altius respice
5 декабря 2024 г., 20:18
***
В темном липком углу больных фантазий листья королевской пеларгонии окончательно высохли. Волнистые, с зубчатыми краями, когда-то нежно-зелёного цвета, они обернулись мертвым землянистым оттенком и опустились. Стебель же прогнулся под тяжестью веса цветка. Джимми давно не приходил сюда, кажется, последний раз был сотни веков назад — посаженные им семена едва успели стать цветками, как тут же погибли за недостатком света и воды. Джимми опустился на колени перед ними, долго разглядывал опавшие лепестки, будто в надежде, что королевская пеларгония вот-вот расцветет вновь. Всё должно как-нибудь решиться. Само по себе. — Джим, ты знаешь, — раздался голос Дайске будто отовсюду, из-под земли, сверху, со стороны стен. — я не представляю, как восемь с лишним месяцев можно жить, не видя белый свет. Джимми приподнялся с колен и оглянулся вокруг, пытаясь понять, откуда доносился голос Дайске — такой нежный, он манил к себе за счёт ноток детской невинности и беспомощности, и выделялся на фоне других, ведь содержал в себе ещё нечто такое, что неподвластно иметь и понять другим. Нечто, что принадлежит Джимми и только ему. Этот голосок он смаковал, как запретный, но наивкуснейший плод, кусочек за кусочком, и потому, как зачарованный, беспрекословно следовал за ним по протоптанной кем-то дорожке из лепестков нежно-розового цвета. По пути, сквозь разноцветные межгалактические пространства, Джимми наткнулся на каюту Дайске. Он попытался войти, однако дверь была закрыта изнутри. «Закрытые двери ни к чему хорошему не приводят», подумал Джимми. Невольно вспомнился последний раз, когда он слышал голос Ани — больше не наполненный страхом и покорностью, в нём не было ничего живого. Только вся вселенская пустота и боль, не отпускающая, фантомная. Аня тогда закрылась в медотсеке, где остались Кёрли и painkillers, а глупенький Дайске решил, что дверь заклинило. — Поверь, я был бы несказанно счастлив вообще никогда больше его не видеть, — ответил тогда Джимми, окидывая взглядом мелкие-мелкие родинки на лице Дайске, которые впервые заметил именно при этом разговоре. Слышать собственный тембр снаружи всех измерений было странно. В своём голосе он узнал то мёртвое, как трескучий и холодный лед, что заметил тогда, у Ани, когда она собралась наглотаться таблетками — именно отсутствие испуганного благоговения в её словах дало понять Джимми, что дверь не просто заклинило. В голосе стажёра, маленького наивного Дайске, никогда впредь такого не наблюдалось, покуда он не догадался, что хочет сделать Аня, и именно тогда Джимми наяву услышал это — страх, животный страх. Страх вызывает уважение, которого Джимми никогда не получал. Он зацепился за эту мысль, которую неоднократно высказывал его отец. — Звучит депрессивненько, — почти шёпотом вымолвил Дайске. На некоторое время он замолчал, разглядывая экран с завораживающим, но искуственным небом. — Я вот люблю здесь сидеть, когда становится грустно. Могу почувствовать связь с внешним миром. Облака плывут, солнце светит... Джимми оставил дверь в покое и направился дальше, сам не зная куда — впёред, назад или по кругу. Голова была удивительна пуста, хоть эту «пустоту» и составляли мысли о Дайске, сладостно текшие от истоков разума вплоть до дорожек вен. Его голос был самой желанной ловушкой, в которую Джимми оказался не прочь загнать себя как можно дальше. Помнится, где-то он читал, мол, страх сродни сексуальному возбуждению во многом потому, что и то и то вызывает острые всплески адреналина — оттого стало интересно, испытывал ли Дайске возбуждение, забираясь в вентиляционный люк по приказу своего capitano? Был ли у него стояк, когда он обнаружил мертвую Аню в собственной блевотине? Только сейчас Джимми заметил, что лепестки цветов были искусственными и потому не источали никакого запаха. Что на этом борту вообще живое? Небольшие комнатные растения в горшках, что были в каюте у каждого, были ненастоящими, декорацией. Еда была сделана из чего угодно, только не из натуральных ингредиентов. Выстроенная их компанией иллюзия безопасности оказалась лишь бутафорией. Бывший капитан, Кёрли, на деле оказался не в состоянии справиться со своими обязанностями и взять ответственность. Всё на этом корабле растворилось сизой дымкой предрассветного тумана. Возможно, и сам Джимми тоже. Закрой свои глаза, Дайске. Маленький наивный Дайске сломался, когда не стало Ани. В таком подвешенном состоянии он был особенно очарователен — искорки в глазах обернулись некой потерянностью, а вместо оптимизма в голосе проскальзывал тот самый страх, который Джимми когда-то, кажется, сотни лет назад наблюдал у мертвой медсестры, когда та просила остановиться, и который до сумасшествия возбуждал его. Нечто подобное Джим видел в уцелевшем глазе Керли, когда приходило время принять обезболивающие. Всех их объединяло одно — беспомощность и покорность поступкам и словам Джимми. Его нежный мальчик Дайске отныне тоже был перед ним как на ладони, открыт для него, полностью принадлежал ему и был готов беспрекословно выполнить по приказу своего capitano все, что угодно. — Джимми, я правда пытался быть полезным, — промолвил Дайске, не пряча мертвый взгляд глаз цвета дерева, уже без искры, но полный наивной преданности и честности. — Но просрал всё, как обычно. Лепестки королевской пеларгонии забирались под глотку, Джим не мог разжевать их и потому проглатывал целиком. Самопровозглашенный капитан чувствовал, как медленно тонет в собственном сознании — стены разлетались и падали в нескончаемое космическое пространство, пол под ногами ломился, по щекам стекали капли слёз, но Джимми упорно продолжал идти. Эта дорога должна привести его к Дайске, его безнадежному Дайске, с царапинкой на носу, едва проступившими веснушками и страхом во взгляде юношеских глаз. Джимми должен взять ответственность за него. — Ты можешь быть действительно полезным, — ответил Джим, чувствуя прилив животного экстаза от осознания беззащитности этого мальчика. — Для меня. Джимми как-то размышлял о том, кто такой Дайске на самом деле, и пришел к выводу, что тот почти наверняка лишь строит из себя наивного дурачка, чтобы все ему потакали и спускали с рук ошибки — стоит только похлопать этими красивыми глазками, как Керли и Свонси ему в миг все простят. А ведь второго пилота они без конца отчитывают, и Свонси, жирная свинья, периодически сообщает в руководство об ошибках Джимми, благодаря чему последнему списывают кредиты с личного счета. И тем не менее Дайске всегда был так податлив в руках Джимми, он расстилался в них и по окончанию тихонько выскальзывал мокрым мылом. Около него проклевывались и вырывались цветы королевской пеларгонии из растерзанного сердца Джимии, заполняли все пустое пространство вокруг и сводили низ живота к бурной истоме. Аня, помнится, наоборот брыкалась и противилась, потому процесс ощущался не столь сладостно. Она наградила capitano синяками и царапинами от ногтей, эта тупая сучка лишь притворяется неприступной, на деле же ей просто нравится разыгрывать секс по принуждению. Милый мальчик Дайске же сразу догадался, что сопротивляться не стоит. После очередной мастурбации в своей каюте внизу живота крутило, будто кто-то завязывал тугие узлы из органов, придавая им уродливую форму бантиков. Джимми не чувствовал собственного сердцебиения, не ощущал горячую кровь (или вместо нее уже был ополаскиватель для рта), циркулирующую по проколотым венам — благо, через пару минут после эякуляции эти странные ощущения закончились. Пустота, состоящая из мыслей об Дайске и том, как притягательно джинсы стягивают его в области члена, разлетелась по комнате и расселась по углам, утекала из рук Джимми. Эта нелепая конструкция костей, мяса и жил по имени Дайске привлекла внимание второго пилота с первых дней — именно тогда тот дал себе слово, что отныне и впредь сможет добиться всего, чего захочет, а первой мишенью стал именно новенький стажёр. Тело передергивало оргазмом и невыносимой одержимостью, когда его мягкое тело принимало Джимми целиком. К последнему даже закрались сомнения, что его стажер прежде ничем таким не занимался. Его покорность изводила, сводила с ума — он молча позволял Джимми делать с собой все, о чем тот когда-либо мечтал, мастурбируя в каюте пилота, когда Керли выходил на несколько минут. Наивность Дайске так хотелось сломить. И Джимми это, кажется, удалось, когда тот разрыдался прямо под Джимми после того, как он наконец кончил. — Ну что же ты, Дайске, — Джимми пальцем вытер слезы с его глаз. — Ты боишься меня? — Да, — честно признался стажёр. Наверное, в первый и последний раз. — А я разве делаю что-то плохое? — с наивной ноткой в голосе спросил Джим. — Нет. Опять эти ебаные манипуляции, с раздражением подумал Джимми. Дайске хочется взять за горло и придушить, чтобы тараканы в голове перестали копошиться, а он наконец заткнулся и перестал ныть, как маленький мальчик. Здесь нет его мамочки с папочкой, пора повзрослеть. Если они, Джимми и Дайске, и без того обречены на смерть, так почему бы не провести их последние деньки в животном удовольствии — и просто забыться хотя бы на несколько часов? Но гребанного стажерчика вечно что-то не устраивает. Родиться с золотой ложкой во рту значит быть недовольным по поводу и без. Джим такой роскоши не познал, и ничего, не ноет. Где-то из-под дна доносился звонкий, в чем-то даже истерический смех Дайске. От обилия звуков закружилась голова — Джимми больше не понимал, откуда идет голос, который постепенно изменился до неузнаваемости и больше не принадлежал стажеру. Космос расплывался перед глазами, звезды сплелились в единое целое и ослепили капитана своим ярким взрывом, не оставив после себя живого пространства. Джим без сил идти дальше свалился с ног и свернулся в клубок, дожидаясь, когда это закончится и боль в висках, не отпускающая, фантомная, наконец уйдет. — Пойми, мне тоже тяжело, — говорил Джимми, когда перебинтовывал локоть Дайске после его падения с вентялицонного люка. — Я же не со злости все это делаю, я просто хочу как лучше. Руки Джимми окутывали Дайске как лианы, цепляли и не отпускали. Джим падал и тянул за собой на дно всех остальных, в особенности — Дайске, который еще, к его собственному сожалению, жив. В самых темных углах этого дна смерть разносила цветы, которым изначально не суждено было расцвести, как бы те ни пытались. Последний раз второй пилот приходил сюда после сделанного с Аней, чтобы посадить цветок в ее честь. Его стебель сгнил, а лепестки сгнили. То же самое случилось и с королевской пеларгонией, посаженной под именем Дайске. Такие цветы будет неуважительно возложить на могилу, подумал Джимми.***
