l'étoile la plus brillante

После похорон Шишинина на душу Апиной лёг тяжкий груз. Она поёт и не может больше плыть по течению, мысленно врезаясь в бесконечные айсберги. Сашка же так её и не простил, а Лена не успела попросить об этом — всё случилось слишком неожиданно. Мир снова раскололся в одночасье. На поминках Апина не хотела устраивать выяснение отношений с девочками — и без того все были убитые. Таня смотрела тогда исподлобья, оценивая шубу, сапоги, и старалась не смотреть в некогда самые родные глаза, от болезненно-печального взгляда которых хотелось выть ещё пуще. Ничего не будет, как прежде. Ничего не вернуть. Апина — как белая ворона, облачённая во всё чёрное, обозначает любым своим появлением последующие неожиданные изменения. Они с Таней молча стояли на балконе и курили, Иванова по привычке протянула Ленке прикуренную сигарету, тяжело вздохнула и погладила ту по спине, вороша приятный мех. Потом лапуля снова сбежала в столицу, Танька снова вслед смотрела, будто ожидая, что Лена на этот раз обернётся.

***

Лена ходит по студии в поисках пятого угла, смотрит в текст новой песни, но буквы будто перестали складываться во внятные слова. Она — душа неприкаянная, непрощённая. Казалось, всё уже было пережито, пройдено и отпущено, но, оказалось, существуют отдалённые последствия. Лена тоскует по Таньке своей — нагло крадущей её шпильки, по поющей в ванной, по спящей в любом углу в самых неудобных позах. По ней всей. Одним майским вечером Апина срывается в Саратов, узнав, что Иванова там, чтобы уже утром прийти к знакомому порогу. Покупает большой букет тюльпанов в Москве, не зная, подвернутся ли они позже по пути. Девушкам извинения приносят вместе с цветами. Едет туда — откуда бежала босиком по горящей земле. Всё зелёное, и солнце пробивается сквозь сочную листву, Ленка щурится, даже спрятав взгляд за большими тёмными очками. Она будто впервые свет весь этот видит. Дети у подъезда бегают и шумят, дядя Вася читает газету на лавочке рядом, как когда-то, будто и не поменялось совсем ничего. Это только на первый взгляд. Апина поднимается по давно знакомой лестнице, перешагивает пятую ступеньку на втором этаже, потому что скол в ней стал ещё больше. Постучав в дверь, Лена ловит себя на мысли, что совершенно не имеет понятия, дома ли Таня, да и вообще — остановилась ли в этом месте, но какая-то непоколебимая внутренняя уверенность твердит: «она здесь». Раздаётся щелчок, и для Апиной он — как оглушительный хлопок, от которого сердце пропускает удар. Вдруг хочется убежать, бросив розовые тюльпаны перед открывающейся дверью, сломать каблуки об лестницу, чтобы потом вновь влезть в свою глухую раковину, забиться в самый дальний угол и кричать там в подушку. — Здра-авствуйте, — тянет Таня, смотря на ту, что всё-таки собрала себя в руки, и оказалась на этом пороге. Ей становится вдруг радостно и больно одновременно. — И каким ветром сюда королеву советской, пардон, российской эстрады занесло? — Я хотела... — Апина тушуется, сдаёт позиции под взглядом изменившейся Тани. — Можно войти? — Ну, проходи, чё уж, чай не на ближний свет приехала, — Иванова пропускает девушку, всё такую же горделивую, хоть и с подсбитой спесью. — Это тебе, вот, — Лена передаёт тюльпаны, и лицо Тани чуть смягчается. Как ни странно, любимые цветы в доме оказываются нечасто. — Помнишь, — чуть улыбнувшись, Таня предлагает Лене пройти в комнату, а сама набирает в вазу воду. Квартира обновилась, Таня мерно старается привести её в божеский вид. Лена смотрит на фотографии в рамках, среди которых — их с Апиной общая, с обратной стороны которой написано «с лапулей», и эта совсем, наверное, незаметная мелочь, врезается в самую душу. — А твои где? — интересуется Лена, когда довольная Таня с цветами приходит к ней. Апина хочет завязать любой ненавязчивый разговор, лишь бы заполнить пространство между ними. Слишком много ненужных фраз. — Я их на море отправила. Ты вообще удачно приехала, я послезавтра сама в Москву возвращаюсь, а тут дела надо было некоторые разобрать. Так, чего хотела? — Таня садится на кровать рядом с девушкой, но всё равно находится так далеко. — Я хотела извиниться. За всё, — Апина опускает голову, прячась от голубых глаз, блуждающих по ней всей. — Шишинин меня не простит уже. Ты простишь? — Лен, я всё понимала и понимаю, — придвинувшись ближе, Таня легко касается чужой ладони. А раньше она бы сразу прижала Апину к себе, пока не почувствовала бы, что та в порядке. За несколько лет всё так перевернулось. — Я всё тебе простила ещё тогда, когда ты приехала с предложением уйти вместе. — А Сашка, — Лене горько, она всхлипывает в ладони и сбивчиво вздыхает. Она обещала себе, что при какой-нибудь следующей встрече извинится перед ним, но так и не сделала этого. Иванова кожей ощущает, как Апина ломается изнутри, как она сама себе это отпустить не может. — Он незадолго до... — Таня вздыхает, прикусывая губу, чтобы самой не заплакать. — Спросил, как дела у тебя. Не те, которые на сцене, а просто в целом. Может, он не сказал этого вслух, но тоже всё принял со временем. Дело-то молодое, — она приобнимает Лену за плечи, но с некоторой осторожностью, словно это не тот уже знакомый человек. Не та, с кем они под одним пледом полусидя засыпали, читая одну книгу на двоих. — Тише-тише, лапуль. — Из-за меня это всё случилось, — и от собственных таких слов Лена почти сознание теряет. Танькины руки её обнимают крепко, прижимают ближе, гладят по голове, губы оставляют лёгкие поцелуи на лбу, и её шёпот рассыпается в светлых волосах. — Ты ни в чём не виновата. Это не ты. Не вини себя, василёк. Сашка бы не хотел, чтобы ты убивалась так, — Таня плохо умеет успокаивать, но она знает, как быть с Апиной. Той нужно дать волю и держаться рядом. Ивановой плохо было без Шишинина, но она осознала и приняла, что всё уже произошло, и по-другому уже не будет. Ленки рядом не было, и с ней никого рядом не было — кто бы стал её якорем, и она саму себя выела до корки чайной ложкой. Лена, кажется, плачет обо всём том времени, что провела без Таньки — родной и надёжной. Не то, что она сама. Из-за Шишинина плачет, из-за новой одинокой карьеры, из-за того, что Иванова, самодурка такая, волосы обстригла под мальчика. Когда Лена перестаёт надрываться, Таня отходит за коробкой салфеток и после садится перед девушкой на корточки, чтобы всё-таки заглянуть в лицо. — Что ж ты, Тань, обкорналась так? — пытаясь выдавить лёгкую ухмылку, тихо произносит Апина, позволяя Ивановой взять себя за руки. — Пошалить захотелось, — Таня промакивает слёзы на чужих, заметно округлившихся, щеках и вздыхает. — Не знаю. У меня руки чесались тогда, когда ты ушла, а Шишинин был в полном раздрае. — Тебе идёт, — Апина чуть касается коротких прядей у лба девушки. Такая вот её Танька — импульсивная и с боевым характером. — Я скучаю по тебе, — и во взгляде её слезами плещется надежда и раскаяние. Как она могла. — Эх, консерва, — Таня хочет сказать что-нибудь хлёсткое, отвести душу, саму себя в руки взять и снова выронить что-нибудь вроде «не надо мне тут соплей твоих розовых», но отчего-то не может. Вот она, Ленка, тут, без возведённых стен вокруг — распахнутое настежь горячее сердце, усыпанное пеплом и тысячами минут молчания. — Мне без тебя читать даже не хотелось. Так и лежат твои «Письма с Земли». Ничего не говоря, Лена подаётся вперёд, чтобы снова обнять Таню. Она пахнет так же — розовым мылом, пудрой и сигаретами, и этот аромат дороже любых французских парфюмов, которые Танька тоже любит. Между ними тихо тают дни и месяцы, и всё вокруг будто замирает. Душа Ивановой сжимается под чужими руками, вырывается короткими вздохами в лебединую шею, и вновь она чувствует лапулю свою. Всё с теми же кудрями, собранными заколкой на затылке, с тушью потёкшей, как после бесконечной череды концертов, со вздёрнутым по ветру перемен носиком — всю. Таня злилась поначалу на Ленку, обижалась, мирилась со всем приходящим, с новой солисткой, с дурацкими кусочеками колбаски, а потом ужасно скучала по этой зазнобе белобрысой, с которой одну на двоих сигарету курила, когда новые времени купить не было. «Не смей», одергивала тогда Иванова себя, бессонными ночами гадая, как же там Ленка, это было выше неё. Она сильно скучала, но не скажет об этом прямо. Уже сидя на кухне, слово за слово, они рассказывают друг другу обо всём новом, что появилось в жизни. Таня обустраивается в столице, оказывается, снова недалеко от Апиной, и Лена чуть улыбается, подметив, что они тогда смогут видеться чаще — дороги сходятся вновь. Апина хочет когда-нибудь обзавестись большим загородным домом, в котором устроит рояль на самом видном месте, чтобы играть в любое время. Татуировку сделать ещё хочет, какую-нибудь глупую — чтобы через четверть века о ней пожалеть и посмеяться над самой собой. У них мирские мечты: стабильность, путешествия и та самая «полная чаша», что наполовину пуста друг без друга. Ленка в голубом платье так похожа на прежнюю себя — девчонку, что рвётся поступить в консерваторию, и Иванова смотрит на неё с замиранием сердца, на такую свою в доску. Одна Таня, наверное, знает, что примерная ученица умеет пить водку с локтя, и она усмехается этому маленькому глупому секрету из прошлого. Теперь только у Апиной глаза не горят так ярко, а Иванова уже смотрит на всё под другим углом. — Дура ты, зефирка, — беззлобно подытоживает Таня, подперев голову кулаком. — Хочешь пройтись? Не столица, конечно, но есть, что вспомнить. — Хочу. Зайдём потом в ресторан на берегу? — предлагает Апина, встав из-за стола. Таня охотно соглашается. Их узнают на улице, хоть Лена повязала на голову сатиновый розовый платочек, а Иванова надела кепку, и обе вооружились тёмными очками. Слишком много глаз. Провожают словами: «смотри-смотри, это же из «Комбинации» солистки», хоть Апина уже давно не в группе. Несколько человек просят автографы, чему обе добродушно усмехаются, оставляя свои вензеля, и всё будто так по-простому, по-домашнему, что от каждого «ой, это же вы!» становится уютно. Кто-то напевает их песни и благодарит за них. В ресторане они сидят при свечах и говорят тихо, стараясь не тревожить огоньки, музыканты исполняют «Белый вечер», что совсем не сентиментальной Тане кажется волшебным. Она кончиками пальцев гладит Ленину ладонь, рассуждая о новой вокалистке, и, неожиданно для себя, произносит: «она хорошо поёт, но она — не ты». И все оставшиеся стоящими стены падают с концами.

***

— Мне кажется, дождь сейчас начнётся, — Лена взгляд поднимает в тёмное небо, когда они выходят из трамвая. Будто обе — не звёзды эстрады, а всё те же начинающие певички, что всюду опаздывают после репетиций. — Не дрейфь, зефирка-а! — Таня приобнимает девушку за плечи. — Идти-то недалеко, — рядом с ней Ленке ни то, что дождь, ничего не страшно. Почти сразу начинает мелко моросить, а через пару минут на их головы обрушивается какой-то невероятный шквал. Лена бежит в босоножках по лужам, визжит и смеётся, а Таня ловит лёгкий шарфик, что сполз с чужой головы, и догоняет девушку. У Таньки стрелки текут тёмными ручейками, а светлые кудри Апиной тяжелеют и липнут к шее и щекам, они останавливаются под первым попавшимся козырьком, чтобы немного отдышаться, и заливисто хохочут, словно дети. Говорила же Ленка! Таня помогает Апиной убрать волосы с лица, чтобы та их заколола, и прерывисто вздыхает, утонув во взгляде напротив — задорно горящем и таком счастливом. Утром будто совсем другая краля приехала. — Тебя б умыть, лапуль, поскорее, а то прям как с панели, — Иванова говорит, подавляя смех, наблюдая за тем, как остатки туши с чужих ресниц растекаются тёмными кругами. — А сама-то не лучше, Иванова! — Лена берет девушку за руки и переплетает их пальцы. — Шевели каблами. Промокшие до нитки, девушки вваливаются в квартиру Ивановой. У Ленки болят ноги после неожиданной резвой пробежки сайгаком, а Таня радуется тому, что находится в прекрасной физической форме, благодаря которой бегать даже на шпильках сможет на дальние дистанции. Иванова всучивает девушке полотенце и чистую удобную одежду, отправив ту в ванную, а сама ставит чайник, на скорую руку промакнув лицо, волосы и переодевшись в домашнее. Непривычно быстро Апина выходит из душа — обычно ей нужно было минимум полчаса лишь на то, чтобы помыть голову, и Таня легко окидывает её взглядом. Ей так хорошо в коротких вещах. Делегировав обязанности по кухне, Таня сама скрывается в ванной, и там очень долго смотрит в зеркало, ведя немной диалог со внутренним «я». Чем дольше Лена находится рядом — тем сильнее всё внутри начинает вскипать. Таня хочет касаться чужой кожи, чувствовать девушку ближе, хочет обнять её со спины, зарыться носом в волосы и вновь забыться в тех давно ушедших чувствах. С Апиной всегда так — она просто появляется и просто сводит Иванову с ума, может, даже не зная об этом. Таня помнит ощущение её губ на своих — томное и горячее, и от этих воспоминаний хочется кричать Ленке в лицо, чтобы та перестала быть такой маняще сладкой. «Это ты дура, Иванова! Такая дура», тихо шепчет в запотевшее отражение она, «Апина хвостом вильнёт, а ты ведёшься». — Я чай почти уже налила, но подумала, может, чего погорячее? — оторвавшись от изучения содержимого шкафчиков на кухне, Лена оборачивается на вернувшуюся девушку. Простой вопрос виснет в воздухе липкой паутиной, Таня смотрит на Апину как на появившееся из ниоткуда создание. В шортиках и футболке, без макияжа она совсем юной выглядит — не утекло ни одного года. — Например, тебя? — бессознательно говорит Таня, подойдя чуть ближе. В глазах напротив наконец вспыхивает та самая родная демоническая искорка, и пухлые губы Апиной растягиваются в ехидной улыбке. — А, может, и меня, — соблазнительно тихо говорит Лена, обнимая Таню за шею. Вся она трепещет, когда Иванова притягивает её за талию ближе, утыкается в лоб своим и прикрывает глаза. — Блять, ты до дурки меня доведёшь когда-нибудь, василёк. Ой, доведёшь, — выдыхает Таня близко к губам Апиной. — Вместе поедем, — Лена чуть приподнимает голову и легко целует девушку, словно спрашивая разрешения. Таня — её последний луч. Иванова льнёт всем телом к девушке, зарывается пальцами во влажных волосах, и в ответный поцелуй вкладывает всё то недосказанное, всё то непережитое, что набежало за пару лет. Страсть, смешанная с печалью. На Ленку она почти нападает, как вырвавшаяся из клетки дикая львица. Тянет в комнату, чуть не сбиваясь с ног, и руками блуждает под короткой футболкой по сатиновой коже. Апина стонет под такой знакомой Танькиной нетерпеливостью, и плавится церковным воском в её руках. Господи, и впрямь, какой тут может быть вообще чай! Изголодавшаяся по такому родному, Танька с Леной обращаться начинает, как с заграничной принцессой — целует руки, и почти готова на колени встать перед ней. Без одежды Апина не остаётся голой, но обнажённой. Таня смотрит на неё сверху вниз, держит руки той над головой, вжимая в кровать, и целует глубоко, но не пошло, от чего обе рассудок теряют. Теряют все билеты в один конец, все несовершённые звонки, все прошлые разногласия. В глазах Таниных бушует штормовое море, в котором Апина захлебнётся самой счастливой. Таня целует родинки под грудью, убеждаясь в том, что знает она тело василька своего наизусть — всё такое же искусное, как сошедшее с картин. Лена хочет по привычке тёмные волосы на руку намотать, когда Танька языком своим доводит до исступления, но та срезала свой пышный хвост. Апина выгибается, сминая простынь влажными ладонями. Она содрогается всем телом, самозабвенно шепча, «Таня, Таня, Таня», и Иванова с довольной усмешкой целует её в низ живота. Танька всегда была громкой, но не сейчас, когда отдаёт себя во власть Апиной. Она хватает ртом разряженный воздух, пропитанный тусклым жёлтым светом настольной лампы и сладким парфюмом Апиной. У неё раскраснелись щёки, и по груди расплываются алые пятна, словно кожа с непривычки плавится под чужими касаниями. Таня сейчас красивая такая, до ломоты в бёдрах. У Лены музыкальные ловкие пальцы, которыми она играет лучшие произведения лишь вместе с Таней. Они двигаются в унисон, Лена крадёт остатки кислорода у чужих губ, ловит короткими поцелуями тихие стоны и прикусывает тонкую кожу на изящной шее, от чего на утро останутся чуть заметные следы. Таня хочет, чтобы Лена осталась не только этими укусами. Она сжимает свободную Ленину руку и молится богам, в которых даже не верит, видя звёздное небо под веками. — Не пропадай больше, Ленка, — Таня выдыхает сигаретный дым, лёжа на животе и смотря на Апину — благостно уставшую и взъерошенную. Курит она всё также элегантно, расслабив кисть, будто сигарете делает одолжение. Так оно и есть. Из приоткрытого окна чуть ощутимо тянется лёгкий майский ветер, смешанный с запахом дождя, и он мерно убаюкивает трепетные девичьи сердца. Наконец они снова рядом. Таня легко улыбается, когда Апина водит кончиками пальцев по её обнажённой спине, и хочет, чтобы ночь длилась вечно. Сквозь непроглядную темноту они будут светить друг другу. — Не пропаду, — Лена оставляет нежный поцелуй на чужом плече и после — на манящих припухших губах. В этой самой квартире, на этом же месте, Таня в первый раз поцеловала Лену. С этой комнатой так неотрывно много связано, что Апина почти плачет, перебирая короткие волосы на затылке Таньки. Утекла ли вода сквозь пальцы на самом деле? Быть может, лишь в небольших количествах. Таня не забывает ни один их вечер, а Лена — не забывает их любовь, о чём говорит только взглядом. — И никто на этом свете не заменит мне тебя, — напевно тихо произносит Апина, лёжа на спине и рассматривая лицо напротив. — Наши песни тебе в губы впечатались, — Таня лениво улыбается. — Тебе они так идут, — она играет с нежными пальчиками зефирки, и в мыслях бегут кадры, как та исполняла что-нибудь на пианино всякий раз, когда нужно было собраться с мыслями. О её уходе Иванова догадалась раньше самой Ленки, наверное, потому что та за инструментом сидела почти безвылазно в любую свободную минуту. — Наша музыка навсегда со мной, — Апина обнимает девушку, что заставляет ту перевернуться, и Лена укладывает голову на её грудь. Она ощущает распускающиеся цветы под чужим сердцем, что тянутся к её розовым щекам, и спокойно выдыхает, слушая мерное биение. — Василёк ты мой, василёк, — Таня крепко её обнимает, будто боясь, что девушка снова уйдёт, так и не обернувшись. Целует в макушку и усмехается. — Знала, что не сможешь без меня прожить и дня. — Молчи, Иванова, — Апина легко смеётся и переворачивается. — Да, не смогла, — она вновь крадёт короткий поцелуй, потому что до сих пор просто не может насытиться этими губами. Этой Танькой. Всё мерно возвращается на круги своя. Они почти до утра тихо говорят, наверное, обо всём сразу, вспоминают прошлое и заглядывают в будущее. Таня укрывает заснувшую под её боком Апину и украдкой рассматривает это умиротворённое ангельское лицо, что совсем не такое, как мелькает по телевизору. В Ивановой нежность смешивается с пламенностью, порождая самые искренние чувства, и её внутренний стержень крепнет вновь. Сегодня они засыпают под самой яркой утренней звездой.