Оно тенью следует за нами

Олег не знает точно, в какой момент все началось. Это незримой тенью постоянно выжидает в углу сознания и выползает на свет, когда он пытается заснуть или выжить. Сначала это походит на кошмары от усталости, потом — на галлюцинации. Олегу кажется, он постепенно сходит с ума. Нет. Чуйка подсказывает, что это гораздо хуже. У этого есть форма и даже внешний вид, Олег уверен. Просто никак не может уловить. За каждым кровавым кошмаром, леденящим сердце видением стоит это, и Олегу даже чудится, что здесь есть какая-то закономерность. Причина. Это чего-то добивается. У этого словно есть собственные сознание и цель. Или, возможно, Олег действительно вконец ебнулся. В одну из ночей ему удается выхватить из череды нескончаемых кошмаров удаляющуюся тень. Олег кидается следом, спотыкается о горы трупов, переползает через них и бежит за тенью. Наконец нагоняет, хватает за плечо, разворачивает и… видит собственное лицо и горящие желтым глаза. Он просыпается с бешено колотящимся сердцем и поганым чувством, словно угодил в западню. Быть может, ему лишь кажется, но он готов поклясться, что ощущает где-то глубоко внутри себя чужое злорадство. Неделями позже Олег понимает: это выжидает его поражения, хочет, чтобы он сдался. Нашептывает всякую чушь, толкает на неоправданный риск, ухватывается за Олегову тягу ходить по самому краю и возводит в абсолют. Олег знает, что этот треклятый шепот нельзя слушать — шепот подгоняет вперед, поддерживает и одобряет, но, кажется, лишь для того, чтобы дождаться, когда Олег оступится, — и все же совсем не слушать не получается. — Ты к хуям отбитый, Волков, — говорит Вад после одной из миссий. Не добавляет ничего, но Олег по холодному взгляду светлых глаз читает: «Иди на хуй. Хочешь сдохнуть веселья ради — без меня». Олег не хочет. Для него жизнь действительно не имеет никакого значения, но он знает, что подыхать ни в коем случае нельзя: Серый ждет. Серому он нужен. Значит, он будет возвращаться раз за разом — ради Серого. Этому такие мысли не нравятся. Олег чувствует чужое недовольство и той же ночью просыпается, задыхаясь от отвратительного ощущения пустоты после кошмара, в котором Серый его больше не ждет. Это заливается на краю сознания довольным злым смехом. Олег видит один и тот же кошмар так часто, что начинает путать сны и реальность: ловит себя на неправильной, уродливой мысли, что его и правда никто на гражданке не ждет и нет никакого смысла пытаться… Смысл есть. Серый и есть смысл. Олег существует от базы до базы, где можно худо-бедно словить хоть какой-то сигнал и связаться с Серым. Отправить лаконичное «1», означающее «Я жив», «Скучаю», «Я вернусь» — все сразу. В одном из кошмаров он не получает от Серого ответ. Отправляет единицу еще раз — ничего. Пишет: «Серый, ты в порядке?» и «Пожалуйста, ответь». Звонит. Ничего. На другом конце провода будто пустота. Олег пытается отмахиваться, мол, кошмары и отвратительные, малодушные мысли — дело рук этого, к нему они не имеют никакого отношения. Вот только в глубине души он знает, что все не совсем так. — Я лишь помогаю осуществить твои желания, — слышит он вкрадчивый шепот, когда ползти по пустыне, пачкая песок кровью, становится совсем тяжело и невыносимо. — В жопу иди, — хрипло выдыхает Олег и заставляет себя продвинуться еще немного вперед. Это смеется. Олег поворачивает голову, и на мгновение среди мути песчаного ветра мелькает его собственный силуэт, вот только глаза — ярко-желтые и… Чудится, будто тело наполовину человеческое, наполовину звериное. Где-то глубоко в сознании Олег откуда-то знает: волчье. — Что ты такое? — рычит Олег. Это молчит. Обидно, конечно, будет подохнуть, так и не узнав, рехнулся он или в самом деле столкнулся с чем-то… Непонятно с чем. — Чего ты хочешь? — не сдается Олег. — Всегда лишь одного, — охотно отзывается шепот, — помочь. Только позволь. Нет. Это снова смеется. Жаль, нет возможности ухватиться и хорошенько приложить мордой о ближайший камень, чтоб отпала охота веселиться. — Без тебя справлюсь, — Олег сплевывает кровь с песком и ползет дальше. Чувствует, как это молча наблюдает и ждет. Может, так выглядит сама смерть? Ничего, если правда смерть — подождет еще. Олег на тот свет пока не собирается, обойдутся. Он дал Серому обещание, и он сдержит слово: вернется столько раз, сколько потребуется. Олег возвращается, как и обещал — целый, почти невредимый, пускай и сильно позже, чем через два года, но с деньгами, которые так нужны Серому для развития стартапа. Серый не рад. Серый каждый раз раз смотрит на Олега, словно он ради этих денег перерезал всех сирот мира. — Я же говорил, что он тебя не ждет, — веселится это на задворках сознания. Чушь. Олег точно знает, что Серый ждал. — Ждал, да не тебя, — дразнится это. — А того Олега, которого он ждал, уже нет. Олег злится на самого себя, на шепот, на Серого, потому что понимает: отчасти так и есть. И ничего уже не поделать. Он выпал из жизни Серого настолько сильно, что встать обратно — на привычное место за Сережину спину — не получается, как бы Олег ни старался. Раньше он чувствовал себя Серому защитой — теперь тому от присутствия Олега будто лишь хуже. Серый испуганно замирает каждый раз, когда Олег от любого странного звука привычно тянется за автоматом, которого, конечно, на гражданке нет. Серый постоянно просыпается, когда Олег вскакивает от бесконечных кошмаров. Серый тихо замечает: «У тебя в глазах больше нет улыбки». Серый не говорит это вслух, но Олег считывает между строк: «У тебя за спиной смерть, Олег. Ты принес ее с собой». Олег косится на отражение в зеркале, из которого на него таращатся два желтых глаза, и понимает: верно, принес. И единственный способ защитить Серого от этого дерьма — увести смерть за собой дальше. Олег застывает, так и не сделав глоток. До боли в костяшках стискивает армуду и пристально смотрит в крошечный экран пузатого телевизора. Кадры с лицом Серого быстро сменяют друг друга, качество изображения отвратительное, но Олег готов поклясться, что видит не голубые глаза, а знакомо-желтые. Сердце пропускает удар и тут же начинает бешено колотиться, горло пережимает ужасом. Такого не может быть. Нет… Олег обреченно прикрывает глаза. Это торжествующе и злорадно смеется в самое ухо.