сластолюбец

***

Он лежал рядом, неопределённо глядя в потолок. Может, высчитывал количество мелких трещинок на старой штукатурке. Видеться чаще стало гораздо легче после того, как Яна подселили к ней на этаж, а ей стало спокойнее, что теперь во всем крыле она не одна. Странноватые отношения завязались сами собой; они много говорили ни о чём, иногда затихали и подолгу безмолвно лежали в объятьях. Объясняться перед друг другом особливо не приходилось — знали, что у обоих есть свои скелеты в шкафах и уважали это, не стремясь вынюхать всю правду. Надо будет — расскажут. Рано или поздно. Шорох страниц периодически нарушал тишину — Лэйн всё не оставляла попыток узнать об Ордене что-то весомее того, что уже удалось. Попытки заведомо оказывались безуспешными, но надежд криптограф не теряла. С тихим, полным недовольства вздохом Лэйн отставила очередную историческую книгу в сторону, откинув куда-то к краю постели, спрятала лицо в ладонях, потирая уставшие глаза. Ян зашевелился, оставляя своё очень интересное разглядывание потолка, приобнял её согнутые в коленях ноги и притёрся носом к оголенной коже. Смотрел снизу вверх лисьими глазами, одновременно милыми и хитрыми. — Устала? — прислонился виском к ноге. — Да. Ни черта полезного не нашла. — Обязательно найдёшь. — Мне бы твое позитивное мышление. Пока что Орден — неразрешимая загадка, у меня никаких зацепок после особняка. Лэйн отвела взгляд к окну. Вслух про утерянную Книгу Апокалипсиса, над которой так тряслась, ничего не сказала, но эта мысль зависла в воздухе довольно очевидным пластом. Ян выводил шероховатыми пальцами непонятные узоры на её коже, и, как бы Лэйн не хотелось того признавать, это успокаивало. Вселяло хоть какую-то надежду. Она сильно отдалилась от всех после неудачной вылазки к орденовскому особняку — до дрожи боялась уловить в знакомых взглядах укор, за слабость, за утерю Книги, за то, что теперь стала балластом. — «Пока что», Лэйн. Всё образуется. — Очень хочется тебе верить. — И поверь. Её рука бездумно зарылась в его чёрные волосы. Растрёпанные и мягкие, вечно неаккуратно лежащие. Так хотелось иногда подойти к нему и поправить непослушную чёлку, убрать пряди с глаз. Ян поцеловал её в ногу, по-прежнему наблюдая за лицом. Как всегда бесстрастным. Лэйн была подобна фарфоровой кукле, безызъянная и красивая, холодная, неживая; покрытая от макушки до самых пят плотной наледью, которую не раскрошишь толком да не растопишь. С одной лишь маленькой черной точкой — родинкой — под левым глазом, что на белой, гладкой коже Лэйн смотрелась неправильно и марко. Словно царапнули ручкой. Может, это её и очеловечивало? Ему полюбилось следить за ней, за тем, как хмурились тонкие брови в задумчивости, когда она читала, за тем, как она самый кончик языка иногда зажимала меж губ, если писала что-то, как прятала негодующий взгляд, выслушивая генеральские указания, как избегала компаний на завтраках, за тем, как в самом углу спортивного зала легко разминалась, вытягивая грациозную спину. Как собирала волосы в небрежный хвост, если нечто очень-очень интересовало её. Как боролась с шифрами, как засыпала прямиком за столом, в товариществе догорающей свечки и очередных записей. Как молчала. Ей так шла эта тишина. За окном уже по обыкновению шел дождь. Кажется, в Оксфорде он и не прекращался вовсе. Глухая тишина обволакивала со всех сторон, клубящаяся по углам тьма уже не нагнетала, только приветливо раскрывала свои длиннючие объятия, приглашала Лэйн затеряться в пустом чёрном небытие. Там, где не мелькнут больше картинками воспоминания о только-только нормализовавшейся жизни. Где нет пожелтевших страниц Книги Апокалипсиса, бесконечных священных писаний, ангельских чисел, демонического алфавита и латыни. Где не вспомнятся помятые, от влаги пошедшие волной страницы старой записной книжки с ворохом чёрно-синих чернил (там писалось тем, что под руку попадётся) и таинственных зарисованных знаков. Только нещадная пустота, убивающая медленно своим спокойствием и непоколебимостью. Как будто Лэйн снова нашлась у разлома и не помнит, каково быть человеком, каково что-то чувствовать. Разучивается быть живой. От гнетущих мыслей её отвлек Ян, вернул из мрачности обратно к себе: — Ты такая красивая. Лэйн моргнула. И ещё раз. Он обнимал её ноги в каком-то трепетном и защитном жесте, прижимался горячей щекой к коже и ластился. Смотрел, щурясь, запоминал выражение девичьего задумчивого лица. Невольно заставлял её сердце сжиматься от вспыхнувшей вдруг нежности. Грустно признавать, но таких взглядов она раньше не знала. — Ты тоже, — слабо улыбнулась Лэйн и вновь провела рукой по его волосам, зачесывая челку назад. — Да? — он приподнялся, подползая к ней, удерживал себя на локте. — Конечно. Очень-очень. Лэйн обе ладони положила ему на щеки, правой чувствуя неровность рубца и скоб. Уже попривыкла к этому и не страшилась касаться, рассматривать, целовать; раньше как от огня шугалась, боясь задеть своей бестактностью. Он еще немного помедлил, разглядывая её из под полуопущенных ресниц, а следом не сдержался, наклонился и поцеловал. Легко и непринуждённо, все происходило само по себе, где-то на интуитивном уровне. Как интересно притянулись друг к другу загадочные незнакомцы с тайнами, как взаимно подошли кусочками одной головоломки. Яркий свет и кромешная тьма. Теоретик и псих полупрактик. Две души и одна голова. Его язык юркнул между её губ, огладил, с упоением лаская, заставляя обо всем разом забыть. Шума надоевшего дождя за окном больше не было слышно, испарились все колючие мысли о Книге, поуменьшилась злость самобичевания. Все таяло на его губах, в ощущении его рук, в его ласке, ненавязчивой, но такой искренней, ничего взамен не просящей. Он умел её успокоить, нашел таки управу на наледь, укротил колкую гололедицу. Заставлял извечно отстраненную и неласковую Лэйн захотеть. Она зашевелилась под ним, заизгибалась, фривольно ища больше ласк, больше телесного контакта, становилась такой нетерпеливой, стоило дорваться до нежности. Вспыхивала, как спичка. А Ян медлил, вырисовывая пальцами круги на её горячеющей коже, глубоко и лакомо целовал, наслаждаясь в моменте её тихими поскуливаниями и полустонами. Задрал ткань узорчатой сорочки с темным кружевом на подоле, полюбовно стиснул округлые женские бедра, ловя губами дрожащий выдох — реакцию. Раздел, а потом своеобразно мучал. То нежил, осыпая опаляющими поцелуями ключицы и верх груди, то спускался ниже, развязно зацеловывал ей торчащие соски, кусал, зализывал, оттягивал. От родинки к родинке, не обделяя вниманием доверчиво открытую шею, поглаживал складочку под грудью, невесомо сминал. Лэйн сжимала ноги, не зная, куда себя деть от нахлынувшего возбуждения. Прохлада комнаты отошла на второй план под пленительными горячими касаниями Яна, Лэйн, кажется, горела. Вскоре она не выдержала, тягучим, словно мёд, голосом, стонаюче позвала: — Ян... И так не выносил этот её просящий тон, но желал распалиться еще больше и, кое-как претерпев вспышку возбуждения, сипло уточнил: — Да, красавица? — Пожалуйста, — облизнула обсохшие от долгих вздохов губы, — Я хочу тебя... Ян лбом прижался к её груди, шепча что-то нечленораздельное прямиком в горячую вспотевшую кожу. Послушно стянул с неё последний элемент одежды — светлое нижнее бельё, успевшее изрядно намокнуть. Отстранился и упал на подушки, легко затормошив её за бедро. Совершенно наглым образом по-маршальски приказал: — Садись. Лэйн глубоко вздохнула: аккуратная грудь дрогнула и опустилась. Совладав с непослушными конечностями, девушка привстала и, опираясь на него, оседлала, притёрлась к паху. Вздох сквозь сжатые зубы и мягкий смешок: — Нет, не сюда... Выше, Лэйн. Тонкие брови насупились в трогательном непонимании, заплывший взгляд поволокой посматривал слегка недоверчиво, Лэйн спросила: — Что? — Выше, говорю, — подцепил пальцами её бедра, — Хочу вылизать тебя. Она зарделась, щеки заалели, но Лэйн послушно приподнялась и двинулась выше, Ян поправил подушки и затем сам усадил её за податливые бёдра на свое лицо. Лэйн прикусила губу, ладонь сжалась на деревянном изголовье кровати, удерживая поплывший мозг в сознании. Ян кончиком языка скользнул, приоткрывая нижние губы, а следом широко лизнул от входа до клитора, с нужным давлением, губами захватил комочек нервов, целуя, вакуумно всасывая. Лэйн зашлась звонким вскриком, выгнулась, непроизвольно старалась соскочить, уменьшить стимуляцию. Не позволили его ладони, жадно сжимающие бедра, удерживающие силком на себе. Женскую грудь сотряс дрожащий, такой чистый и до невозможного сладкий «А-ах», пальцы запутались в его волосах. — Ты... Ты там не задохнешься..? — кое-как пролепетала стремительно слабеющая под ласками Лэйн. И тут же обо всём забыла, стоило ему еще раз с нажимом пройтись по клитору. Слизывал естественную смазку, скапливающуюся меж нижних губ, мокро возвращался обратно к центру её наслаждения, вытягивал губы, мягко целуя. Лэйн рассматривала с высоты своего роста темную макушку между ног, рассыпанный по подушке иссиня-чёрный шёлк его волос, хитрые зелёные глаза, плутоватые и захмелевшие от желания. Его взгляд, пожалуй, говорил даже отчётливее занятого рта — что бы он с ней хотел сделать, как, и на какой поверхности. Лэйн закатывала глаза от удовольствия, стонала и дрожала, охотливо виляла бёдрами на его лице, заражённая яновской искренностью и бесстыжестью. Видела, как он поощрительно щурился, как сильнее стискивал округлую мягкость бедёр. Она по инерции сдавливала его голову ляжками, силясь помножить своё возбуждение. Ян же упивался таким чистым и открытым удовольствием, каждой дрожью, каждым вскриком, совершенно пьяный её вкусом. Она мокрела и пульсировала на его языке, притиралась; какая Лэйн была с такого ракурса, вся — красивая. Изгибалась стройная талия, качалась полнота аккуратной груди, капелька пота бежала с шеи, прячась в соблазнительной ложбинке прижатых вместе грудей, когда она обе руки свела, вновь хватаясь за изголовье кровати, растрепались её волосы, ниспадали великолепными светлыми волнами на арки восхитительного тела, столь прелестно хмурились в блаженстве брови, похабно приоткрытые губы роняли высокие стоны — усладу для ушей его. У такой Лэйн хотелось услужливо валяться в ногах, ублажать, вкушая лакомость её стонов и вскриков. Темнота комнаты съедала её силуэт, одна лишь свеча на прикроватном столике подсвечивала округлости желанного тела, бисеринки пота на её коже, блеск влаги меж ног, заласканную, помеченную грудь и отсвет маленького крестика на тонкой цепочке. Плавилась под правильными прикосновениями застывшая на ней наледь, Ян смаковал чувство того, что только с ним она такая. Только от его действий теряла вечно собранную голову, только он заставлял её забываться от наслаждения, особливо громко вскрикивать, знаючи, что на целом этаже они только вдвоём, ласкал до охрипшего голоса и слёз наслаждения на трепещущих ресницах. Лэйн беспокойно заёрзала, предчувствуя накатывающую скорую разрядку, подрагивающие ослабшие ноги едва держали её. Вдруг замерла и, затрепетав, сильно выгнула спину, особенно больно потянув его за волосы, с губ сорвался самый настоящий всхлип. Ян случайно царапнул ей внутреннюю сторону бедра скобами, от этого узел внутри тут же лопнул и она кончила, обессиленно склонив голову. Ян вылез из под неё, взъерошенный и хмельной, помог улечься на подушки, голодно оглядел укрытую негой женскую фигуру. И вдруг встал с постели, заставляя Лэйн, желающую приласкать его в ответ, удивлённо приподняться на локтях. — А ты..? — А я — курить, красавица. Не скучай, — озорно подмигнул ей Ян. Нашарил в своём пальто на вешалке пачку сигарет и действительно вышел, не закрыв, правда, дверь. Лэйн повернулась на бок, ежась от повеявшего сквозняка, принялась наблюдать за его высокой фигурой, подошедшей к внушительной дыре в стене. Ян не спускался на улицу, когда хотел курить, а попросту пользовался этой обваленной частью здания, как своеобразным балконом. Заклубился дым от подожённой сигареты. Лэйн прислушалась: дождь больше не шёл.