Я тебя люблю

      — Доброе утро, генерал!       — Всем доброе утро.       — Приветствую.       — Ничего себе «доброе»…       Причитания Ноа способны развеселить даже его… Улыбается…       Столько времени работы вместе. Видеть его. Слышать его. Говорить с ним. Любоваться им. Ловить его мимолётный взгляд. Любой. Журящий или доверительный, недовольный или похвальный — всë будет благо. Ждать, когда наконец его губы произнесут твоё имя, когда тёплый взор изредка упадёт на тебя, согрев в этом холоде и мраке. Когда он обратится к тебе по-особенному, выделит твое имя, оценит тебя среди прочих. Когда он коснётся твоей руки, чтобы вручить рацию, новый ХИС или тёплую одежду. В конце концов, испытывать бесконечную радость, когда он скажет тебе несколько слов своим ласковым голосом. Подбодрит или попросит помощи. Не прикажет — лишь попросит.       Ведь это счастье — исполнять его просьбы. Они этого не поймут, им без разницы. Для любого это — очередная обязанность, головная боль. А что значит просьба для того, кто отдал свою душу во власть другого; кто кинул сердце на растерзание голодным стервятникам с диким самозабвением, с безрассудством и мазохистским удовольствием? Для того его просьбы — дар Божий. В них заключается вся сладость. Они несут в себе зыбкое ощущение важности в его жизни. Разве это не признание? Он расположен к тебе, он доверяет тебе и даже в чем-то зависим.       Он — единственный смысл еë жизни в грëбаном мёртвом мире, где каждый сам за себя. Только он — свет в этом глухом сыром склепе. И она бы предпочла умереть, если бы не было его. А если бы он погиб… не осталось бы больше никого и ничего, за что стоило бы бороться. Рука поднесла бы пистолет к виску, палец лег бы на спусковой курок и плавно нажал на него.       Но какое же облегчение видеть его каждое утро целым и невредимым. Живым. Не переставать поражаться тому, какой же он умный, какой сильный и храбрый. Каково это — нести на себе бремя ответственности за человеческую жизнь, заботиться о каждом члене отряда, держать в голове столько информации и знаний…? Непостижимо для её ума. Он не человек. Не может человек быть таким…       Он снова отдаёт распоряжения, пока все собрались в главном холле поместья. Крайне собранный, непоколебимый, решительный. Одни робеют перед его приказным голосом, другие — поглощены своими проблемами, не слушая его слов. Глупцы. Как они могут быть так пренебрежительны…? Сердце начинает биться в неистовом темпе, щеки невыносимо краснеть, когда он обращает свои прекрасные голубые глаза к её лицу — кажется, она выучила малейшее вкрапление на радужке его глаз. Он смотрит на нее, и его взгляд не окунает в ледяную воду, а греет подобно термальным источникам. А затем он говорит тем самым тоном, который она ждала услышать несколько долгих томительных дней:       — А для тебя у меня особое задание, Кира.       Всё, что угодно. Я сделаю всё, что ты захочешь.       — Я слушаю, генерал.       — Мы собираемся на разведку к разлому сегодня, разделимся на группы. Мне необходим помощник, — и серьезно, без улыбки добавляет, — я знаю, что кроме тебя никто не справится.       На секунду сердце замирает, и звон в ушах заглушает все остальные звуки. Только никто не заметит этого, как не заметят и явно расширенных зрачков, и легкого вдоха, и слегка приоткрытых губ… Большие зеленые глаза, смотревшие до этого прямо перед собой, как на строевой подготовке, устремляются на мужчину. Немного уставший, но гладко выбрит. Тренировался, пока все спали? Так сложно идентифицировать свои чувства, когда в душе бушует шторм. Всё закручивается, смешивается, не оставляя шанса определить что-то, кроме состояния полнейшего благоговения. И чем дальше уносят мысли, чем больше неверие в ту удачу, что улыбнулась вдруг в гамме серых дней, тем меньше контроля над собственным языком, который совсем неожиданно произносит:       — Правда? — вместо позволительных дежурных фраз «конечно, Дмитрий» или «так точно, генерал».       Я нужна тебе? Я правда нужна тебе, Димочка? Скажи, что это правда, прошу тебя. Я ведь лучше их всех? Ты знаешь, что я буду стараться изо всех сил ради тебя. Всегда. Я не посмею разочаровать тебя. Ты не пожалеешь о своём выборе…       Мужчина бросает на неё странный взгляд. Не удивленный, пожалуй, чуть нахмуренный и печальный. Но тем не менее отвечает:       — Конечно. Через час выдвигаемся.       — Хорошо, генерал.       Больше не задерживаясь для уточнения приказов, он быстро уходит. Вот он подходит к широкой лестнице. Его тренированное тело, военную выправку, уверенность не спутаешь ни с кем. На перила ложится его сильная рука с темными полосами боли. Слегка растрепанные волосы цвета вороного крыла блестят в солнечных лучах, когда он поворачивается в профиль… Вот он поднимается по ступенькам, ловко перепрыгивая одну. И исчезает. На пухлом лице застывает странная улыбка.       Что ж, собачке пообещали дать косточку через час, и теперь ей не останется ничего другого, как смаковать на губах вкус предвкушенного лакомства. Ничего страшного. Что такое час по сравнению со всем временем, что уже прошло? Что она уже вытерпела? Она подождет ещё немного. Это не составит труда.       А всё-таки страшно. Он покинул её, и теперь опять страшно. Страшно оставаться один на один с собой. Потому что там, под внешней броней, которая по своей сути сделана из алюминия, скрывается не воин, не солдат и даже не мужчина, а всего лишь маленькая испуганная девочка, нуждающаяся в защите. Она потерялась и не может найти места, не может определить своей роли в этом адском мире, где нет ничего человеческого. Однако она нашла эту защиту — литые стальные доспехи, под которыми находится не человек, а сам Господь бог — и теперь не потеряет её никогда. *       Снег хрустел под подошвами берцев, рассылая эхо по сосновому лесу. Плечо ощущало тяжесть винтовки и небольшого рюкзака. Мороз ел щёки, а ресницы заиндевели под воздействием выдыхаемого горячего пара.       Ей было бы холодно из-за отсутствия варежек, про которые она совершенно забыла, будучи слишком занятой иными мыслями… В поместье она даже не стала лишний раз проверять сумку. Какая там сумка… Пустая голова, трепещущее сердце — здесь не было места таким мелочам, как снаряжение…       Да, ей было бы холодно… Если бы вместо тёплой одежды организм изнутри не согревала надежда, как крепкий дорогой алкоголь. Вечная мерзлота — была ничем, когда рядом, на расстоянии полуметра, твёрдой непоколебимой поступью шагал он. Как всегда, сосредоточенный и немного грустный. Грусть стала его неотъемлемой частью образа.       Маленькая морщинка между бровями слишком выделялась на его безупречном лице. Как же она мечтала узнать, что у него на сердце. Что его гложило темными ночами, когда он сидел перед камином с бутылкой виски и хлестал его стаканами? Что терзало его в те моменты, когда он заканчивал свою работу, покидал кабинет, а затем запирал свою комнату на ключ, оставаясь наедине с собой?       О да, она знала все его привычки. Как можно не знать? Может быть, кому-то было бы всё равно… Но не ей.       Поделится ли он когда-нибудь с ней своими переживаниями? Два года работы вместе — не слишком ли маленький срок для этого…? Нет, он просто ещё не увидел, не понял, кто есть рядом с ним… Ему нельзя… Он слишком погружен в работу, слишком занят для того, чтобы смотреть по сторонам, оглядываться вокруг… Но увидит. Обязательно увидит. Однажды он посмотрит на нее одним из тех глубоких взглядов, которые обычно кидает ненароком на Анну, и скажет: «Кира, я не знаю, что мне делать дальше. Помоги мне».       И Кира сделает всё, что в её силах. Она будет так стараться, как не старалась никогда в своей жизни. Однако будет ли этого достаточно? Будет ли в этом смысл? Сможет ли человек, не умеющий плавать, спасти утопающего? Здесь поможет только чудо. А чуда в аду ждать не приходится, ибо Бога здесь нет. Они утонут вместе, тщетно пытаясь хвататься за тоненькие соломинки, подбрасываемые жизнью. Но она будет счастлива потонуть вместе с ним.       Она бы отдала многое, чтобы этот момент никогда не заканчивался — вот так идти вместе по снежному лесу, когда вокруг одни ели и никого больше, кто мог бы им помешать. Да, молчать, потому что не о чем говорить, но, во всяком случае, чувствовать его близость рядом, теплоту его могучего тела, необъяснимую поддержку, подобно страховке для альпиниста. Лишь осознание своего несовершенства в сравнении с ним отравляет удовольствие от этой прогулки. Печаль проскользнула в её глазах, когда она слегка повернула голову в сторону генерала. Нельзя поддаваться отчаянию, нельзя. В конце концов, с каждым днём она все ближе к нему — чем дальше, тем больше соответствие. Хотя бы физическое. Военное прошлое и безжалостные тренировки — это залог их схожести. Позавчера, когда они столкнулись в сымитированном спортзале, Дмитрий сказал: «Молодец. Ты добилась огромных успехов. Но всё же тебе стоит делать перерывы, иначе грозишь заработать переутомление. Ты слишком ценный член отряда, чтобы я мог позволить тебе так уничтожать себя».       После этого она целую ночь не спала — думала, думала, думала… Закрывала глаза, но святым образом перед ними возникал он, заставляя вновь и вновь прокручивать каждое его слово. Крутилась в постели с боку на бок, порой зарываясь под одеяло, ибо тело не могло найти удобной позы. Несколько раз она вставала пить воду, потому что горло пересыхало от учащенного дыхания и ужасного волнения. А потом с улыбкой на губах она крепко обнимала вторую подушку, лежащую рядом, утыкалась в нее лбом, терлась щекой…              Ветер качнул сосновую ветку, сбив с неё пушистый сугроб. Снежинки разлетелись белыми мухами в разные стороны, ярко блеснув в свете солнца. Некоторые растаяли на губах. На его черных волосах их видно особенно сильно… Для чего генерал позвал её с собой? Ах да, смотреть в оба и не отвлекаться. Самое главное — не отвлекаться…       — Генерал!       — В чём дело, Кира? — ответил гулкий бас.       — Там в снегу что-то лежит. Похоже на камеру.       — Надо посмотреть. Наверное, одна из ловушек, установленных ребятами.       — Я сейчас!       Неужели она бессмертная? Иначе как объяснить выросшие крылья за спиной, когда она сорвалась с места, чтобы отрыть этот непонятный предмет, а затем преподнести своему хозяину плоды своего труда? Хоть бы услышать лишь одно утешительное слово…       Камера работала, и огонек светился зеленым светом. Вероятно, какое-то животное, убегая от хищника или, наоборот, преследуя свою жертву задело эту ловушку. Оставлять её так, конечно, нежелательно, но для установки требуется время, которого сейчас в обрез…       — Всё в порядке? — услышала она позади себя голос.       — Да, Дмитрий. Она просто сбита. Но её нужно установить…       — Нет времени. Мы должны успеть встретиться с нашими. Просто заберем её сейчас с собой.       — Но я успею! Я быстро! — возбужденно отозвался голос.       — Ну хорошо, — снисходительно промолвил генерал.       Когда-то её учил Грег, как закрепить камеру. Она хорошо усвоила тот далекий урок. Вот только без необходимых инструментов всё становится гораздо сложнее… И этот проклятый снег. Везде чертов снег! Снег, снег, снег… Как же холодно, и время как назло тянется бесконечно долго… С этими ремнями возни не оберешься. Но она должна справиться…              Когда цивилизации пришел конец, она была выпускницей военной академии. Воспоминания о первых днях апокалипсиса до сих пор мучили её в кошмарах. Тогда Новости были неотъемлемой частью жизни всех Штатов. Каждый день — ураганы, штормы, наводнения, взрывы вулканов. И кругом одни убийства… По ночам, вместе с другими девушками с её курса, она с замиранием сердца читала об ужасных катаклизмах, обрушившихся на страны, о монстрах, что появлялись из расщелин в земле и несли с собой страшные смерти. Невозможность отлучиться от службы, чтобы увидеться с родными, с мамой и папой, убедиться, что с ними всё хорошо, убивала её. Наверное, она бы бросила всё — учебу, карьеру, подруг… Если бы однажды власти не издали распоряжение мобилизовать всех военных и выпускников академии в разные части света для работы на созданных базах. Она так и не успела встретиться со своей семьей. Только через несколько месяцев узнала, что её родной город был стерт с лица земли — военные по приказу правительства сбрасывали на него бомбы, чтобы уничтожить очаги распространения зараженных. Никто уцелеть не смог.       Год скитаний в поисках выживших, жизнь постепенно стирающимися воспоминаниями и бесконечной болью. Вместе со своей группой, которая находилась на тот момент в Европе, они самостоятельно исследовали покинутые людьми города, разоренные, опустошенные. Приказов больше не поступало. Но наконец слухи о легендарной базе «Адам» привели их в Оксфорд…       — Всё готово, Дмитрий! — наконец в морозной тишине раздался её возглас. Она повернулась вслед отошедшему генералу.       Он стоял возле молодой высокой сосны и что-то рассматривал на её коре. Как только он услышал знакомый оклик, то обернулся на девушку и, кивнув, направился к ней.       — Ты большая молодец, — одобрительно улыбнулся он, когда поравнялся с собирающей сумку Кирой.       Чтобы наконец встретить его. Найти в нём спасение среди хаоса и разрухи; жизнь настоящим, оставив прошлое в прошлом. Никогда не изгладится из её памяти их первое знакомство, когда низенькой фигуркой она стояла в шеренге солдат-мужчин, и стальной взгляд генерала элитного отряда «Адам» упал на неё. Вытянувшись по струнке, она смотрела в пустоту, когда Дмитрий размеренно подошëл к ней и спросил:       — Как тебя зовут?       — Кира, генерал! — от волнения вырвалось у нее.       На секунду воцарилась гробовая тишина, а затем Дмитрий звонко рассмеялся, потому что такое приветствие было недопустимым для профессионального солдата. Он покорил ее сразу, пускай тогда она была готова провалиться сквозь землю. А потом генерал произнёс фразу, вдохнувшую жизнь в её засыпающие разум и тело:       — Что ж, добро пожаловать, Кира. Теперь ты член нашего отряда. Надеюсь, ты быстро освоишься…       Порыв ветра пробрал до костей. Спрятав смущëнную улыбку за воротом куртки, она попыталась согнуть свои покрасневшие пальцы, но не получилось. Жест не ускользнул от внимания мужчины, и приподняв брови, он удивленно спросил:       — Где твои варежки?       — Я… — растерянно проговорила девушка, — я…забыла их взять.       — Кира… — только сорвалось с его обветренных губ, немного укорительно, немного расстроенно. — Вот, возьми мои. И дай мне свои руки.       Дать ему руки? Вознеслась ли она? Умерла и попала в рай? Она не знала, не хотела знать. Какая разница? Но вряд ли кто-нибудь из ныне живущих слышал что-то прекраснее сказанных секунду назад слов… Оттого лицо безбожно краснело, оттого пальцы предательски дрожали, когда она робко протягивала ему свои ладони. Он принял ее руки, заботливо обхватывая с обеих сторон. И кажется, мыслей больше не осталось — только ощущения какого-то приятного растирания кожи…       — Ты находишься в Сибири. Так нельзя, — услышала она сквозь водную толщу, прежде чем почувствовала жар его дыхания на своих пальцах.       Это не сон… Не сон… Так почему она видит его и себя со стороны, словно в теле её вовсе нет? Она стоит недвижимым столбом, как парализованная, задрав голову вверх, пока Дмитрий проводит какие-то волшебные манипуляции с ее онемевшими ладонями, так что её пальцы почти касаются его губ… Сказка, воплотившаяся в жизнь. Но мужчина неожиданно замер, как громом пораженный, и вдруг встретился с её глазами, полными восхищения и веры. Почему же она не видит в нём улыбки, радости, легкости, сброшенного груза? Почему его глаза полны боли и разрывающей на части вины? Он сжал её руки чуть сильнее, чем того следовало бы, опустив при этом свои кристально чистые глаза.       — Кира… — произнёс одними губами.       Но громкий треск, донесшийся откуда-то из-за пазухи, прервал его. Он вздрогнул от неожиданности, однако молниеносно достал из внутреннего кармана своего пальто дребезжащую рацию и нажал нужную кнопку.       — Приём.       — Приём, генерал! У нас тут…хсшксш…блемы! Мы…шскхсшх…разлом.! Отродья…хсшксхс… здесь…шхсшксш…вушка! Приём!       — Что ты сказал?!       — Тут девушка…хсшксшкх…делать!       — Принял! Сейчас будем! Держитесь!

***

      Сквозняк гулял по комнате, выгоняя бывшую хозяйку с завоеванной территории. Он хлестал ледяными плетями спину, просовывал костлявые пальцы под слои шерстяной одежды. Не было спасения. Всё вокруг сливалось в одно темное бесцветное пятно, и рядом с открывшейся черной дырой одиночество становилось хуже смерти.       Рыдания Киры были неслышны, заглушаемы почти насквозь промокшей подушкой. Она сжимала пальцами мягкое наполнение наволочки, почти раздирая её ногтями. От тяжелого дыхания практически шел пар.       — Ненавижу тебя, крыса! Ненавижу! Ненавижу тебя!       Существует ли что-то хуже украденного шанса на спасение? Когда в дремучем зловещем лесу кто-то вырывает из твоих рук горящий факел и уносится с ним вдаль, не оставляя после себя ничего? Когда в чертовом лабиринте кто-то беспощадно разрезает красную нить, ведущую тебя на волю, к свету, и ты остаешься заблудшей, потерянной душой среди голых каменных бесконечных стен?       Пожалуй, хуже может быть только смысл жизни, который коварно пытаются похитить. Ведь с каждым днём, смотря на успешные попытки врага присвоить себе твой смысл жизни, умирает последняя надежда на счастье. Любой вдох отдается в груди безумной режущей болью, каждое действие превращается в тлен — пепел, что развевается при малейшем порыве ветерка. Всё тщетно, что бы ты не предпринял, и сердце твоё кровоточит от несправедливости, беспомощности и собственной ущербности.       А враг не дремлет. С невинным видом белой овечки и не прикладывая при этом ровным счетом никаких усилий, он действует на поражение. Лёгким движением руки он мечет стрелы, попадая прямиком в цель. В цель, которая с каждым мучительным днём отдаляется от тебя на сотни миль. И что доставляет ещё больше страданий — этот выигрыш не нужен твоему врагу. Он не требует золотого кубка, не просит признания, не жаждет награды. Ему все равно на одержанную победу. Ему плевать на ниспосланное свыше благо. Глотание сдерживаемых слез на публике — унизительная доля проигравшего со счётом: ноль-десять, ноль-двадцать, ноль-сто. Но оставшись без посторонних глаз нет смысла сдерживаться, нет смысла лгать и притворяться…       Всё могло быть иначе! Но сегодня она почувствовала, как перед ней разверзается настоящая бездна, когда она, уже не в силах выносить всё это, выхватила Дмитрия из общей суеты, только чтобы напомнить… Сказать, чтобы он был осторожен…       — Я не могу находиться в своей комнате, в неё дует изо всех щелей!       — Я попробую что-нибудь придумать, Кира, но ты же знаешь, что все комнаты у нас сейчас заняты.       — Я могу жить с Анной.       — С ней живет Лэйн.       — С каких пор Лэйн стала что-то здесь значить?! Это с её появлением стало происходить что-то ненормальное! Это из-за неё пропал Ник! Только ты почему-то этого не хочешь замечать!       — Ты несправедлива к ней, Кира.       — Да что с тобой, Дмитрий?!       — Довольно! Чтобы больше я не слышал от тебя ни слова в адрес Лэйн!              И он ушёл, даже не обернувшись. Его размывающийся силуэт остался в памяти маленькой удаляющейся точкой.       Как долго она ждала своего часа, как лелеяла сокровенную мечту! Но мечта выбрала не её. Прекрасная мечта отвела от неё свои печальные очи, поджала губы и безмолвно ушла к другой искательнице счастья. Виновата ли мечта? Нет… Вовсе нет…       Миллионы искрящихся мыслей, миллиарды потухших идей — но все о любви, не о ненависти. Только любовь и бесконечная привязанность. Пинай, бей, прогоняй — я люблю тебя. Ругай, смейся, уходи — я люблю тебя. Чтобы ты не делал, это не изменит данного факта. Я не хочу сдаваться, но и не хочу мешать тебе искать свою мечту. Я просто хочу быть рядом с тобой всегда, дышать одним воздухом, питаться крохами с твоего стола. В тебе мое спасение. Я не могу тебя потерять.       Сколько раз она проговаривала эту мантру после появления Лэйн? Не счесть. Как сильно она ненавидела Лэйн? Безумно. Как сильно она любила Дмитрия? Безранично. В подземелье храма в Роткове эта мантра звучала Божественным сонмом голосов, когда она видела его, отчаявшегося, но решительного, ослабленного, но такого сильного. Тогда мозг работал на опережение, лихорадочно выискивая последние возможности его спасти. И она выстрелила в него наугад, практически не думая, потому что лишь в нём — смысл жизни. В нём спасение всего человечества.              

***

      Крупные капли дождя. Отражение редких фонарей на блестящей плитке дорог. В комнате тепло.       Ещё недавно Дмитрий стоял и смотрел на хрупкие плечи, что дрожали от холода, на бледную изящную спину, скрытую прозрачной тонкой тканью ночнушки; его ладони помогли расстегнуть маленький вредный замочек возле шеи… А теперь сидел на голом полу возле массивной кровати и неотрывно глядел в одну точку на двери.       Что с ним происходит? Зачем он здесь? Почему?       Она была его вечным призраком на протяжении бесконечных, одинаково тягостных ночей. Лэйн приходила к нему во снах, ничего не требуя, безмолвствуя, наблюдая за его агонией. «Что тебе нужно?» — надсадно спрашивал он. Его слова эхом разлетались по выдуманному пространству. Кожа горела, голова раскалывалась, сердце разрывалось на части. Он пытался бежать, однако ноги не слушались; он хотел кричать, но голос пропадал. Тогда она приближалась к нему медленной тенью и вставала напротив, глядя в глаза. Затем прикладывала ладонь к его покрытому испариной лбу… и все терзания прекращались.       И прекратились… стоило её руке вдруг прикоснуться к пламенеющим, до сих пор незаживающим шрамам. Не спрашивая дозволения, не боясь его. Подобно кусочкам льда её пальцы охлаждали и заживляли мучительные убивающие организм ожоги, принося исцеление… И воспоминания. Но не о схватках с отродьями, нет… Они обрушились на него неожиданно, как мощная снежная лавина, унося куда-то далеко-далеко… Они причинили боль. Сильнейшую, невыносимую. Однако он держался, как мог, ибо вместе с прикосновениями наступало облегчение, которое столько лет обходило его стороной. Его глаза были закрыты, однако черные ресницы блестели при свете тусклого ночника; открой бы он их — пропал бы окончательно. Только не перед Лэйн, только не сейчас…       — Восемнадцать…! Девятнадцать…       Слезы тихим ручьем стекали по щекам, зубы крошились в мел, во взгляде была бездонная пропасть. Безжалостные хлесткие удары раз за разом оставляли кровавые полосы на спине. Последний счёт невольно сорвался вместе с криком:       — Двадцать!       Боль не была в новинку. И не от неё перехватывало дыхание с каждым ударом ремня. Не от неё тело дрожало и рыдало сердце. Причиной тому перестали быть даже нескончаемые унижения…       — Перестань рыдать, — произнес стальной голос, — настоящие бойцы не плачут, не показывают слабость.       Это был страх, дикий животный страх. В мыслях же было только одно: «Лишь бы он не трогал Анну». Нет, отец никогда не поднимал руку на дочь. С ней вообще он был совершенно другим человеком — ласковый и внимательный папа, незаменимый и самый любимый. И всё же спокойно жил Дмитрий только тогда, когда любую провинность сестры брал на себя, не ставя её в известность. Зачем? Главное, чтобы она была счастлива… Их отношения с отцом — это их отношения, и её не должны касаться. Его всегда пробирала дрожь, когда он задумывался над тем, что было бы, если бы отец знал правду… Непредсказуемый исход заставлял лгать и жить двойной жизнью…       — Что ты за мужик, если позволил себе расклеиться, как чертова девчонка? Вставай, утри сопли и иди вперёд, ничтожество. У тебя нет времени на жалость к себе, запомни раз и навсегда.       Заученный постулат с детства. Только сейчас почему-то он терял свои чудесные свойства. В этой темной старинной комнате уничтожались все правила, все законы, выученные с детства. Остались только чувства и её прикосновения, которые, несмотря на их невинность, зачем-то оголяли, снимали все слои и маски, навешанные с юности, со времен армии и службы. Сопротивляться было бесполезно. Да и зачем? После стольких лет боев на фронте, в самых горячих точках, он наконец-то вернулся домой.       Он не был дома тридцать шесть лет. Сознательная жизнь прошла в перевалочных пунктах, где единственной радостью были родные голубые глаза сестры, что дарили надежду на светлое будущее и силы жить дальше. Только ради неё.       Но вот ты заходишь под крышу родного крова, и боль, страх, сомнения, уныние — всё это становится второстепенным. Стены этого крова кажутся безопаснее любого известного на Земле места. Там можно укрыться от любой беды, и тебя не осудят за слабость. Можно отдохнуть, и тебя не станут тревожить. Можно даже расплакаться, от горя или от радости — неважно, и тебя не попрекнут этим и не унизят. Там лишь протянут тебе руку, такую мягкую и одновременно сильную — удивительную опору, и скажут:       — Может, стоит сделать, как я прошу?       Ты будешь смотреть долго и вкрадчиво на эту маленькую беззащитную девушку, на миг показавшейся недвижимой скалой в бешеном торнадо жизни, разрушающем на своём пути города, выворачивающем деревья, поднимающем в воздух машины и людей… Но, в конце концов, подчинишься, доверившись сладкой иллюзии. Ошибка ли это? Только не в этот раз. Бог не может так ненавидеть своих детей, чтобы заставлять страдать снова и снова…

***

             Лёгкое покачивание окружающего пространства навевало сон. Маленькая лампа, намертво пригвождённая к разбитой столешнице, источала слабый свет. С каждой минутой веки тяжелели; постепенно очертания стоящих предметов размывались — сливались воедино кровать со шкафом, стол с оконной рамой, ковер с пошарканным деревом пола… Однако в узких черных зрачках продолжал отражаться тлеющий огонёк сигареты — цепкость взгляда не мог изменить никакой дурман, никакое внешнее воздействие. Туманная синева за окном умиротворяла, как и старый добрый табак.       Чёрт тебя бери, Дмитрий, неужели ты снова куришь?       На их судне всё по-старому: мрачно, серо и очень тихо. Всё же тишина особенная — неживая. Бывший экипаж, несмотря на свою враждебность и угрюмость, оказывается, вносил немного движения на эту плавающую махину. Но теперь его не было. Впрочем, не было и нефтяной базы, и огромного города, на который возлагали столько надежд. Нью-Йорк навсегда остался погребен под водами Атлантики, и только верхушки былых небоскребов указывали на местонахождение некогда шумного мегаполиса.       Сигарета догорала. Мужчина небрежно стряхнул с неё последний пепел и погасил о ножку стола, оставив небольшой черный след. Плевать. Он вздохнул и, немного обдумав следующее действие, выудил из кармана штанов последнюю оставшуюся скрутку.       Коробок, спичка, искра, огонь, дым.              Стоило ли нарушенное обещание мимолетного расслабления, наслаждения? Дмитрий не хотел об этом думать. Достаточно было того, что курение хотя бы на время избавило его от непрекращающегося потока мыслей и чувств. Он давно стал принимать чудо как должное, и пережитая ночь не стала исключением. Наверное, Бог когда-нибудь накажет его за это… Но сейчас он не мог думать о милости Господа, когда, разрешив один неприятный вопрос, подвергая при этом опасности всех, но самое главное — её, он получил враз миллион загадок.       Он затянулся резче, как только в голове всплыл образ Донован. Может быть, раньше он испытал бы гнев, раздражение, ненависть… Но сейчас почему-то не осталось ничего кроме недоумения и разочарования. В обход генералу элитного отряда она послала на ответственное задание совершенно непонятных людей… Укол по собственному самолюбию был нанесён профессионально, острым лезвием в спину, прямо согласно званию профессора. Дмитрий зло усмехнулся — подумать только, неужели он доверял этой женщине?       Сейчас, с относительно трезвым умом и холодным рассудком мужчина мог контролировать свои эмоции. Но тогда в лодке, когда перед отрядом распростерся Атлантический океан и верхушки небоскребов…       Он отрешенно смотрел за борт, где туман накрывал водную гладь. Погано было на сердце. И пускай он оставался серьезным и хладнокровным, его потерянность не скрылась от глаз Лэйн. Она догадывалась, что творится в его душе — видела по его глазам, но не могла подобрать слов, чтобы развеять его тяжелые мысли. Но смогла сделать то, что согревающим коньяком разлилось у него в груди — сжала его ладонь в своей, пока никто этого не видел, и заглянула в его глаза с той несокрушимой уверенностью, которая на миг покинула его самого…       Лёгкий стук в дверь заставил вздрогнуть.       — Входите! — с какой-то надеждой крикнул Дмитрий. Петли скрипнули…       — Генерал…       Он разочарованно глянул в сторону вошедшей Киры.       — Что-то случилось?       — Тут… — тихо ответила девушка, — Грег обозначил несколько объектов, на которые можно взять курс. Он сам, конечно, в морском деле мало что понимает, но у нас другого выхода нет…       Она прошла к столу и положила перед Дмитрием карту, раздобытую где-то на судне. Он мельком пробежался глазами по ярким крестикам, не значащим для него ровным счётом ничего.       — Спасибо. Оставь здесь, я позже посмотрю их, — внезапно встав со стула, он прошел мимо неё в направлении деревянной койки, — и передай остальным, чтобы ложились спать. Поздно уже. Завтра подумаем, что теперь делать.       — Ладно…       Он устал. Голова была свинцовой от навалившихся и с каждым часом усиливающих своё давление проблем. Больше всего сейчас хотелось снова остаться одному, без доверчивых и восторженных глаз…       — Что-то ещё? — спросил он, до сих пор чувствуя чужое присутствие рядом, а затем обернулся на мнущийся у стола силуэт, который будто нарочно не хотел уходить и вместо этого осматривал незатейливый интерьер. Кира отрицательно мотнула головой, наконец неуверенно сдвинувшись с места. Однако, не дойдя до двери, девушка вдруг развернулась.       — Я больше не могу! — стремительно сделав несколько шагов, она вмиг оказалась возле Дмитрия, — Не могу, слышишь! Мне так больно… У меня вот здесь болит…       Она приложила ладонь к своей груди. Глаза её были распахнуты так широко, что в темнеющих огромных зрачках мужчина видел собственное отражение. Во рту пересохло, когда он заметил горячие слёзы, готовые хлынуть дикой горной рекой. Жилка на его шее бешено запульсировала.       — Вот здесь, — на секунду она замешкалась, будто оглядывала его и пыталась найти что-то сродни одобрения в его виде, но почти сразу порывисто схватила его за руку и прижала её к тому же месту, где секунду назад покоилась ее ладонь, — почему ты так со мной…? Почему она? Ты не представляешь, что я чувствую, когда ты так смотришь на неё, когда ты…       — Кира… пожалуйста… — язык не слушался, онемел, выдавливая из недр затуманенного сознания обрывочные куски фраз. Дмитрий постарался отвести взгляд, но огромные несчастные глаза находили его повсюду. Он подумал, что сейчас эта девушка как никогда похожа на маленького брошенного щенка, что в отчаянии пытается сыскать любовь хозяина.       — Я знаю, она гораздо красивее меня… — её пальцы, наверное, непреднамеренно сжали его ладонь так крепко, что он не мог отнять у нее руки, — но я так люблю тебя… Она не любит тебя так, как я! Я сделаю для тебя всё, что ты захочешь, я умереть за тебя готова, Димочка…       — Не нужно этого говорить, Кира…       — Но это правда… — По её пухлой щеке впервые скатилась маленькая капелька, но глаза по-прежнему оставались ясными и странно безумными, — я люблю тебя, Дима!       — Кира, я прошу тебя…       — Но я тебя люблю!       Её голос сорвался вместе с самоконтролем, и мужчина почувствовал слабый, но точный удар в область грудной клетки. А потом ещё, и ещё, и ещё… Слёзы давно прорвались сквозь невидимый барьер и текли непрерывным потоком, оставляя на лице влажные следы. А град ударов не прекращался, прерываясь лишь громкими всхлипами и поскрипываниями гнилых досок палубы. На мгновенье ему показалось, что он не может дышать, ибо ком, вставший в его горле, душил похлеще любого врага. Ему необходимо было что-то предпринять, пока собственная непоколебимая выдержка не сломалась под натиском горьких слов. Однако он не знал, что делать. Он оглядывал голые стены помещения в поисках спасения; он пытался найти утешительные ответы на страстные заявления… И не придумал ничего лучше, как крепко прижать девушку к себе, блокируя её последующие движения. Её голова резко уткнулась в его грудь, и даже сквозь ткань джемпера он ощутил влагу и жар, исходивший от нее. Всхлипы приглушились трикотажем, но содрогания тела унять были не в состоянии даже такие крепкие объятия, как объятия генерала. Его рука аккуратно легла на чужую поясницу; вторая же медленно заскользила по каштановым волосам, по плечам, по лопаткам…       Однажды он уже был в подобной ситуации. Очень давно, во времена его юности. Только вот девушка была другая — симпатичная дурочка, самовлюблённая и очень капризная, не привыкшая к отказам. Она всегда его раздражала, кажется, как и он её. Но в один прекрасный день она всё-таки вывалила ему свой страшный секрет, как снег на голову, наверняка ожидая ответных пылких признаний. Дмитрий, покорно выслушав её излияния, только усмехнулся в ответ, подарил колкость и покинул освещенную прожекторами арену под звуки смачных проклятий.       Сейчас же всё было иначе. И ни жестокости, ни раздражению, ни непониманию не было места.       — Чш-ш, тише… — не узнал Дмитрий собственный шепот.       Где-то за бортом плескались волны, омывая подводную корму. Их тихий плеск тревожил глубокую тишину океанской ночи и одновременно с тем успокаивал возбужденные чувства своим мерным шелестом. Дыхания выравнивались. Молчание исцеляло.       — Я люблю тебя… — спустя время, в каком-то трансе, уже без напора и эмоций, смиренным шепотом, который наносил Дмитрию удары куда глубже и больнее, чем маленький кулак, произнесла Кира.       Генерал отчаянно прикрыл глаза и тяжело вздохнул. Кошки орали, дрались и продолжали скрести на душе так, что хотелось выть от боли. И всë же, собравшись с силами, он осторожно приподнял её подбородок, принуждая посмотреть в его прозрачные глаза. Изумруд столкнулся с топазом. Прекрасные драгоценные камни.              — Что мне сделать? — мягким шёпотом спросил мужчина, стирая пальцем скользнувшую по щеке слезинку.              Кира замерла, завороженно смотря в его голубые глаза, а затем, опустившись чуть ниже, на любимый шрам над верхней губой… По её лицу пронеслась тень восхищения с возвращающимся на свое законное место чувством стыда. Меньше всего Дмитрию хотелось унизить её сейчас, выпытывая очередные желания и просьбы, поэтому, пока не стало слишком поздно, он сделал то, что должен был сделать — наклонившись к ней, он оставил легкий поцелуй на её щеке, невинный, чуткий… По телу Киры пробежала дрожь, и она тихо выдохнула, как обычно выдыхают маленькие девочки при свершении самой большой мечты в их жизни — при получении самого желанного дорогого подарка, какой только был возможен.       Дмитрий незаметно усмехнулся её реакции. Детской и непосредственной, какой была она сама. Несмотря на её внешние колючки, вспыльчивость и эмоциональность, он всегда видел в ней… даже не ростки, нет — жилистые сочные стебли ранимости и чувствительности. Возможно, они покрылись шипами задолго до апокалипсиса, а может быть, это случилось при крахе всего человеческого мира. Кто знает? Да, моментами Кира вела себя как дикий звереныш или как непослушный нервный ребёнок. Но чаще всего Дмитрий видел другую сторону её природы — это был отважный, храбрый воин, настоящий товарищ, готовый идти за ним хоть на край света.       Он смотрел на понурую круглую голову, некогда крепкие плечи, поникшую коренастую фигурку; он видел обычную расстроенную, разбитую и растерянную девушку, и у него щемило сердце. Он гнал прочь навеянное отвратительное чувство, ибо сам его яро ненавидел, однако не мог с ним совладать — он испытывал к ней жалость. Искреннюю неприкрытую жалость. Кира впервые позволила себе показать перед ним слабость и ту женскую хрупкость, о которой генерал мог лишь догадываться. И он ценил в ней эту честность, как ценил и удивительную преданность ему.       Вдруг Дмитрий зажмурился до звёздочек в темноте, стиснул сильнее пальцы на чужих упругих мышцах — как он злился и презирал себя сейчас. Он ведь всё видел, всё понимал… Не понимал только одного — чьим безграничным ресурсом под названием «любовь» он невольно питался целых два года; откуда он, сам того не осознавая, черпал силы, когда Лэйн не было ещё и в помине…       Кира слегка дернулась в его руках, в конце концов, обратив на себя внимание, и вывела из омута непрошенных мыслей. Она уже не искала его взгляда: наоборот, стараясь лишний раз никак не сталкиваться с мужчиной глазами, она неловко высвободилась из его объятий и тихо проговорила:       — Простите, генерал… Это непозволительно…              Где-то на задворках его подсознания всплыл Ротков, пронеслась та далёкая битва с монахами и зараженными перед сходом лавины и их отбытием… Он отчетливо вспомнил жгучую боль, когда зубы мертвеца вонзились в его плечо, пытаясь оторвать кусок мяса, и тяжесть пистолета, который он держал в руках. Он помнил, что уже поднес его к виску, дабы спустить курок… Вот только выстрел пришелся в руку. Почему же…? Разве он мазила? Нет. Сейчас он вспомнил, почему до сих пор мог дышать, мог ходить, мог служить, мог любить…              — Это моя вина, Кира, и только моя, — отрезал генерал, а затем легонько прикоснулся к её плечу, — я должен был поговорить с тобой ещё очень давно. Всё в порядке. Не вини себя.       — Я не хотела, чтобы так…              Что было бы с ними, если бы тогда он не нашел эту странную девушку возле проклятого разлома? Что было бы, если бы Лэйн никогда не появилась в его жизни? Ни черта бы не изменилось. Разве только в худшую сторону. И он бы не мялся сейчас здесь, как мальчишка, подыскивая слова, не наносящих ран. Он был бы гораздо более прямолинеен и безжалостен, ибо жалость без презрения способно познать только любящее, раскаленное сердце.       Что здесь сказать? Как прервать нелепое молчание?              — Сделаем вид… что этого разговора никогда не было?       — Хорошо, Дмитрий…       — Хорошо.              Отчего-то на сердце ныло. Быть может, так ощущается разрешенная проблема, гноившаяся на протяжении стольких лет? Он неторопливо подошел к маленькому иллюминатору, забрызганного солёной пеной вод. За окном было неприветливо, холодно и темно. Дмитрий поежился, представив, каково было бы находиться за бортом, в ледяной воде, чья острота раздирала бы плоть утопающего, подобно отродьям. Вдруг он услышал слабый голос позади себя:       — Между вами уже что-то было, да?       — Нет, Кира, — на удивление свободно прозвучал ответ.       — А она говорила, что любит тебя? — Он усмехнулся и покачал головой.       — А ты ей говорил?       — Нет.       — Почему?       Почему?       — Не знаю.       — Как это глупо.       Несомненно, глупо.              Он осмелился развернуться к девушке, стоявшей уже на пороге двери, и тревожащая мысль наконец обрела свою форму в одном единственном желании:       — Кира… Я провожу тебя до твоей каюты.       Девушка оглянулась на него. В её глазах была пугающая пустота. Равнодушно пожав плечами, она механически кивнула в ответ и скрылась за дверьми. Дмитрий поспешно последовал за ней. *       Он проводил Киру до каюты. Не требовалось объяснений зачем и почему — но с души упал камень, когда он убедился собственными глазами, что дверь за ней защелкнулась на замок. Он тяжело выдохнул, оставшись один. За бортом свинцово-черное небо сливалось с темными шипящими волнами. Так больше не могло продолжаться. Зачем бегать друг от друга? Зачем бегать от себя? Кому от этого легче?       Гулкие шаги отдавались во всех стенах судна, когда Дмитрий шёл по трухлявым деревяшкам палубы. Мелкие капли воды оседали на его щеках, ветер трепал волосы. Он шёл, не замечая ничего вокруг, ибо цель была одна. В пальцах ощущалась странная дрожь, поэтому он сжал их в стальные кулаки, чтобы ничто не могло его отвлечь. Впереди замаячил знакомый поворот.       Ещё шаг…       Дмитрий стоял напротив знакомой двери, опустив голову и тщетно подбирая слова. Губы беззвучно шептали нелепицу, абсурд. Он хмурил брови, мотая головой на сказанный бред. Но отступать было нельзя. Существует лишь путь вперед. Он уверенно поднял руку с заготовленным кулаком, чтобы постучать. Но дверь открылась сама по себе. По ту сторону тоже прислушивались.       — Дмитрий.       — Лэйн.       И он подался к ней, порывисто обхватив её подбородок, и поцеловал желанные губы. Её страстный ответ говорил больше слов.       Они никогда не умели разговаривать друг с другом. Сейчас же это было бессмысленно. Научившимся понимать без слов не нужны лишние подтверждения любви. Слишком искусственны, слишком натужны были бы сейчас разговоры…       «Я люблю тебя».