Черти

      Делегация задерживалась.       Впрочем, они задерживались постоянно: путь от аэропорта весьма неблизкий, освещённость магистрали пока оставляла желать лучшего, а дорога… Вторая русская беда.       Любовь Михайловна уже была торжественно отправлена спать; официанты ещё держались половиной нестройного коллектива в ожидании позднего ужина. Если верить флайтрадару, самолёт два часа как приземлился.       По прибытию их встретит ночной администратор Саша, покормит, проводит по номерам, а уже утром Борис достанет хлеб да соль.       С этой мыслью, весьма эффективно успокоившей совесть, он ослабил узел галстука и вышел из главного корпуса.       Мороз кольнул щёки и открытую шею. Тысяча маленьких фонариков играла светом на свежем снегу по обе стороны от вычищенной дорожки турбазы «Романовская». Постройки в лубочном стиле мостились одна к другой, вдалеке — чтоб не тревожить гостей запахами — в конюшне похрапывала пара тяжеловозов. Из трубы бани ещё вился слабенький дымок — гостей ждали раньше, успели протопить.       Для учёных Оксфорда местный госуниверситет снял турбазу целиком. Какая удача — налаживание связей после стольких лет вынужденного затворничества, когда российская наука варилась сама в себе, как утверждали заказчики. Владелец другой турбазы — Игорь — принимал гостей аж из США. Борису же достались англичане.       Бодрым шагом он добрался до бани. Банщик тоже ушёл к себе — уже к полуночи, в это время, как известно, только черти моются.       — Черти так черти, — пробубнил Борис себе под нос. Ловко переобулся в тапочки и прошёл в предбанник.       Пахло… баней. Этой волшебной симфонией из горящей в печи древесины, влаги, сушёных трав и выступавшей на стенах смолы. Даже не заходя в парную уже можно было услышать запах, который ни с чем нельзя перепутать.       Борис зевнул. По-хозяйски вальяжно проследовал к мультимедийке, негромко включая музыку.       Она тут тоже была, что называется, «под антураж». Раз снаружи каждое окно облачили в резной наличник (некоторые — почти бесценные экспонаты — Борис выкупал перед сносом гнилушек у нерадивых наследников, а потом восстанавливал), то и внутри полагалось существовать всему исключительно русскому.       — Кружится, кружится пёстрый лесок, кружится, кружится старый вальсок…       Голос Леонида Серебрянникова потёк из колонок, и Борис не раздумывая подпел ему, стягивая свитер через голову. Сейчас посидеть полчасика в парной, быстро сполоснуться и в кровать. До утра. Вряд ли делегаты проснутся раньше девяти.       Вещи он неаккуратно сложил на полку, обмотав предварительно талию махровым полотенцем. Придержав его, он потянулся вверх, дёргая верёвочку вентилятора под потолком — чтоб не запотело висевшее тут же зеркало.       По ногам потянуло холодом. Борис повернулся.       На него смотрели широко распахнутые глаза. Вернее, они вначале обвели взглядом окружающую обстановку, а потом остановились где-то между шеей и полотенцем, чтоб резко обратиться к спокойному — а Борис предпринял всё возможное, дабы оно оставалось таковым — лицу.       — Добрый вечер, — он нарочито медленно опустил руку. Сморгнул, догадавшись по удивлению вошедшей девушки, что говорить было бы уместнее на английском. — Good evening.       — Добрый вечер, — ответила она с акцентом, но в хорошем темпе. — Извини…те, мне сказали здесь баня, — в последнем слове она будто бы вставила мягкий знак. Прозвучало умилительно. Банья. — Вы работаете здесь?       — Да, — тут он даже душой не покривил. — Меня зовут Борис. Если вы париться, то женская раздевалка позади вас, — какая-то хулиганская искорка прокралась к нему в разум и раздула пожар. Будет забавно, если он этим вечером её напарит, а утром предстанет в истинном амплуа. По крайней мере, Любовь Михайловна посмеётся. А Саше нужен нагоняй за то, что она отправила девушку одну в баню. Черти, не черти, а если б плохо стало? Или если б ошпарилась? — Я подожду за этой дверью.       Она кивнула и скрылась в раздевалке. Борис беззвучно посмеялся, когда заметил на ней — явно какой-то исследовательнице со скопусовскими статьями, Хиршами и всем таким — местные розовые шлёпанцы.       Воздух уже успел подостыть, но всё равно с непривычки волоски на теле встали дыбом. Термометр показывал в районе 75. Пожалуй, температура подходящая, ради комфорта делегатки поддавать он не стал. А вот немного влажности…       Ковш булькнул в «холодной» бочке, звучно вынырнул и расплескал воду по деревянным полам с широкими щелями, по полку с приступкой, отчего капли затарабанили где-то внизу. Навёл в большом тазу воды, налив кипятка из коробки, примыкавшей к печи, и щедро разбавив.       Дверь задёргалась, но не открылась. Войлок, прибитый по всему её периметру, не выпускавший Цельсии, не впускал теперь делегатку, потому Борис осторожно толкнул дверь, чтобы не зашибить никого снаружи.       Она вошла — так же, как и он — в полотенце, только скрывавшем всё от подмышек до середины бедра. Отличием служило то, что на её голове обнаружилась банная шапка, отсылавшая к Будённому. Высоко поднимая ноги, переступила порог, не отказавшись при этом от протянутой руки и остановилась. Борис к своему удовольствию заметил, что чужие плечи тоже покрылись мурашками.       — Здесь холодно, — она проследовала чуть дальше.       — Часто бывали в бане?       — Да.       — Любите париться? — он уже зачёрпывал воду, чтоб поддать пару, и она с шипением разбилась о наружные стенки печи.       — Да. Холодно.       Делать нечего, и потому Борис поёжился, высовываясь в негостеприимный предбанник и доставая полешко из дровни. Надев рукавицу, он открыл печную дверцу и бросил в поеденное огнём частично тлеющее дерево чуть более свежего собрата.       За нехитрыми манипуляциями и проговариванием фразы «желание женщины — закон» от внимания как-то ускользнул момент, когда делегатка сменила положение в пространстве. Теперь она лежала на животе, подперев кулаками подбородок, но, что наиболее примечательно, лежала на расстеленном полотенце, оставив шлёпанцы внизу.       От вида резкого перехода между поясницей и округлыми ягодицами пришлось сглотнуть.       — Вот этот, — она вытянула порозовевшую чуть влажную руку в сторону дубового веника, — пожалуйста.       — Кхм, — он снял веник с крючка, но, прежде чем ошпарить его, решился на полноценную реплику. — Раз я буду вас парить, был бы рад познакомиться.       Делегатка кивнула, укладывая голову на сложенные ладони.       — Лэйн. На русском — Лена.       Веник перемешал нагретый воздух, стоило несколько раз махнуть им из стороны в сторону, сбивая кипяток из примыкавшей к печи коробке. Коснувшись его локтём и сочтя приемлемым для использования, Борис опустил его Лэйн между лопаток.       — Будем знакомы.       Кожа на женской спине начала краснеть, отзываясь на поглаживания связанных и подсушенных молодых веточек. Веник прошёлся по ногам вначале сверху вниз, а затем и обратно; задержался на ягодицах, потому что перекрывал таким образом обзор. То ли полено в печи наконец занялось, то ли стало жарче по иным причинам.       Лэйн вздрогнула, когда тонкий прутик пощекотал ей стопу.       Несколько листьев прилипло к разгорячённой коже; дорожки из пота и воды стекали по бокам и собирались в тонкий желобок вдоль позвоночника.       Пришлось сглотнуть ещё раз, когда Борис чуть не рассчитал и ударил сильнее, чем рассчитывал. Рука начала уставать, рот было открылся, чтоб извиниться, но уши оказались проворнее и поймали протяжный тихий стон:       — Хорошо-о-о…       Одним «сглотнуть» не обошлось, но удалось украдкой поправить на себе полотенце.       Сменив руку, он принялся трясти веником в нескольких сантиметрах над Лэйн, разгоняя жар, пока она не приподнялась на локтях, сказав очередное:       — Холодно.       Взгляд метнулся к термометру, показавшему больше 80.       Уважение и самообладание говорили не смотреть, но периферическое зрение отметило, в каких местах на небольшой груди отпечатались складки полотенца.       — Жарче нельзя.       Она пожала плечами, укладываясь на бок и снимая шапку. Глаза у неё были большие и тёмные, и смотрели они с едва различимым прищуром.       — Мне принести ещё одно полотенце?       — Спасибо, нет.       Лэйн перевернулась на спину.       Веник аккуратно заплясал по её рёбрам.       Если бы она сейчас дала хоть один намёк, можно было бы осторожно стянуть её вниз, посадив на приступок и сделать так, чтобы она запомнила эту поездку на всю жизнь.       Округлая грудь поднималась и опускалась, мерный стук сердца где-то внутри заставлял её легко подрагивать в такт. Ему не следовало так сжимать зубы, иначе был риск их раскрошить.       — Борис, — она позвала совсем негромко, снова почти без акцента. — Спасибо, хватит.       Он помог ей спуститься, движением фокусника вытягивая из угла скамейку, чтобы можно было намыться сидя. Когда она отвернётся, станет немного полегче. Вместо этого Лэйн сама открыла «холодную» бочку и опрокинула на себя ковш воды, шумно выдохнув из-за контраста температур.       — Позволите? — Борис пошевелил пальцами, предлагая ей вложить в них длинную ручку.       — Я помогу.       Лэйн опять зачерпнула воду. Длинные тёмные волосы паутиной прилипли к её телу. Заканчиваясь у чёртовых ямочек внизу спины.       Она подошла вплотную и вместо того, чтобы отдать ковш, подняла его к мужскому плечу. Вода заструилась вниз по торсу, заставляя напрячь пресс, и стала бесцеремонно утяжелять полотенце внизу.       Впервые за всё время она улыбнулась. Как довольная дьяволица.       Как назло, если смотреть на эту улыбку, всё то же периферическое зрение отмечало ещё напряжённые после резкого охлаждения соски.       — Может, всё-таки я? — Борис взял её руку в свою, другой придержав полотенце. Он вопросительно посмотрел на Лэйн, и, дождавшись кивка, поцеловал её запястье, забирая наконец ковш. Улыбка стала ещё шире.       — Позволяю. Всё.       Он почувствовал прикосновение к тыльной стороне ладони. Той самой, чья задача внизу состояла в том, чтобы хотя бы одного из них оставлять условно одетым, однако она сдалась без боя от одного движения.       Ковш упал позади Бориса на свалившееся вперёд него полотенце, когда он нарочито медленно наклонился. Стоило женским рукам сомкнуться у него позади шеи, как губы столкнулись не в поцелуе, но алчном противостоянии, будто это было не приветствие двух незнакомцев, а долгожданная встреча разлучённых, стремившихся напиться близостью и не отдававших визави ни одной лишней капли.       Он притянул Лэйн к себе, смутно понимая, что она ощущает низом живота весь объём отклика на свои провокации, но эта мысль упорхнула, не оформившись, когда она зарылась пальцами в волосы на его затылке. Поспешно, неправильно. Приятно.       Глаза открылись, встречаясь с лукавым взглядом из-под бровей. Чёрные ресницы намокли, отчего Лэйн сейчас напоминала скорее русалку, чем человека; опустишь взгляд и увидишь хвост или — чего доброго — копыта, потому что в полночь баня принадлежала нечисти.       Скользя ладонями вниз, Борис не встретил ни чешуи, ни шерсти, только смахнул прилипший дубовый лист. Её кожа была мягкой и слегка прохладной, проминалась под пальцами, как на скультптурах Бернини.       Когда она поцеловала его кадык, возвратясь затем к губам, он ощутил солёный привкус на языке и припал к её шее. Ещё больше соли, но мало что могло соперничать с ней в сладости. Опасаясь уронить драгоценную ношу, он лишь оттеснил Лэйн к полку, не поднимая ту на руки. Оба были потные и горячие, оба сейчас искали ласки и того жара, который не показывал ни один термометр.       Едва оторвавшись от неё, Борис снял со стены ещё один ковш и вернулся с ним, поливая раскалившееся дерево. Сорвал полотенце сверху, складывая то в одно движение и бросая на приступок. Лэйн, сориентировавшись, села сверху, сразу потянувшись за прикосновением. Она простонала, стоило холодной воде тонкой струйкой потечь между двух тел, прокладывая русло по животу, и он прижался ближе, впитывая в себя чужую дрожь.       — Stop… — Лэйн остановила его в момент, когда Борис обвёл языком уже вторую ареолу. Он прервался до момента, пока она сама его не поцеловала. — Do you have condoms?       Он кивнул, возвращаясь вниз, с оттяжкой проводя кончиком носа в ложбинке между грудей. Посмотрел наверх, туда, где румянец залил красивое лицо, не сдерживая ехидной усмешки.       — Not now…       Её пальцы сжались у корней светлых волос, когда поцелуи сместились ещё ниже, оставаясь на внутренней стороне бедра, по правую и по левую сторону доверчивой откровенности. Он хищно облизнулся, припадая губами, втягивая и отпуская, то расслабляя язык, то обводя напряжённым кончиком.              — Stop… — она напряглась, отрывая пятки от пола и становясь на носочки. Икры слегка дрожали.       — Now.       Выходя второй раз, он уже не заметил холода. В специальные ящики тумбочек на турбазе он сам предписал складывать и презервативы, и влажные салфетки, хотя последние конкретно здесь вызвали вопросы в духе «Да что можно не отмыть в бане?». Предбанник тоже не обманул; инвентаризационная привычка заставила потратить секунду на проверку срока годности.       Его не было всего минуту, зато вернулся Борис уже расправив складки на полиуретане.       Лэйн встала, кажется, только сейчас обводя взглядом его целиком. Видимо, ей всё понравилось.       — Как? — спросила она.       — Быстро.       Дыхание потревожило её шею, когда Борис развернул её спиной к себе. Не отказался от того, чтобы сжать обеими руками грудь, приподнимая, а затем проводя одной ладонью к горлу. Вторая спустилась ниже. Шаг. Второй. Как незамысловатый танец, продолжавшийся, пока оба не остановились напротив того же полка.       Он приподнял её правую ногу, устраивая колено поверх полотенца. Она приглашающе выгнулась навстречу.       Мужская рука вцепилась в верхнюю доску, и Лэйн упёрлась лбом в запястье, простонав, стоило двум телам соединиться.       Борис шумно выдохнул. Движение вперёд. Чуть удобнее расставить ноги. Аккуратно скользнуть обратно…       Она выгнулась сильнее, дав отсчёт звукам ударов бёдер о бёдра.       Голова приятно опустела.       Словно вложенная программа, заставлявшая следить за женскими реакциями, вытеснила все остальные.       Словно смена угла или ритма были жизненно важной задачей.       Словно не в его груди рождалась гулкая вибрация в моменты большего удовольствия.       — Дьяволица, — он скорее подумал об этом, чем сказал, вжимаясь в податливые ягодицы с контролируемым напором.       Дышать было тяжело, но Лэйн уже сдалась, практически перешагнувшая грань от предварительной ласки. Борис замедлился, позволяя ей пережить нахлынувшие ощущения, хотя то, какой она была влажной и открытой, доводило его куда больше собственных фрикций.       — Настоящая дьяволица.       Теперь его пальцы стянули её волосы, мягко заставляя запрокинуть голову. Тёмные пряди оказались намотаны на кулак.       — Your turn.       Это стало последней каплей. Лэйн не встретила сочувствия в его движениях, практически грубых, таранящих, и…       Борис замер внутри неё, простонав сквозь сжатые губы, практически сразу выходя и взглядом проверяя, всё ли прошло по плану.       Да.       Бережно, как позволяло стучавшее сердце и дрожавшие руки, он усадил её на скамью, подал воду, становясь перед ней на колено, чтобы их глаза были на одном уровне.       — Чистая. Можно пить.       Она жадно припала к ковшу. Борис негромко рассмеялся, отпил сам, открывая кран на горячей коробке — в таз полился кипяток.       Через десяток минут они наконец намылись. Было приятно пройтись мочалкой по её плечам, массировать их и чувствовать её присутствие. По-джентльменски накидывая ей на плечи халат, он с неудовольствием вспомнил, что базу оксфордцы сняли всего на неделю. Сил на разговор сейчас не было. Под очередной тихий романс из колонок Борис налил Лэйн чай из электросамовара, который та приняла с благодарным кивком. Потом он как приличный мужчина проводил её в номер, вернулся, чтобы убрать оставшийся беспорядок.       Утром произошедшее показалось ему каким-то сном, но несколько синяков и след на шее, с которого он осторожно сбрил щетину, напомнили о реальности.       Рубашка. Сегодня Борис не стал повязывать галстук, оставив пару пуговиц расстегнутыми, быстро спустился в холл, откуда звучало клюквенное попурри.       — Рады вам, гости дорогие! — Любовь Михайловна, одетая замужней купчихой, как раз вешала нанизанные на ленту баранки на шею главе делегации — женщине лет пятидесяти с седым каре.       Её рукопожатие было не по-женски крепким, но приятным. Борис поздоровался со всеми, пытаясь отыскать среди двадцати лиц одно конкретное, пока второй администратор Валера докладывал о том, как принял смену от Саши.       — Общаться с ними лучше через переводчицу. Так, — он покрутил головой, — Елена, можно вас?       Она обернулась. Убранные назад тёмные волосы, водолазка под горло и толика ехидства во взгляде.       — Борис, — он протянул руку.       — Лена.       — Если вдруг у делегатов возникнут вопросы, которые не в состоянии решить мои администраторы, запишите мой номер. Впрочем, — он проследил, как она достала смартфон, — я всегда здесь. Итак, восемь, девять ноль три…       Лена взяла из его рук стакан в медном подстаканнике, из которого пахло крепким чаем, спиртом и ягодами — фирменной настойкой, которую ставили уже какой десяток лет.       — Значит, переводчица? — их сторона стола за ужином условно считалась «не пьющей». Российские коллеги англичан, приехавшие следом, жонглировали терминами и уже достаточно «раскрепостили» учёных, чтобы Лена могла спокойно посидеть. — А я поверил, что просто русский хорошо знаешь.       — Ты первый со мной по английски заговорил, — хмыкнула она. — Решила не рушить иллюзию. Да и кто из них, — Лена красноречиво указала взглядом на профессоров и доцентов, — пошёл бы ночью в баню? Там в это время черти моются.       Борис искренне засмеялся.       Ну, черти так черти.