение фантомное.  Сонечка чувствует прикосновение на коже собственной молочной, как ладошки скользят по бокам, отводя их, по животу, бегут вверх, к груди и ключицам. Как Крючкова обжигает своим дыханием все её тело, вылизывая, оставляя после себя мокрые дорожки. Ее хватает только на ответы в виде прогибов в спине, как у кошки, сбитого к чертям дыхания и пальцев, зарывающихся прямо в рыжие шелковистые кудряшки.  Она, кажется, почти теряет сознание от переполняющих эмоций, когда Саша спускается вниз, к плоскому животу и ведет там дорожку поцелуев. А Сонечка, смущенная уже до кончиков ушей, раскрасневшееся лицо прячет в ладони, заставляя Крючкову притормозить резко:  — Мне остановиться? — она спрашивает искренне, потому что готова свернуть все здесь и сейчас, если Кульгавая подаст хоть один признак того, что этого не хочет.  Но в ответ сквозь мычание тяжелое слышит только: — Саша, нет, пожалуйста… — Сонечка дышит совсем уж тяжело, жадно ртом хватая кислород. — Пожалуйста, продолжай…  И Крючкова, напоследок оставляя смазанный поцелуй на пухлых губах, спускается все же ниже, первым же прикосновением вызывая такой поток тока по телу худенькому, что Сонечку почти на месте подбрасывает, а изо рта вырывается стон сжатый.  И Крючкова продолжает трогать бережно и аккуратно, касаясь нежно, исследуя каждую линию и изгиб, ощущая всю желанную отдачу Сонечки.  Кульгавая же в чужих руках сыпется в мелкую крошку, плавится лавой от каждого еле заметного прикосновения. В голове мыслей не остается, там только образ Саши маячит, пока та расположилась меж её же бедер.  Сонечка порывисто выдыхает, давясь своим же кислородом, снова зарываясь ладонями в волосы Крючковой. И именно сейчас чувствует их близость как что-то на уровень выше телесных ощущений. Чувствует скорее как слияние полное, как соединение в одно целое и давно неразрывное, бурлящее от всех чувств, срывающих крышу и стирающих остатки рассудка здравого, выжигая на внутренней стороне век слово «любовь». 

***

Июньский вечерний ветерок приятно обдает кожу прохладой, щекочет слегка. Пусть время давно перевалило за девять, но смеркаться только начинало. В воздухе отчетливо ощущался запах свободы. Запах прошедших экзаменов, летней детской беззаботности, теплого лета впереди и светлого, неизведанного будущего.  Она встречает свою Сонечку в красивой рубашке, которую, кажется, надела впервые за два последних года своей жизни ради такого мероприятия. А Кульгавая, держа в руках самый ценный красный аттестат, выглядит краше всего, что Крючковой удавалось видеть в своей жизни. Сонечка её — прима с портретов Лувра, самое чарующее создание на земле. Она светится сейчас изнутри буквально, чувствуя, что с плеч наконец спал тяжелейший груз ответственности. Ощущая, как все старания и страдания были не напрасны.  И Саша чувствует себя самым счастливым человеком на свете просто от того, что Сонечка, стоящая рядом, сейчас не менее счастлива. Чувствует, как любит от и до, каждой клеточкой кожи, каждым своим прикосновением, каждым мягким поцелуем и абсолютно каждым признанием в чувствах.