О воспитании

Возвращаясь в комнату, Сальников подобрал в коридоре свою футболку и надел её, пока Римма и вправду не пожелала заняться его ссадинами, и надевая понял, что заняться ими совсем не помешало бы. В комнате Мартуся раскладывала по полу диванные подушки. Возвращаться на диван Римма явно не собиралась. Она встретила его взглядом, какими обычно не смотрят друг на друга в комнате, полной людей. Протянула руку. Нежная ладонь была сейчас совсем тёплой. Сальников сел рядом с ней, благо место было приготовлено, и сказал, заранее понимая, что бесполезно: - Римм, тебе бы поспать. - Я посплю, - согласилась она устало. - Завтра, то есть уже сегодня целый день буду спать, обещаю. Даже ещё один отгул возьму, никаких переводов. Но сначала надо закончить со всем этим, Володя. Я должна рассказать о том, что видела, а потом вызвать дух Никитина и изгнать его... - А силы у тебя на это откуда?! - возмутился Сальников. Римма не стала спорить: - Сил у меня и правда сейчас не очень много, но... - Она улыбнулась, опять - только ему. - Я просто знаю, что сегодня у меня всё получится. Самое страшное уже позади. А кроме того, у нас просто нет никакого другого выхода. Вы не можете постоянно сторожить меня, а я не могу и не хочу бесконечно прятаться. Это нужно закончить сегодня, сейчас, пока дух ослаблен. Ему ведь тоже досталось этой ночью. - Да не уверен я, что... - Я тоже не уверен, - вмешался Яков. - Но логично предположить, что это так. Что он получил отпор и убрался зализывать раны, или что там есть у духов. - Ещё скажи, в своё логово, - прищурился Сальников. - Не знаю я, ослаблен ли дух и какие у него раны, но вот Римма сегодня точно чуть не надорвалась. Поэтому не будем мы сейчас строить никаких наполеоновских планов. Спасибо, конечно, что пришли, что поддержали, но... - Яков Платонович, - вдруг перебила его Римма, - Платон, Марта, вы не могли бы оставить нас ненадолго? Сальников ждал, что Римма начнёт спорить, как только они останутся одни, но вместо этого она высвободилась из одеяла и потянулась к нему. И в этом он никак не мог отказать ни ей, ни себе самому, а мог только сжимать её изо всех сил - тёплую, родную - дышать ей в шею и молчать, потому что горло опять сдавило. Потом она отстранилась, продолжая ласкать взглядом и кончиками пальцев - лоб, скулы, колючий подбородок. - Ты меня гипнотизируешь? - Завораживаю. - Так уже. Давно. Римм, но... - Володечка, ты не можешь мне запретить. Что угодно, я постараюсь быть послушной женой... - Тут он фыркнул, так это смешно было! - Но только не это. - Хочешь сказать, по духам ты главная? Она кивнула. А ему орать хотелось оттого, какая она упрямая. А ещё оттого, что права. И вправе. - Это не всегда будет так тяжело, так... на краю. Мы же учимся - оба. И научимся. - Это тебе Анна Викторовна нашептала? - В каком-то смысле, да. Они ведь научились. И прожили вместе почти сорок лет. - Так, похоже, что дальше дневники мы будем читать вместе. Вслух. - ...Знакомый почерк. - Что вы имеете в виду, Яков Платонович? - То, как искусно эта новая духовидица вьёт верёвки из своего сыщика. - Но Вы ведь понимаете, что она права? - Я - да, и одному богу известно, как трудно далось мне такое понимание. А вот ему я удивляюсь... - И продолжайте удивляться. У них другая история, немного похожая, но другая. Они старше и с самого начала яснее видят, что нашли друг в друге и насколько едины в главном. Лучше знают, чего хотят и чего не хотят. - И чего же они не хотят, Анна Викторовна? - Тратить время на ссоры, обиды, сомнения и молчание. - Аня, я... - Да будет Вам, Яков Платонович! Если Вы и были в чём виноваты, то тысячу раз всё загладили, и Вам об этом прекрасно известно. Наша с Вами история уже написана и даже запечатлена Вами для потомков - в шести томах. А вот их история только начинается... Вернувшись в комнату, Штольман немедленно взял быка за рога: - Римма Михайловна, в ваших сегодняшних видениях было что-нибудь настолько же жизненно важное, как в прошлый раз? - Нет, - ответила, помедлив, Римма. - Мне кажется, всё это было показано мне, чтобы напугать, сделать больно... Чтобы утопить меня. Сальников молча сжал кулаки, а что ему ещё оставалось? - Тогда давайте изменим порядок действий и сначала отправим Никитина по... м-да... неизвестному адресу, а потом посмотрим, останутся ли у вас силы рассказывать, а у нас - слушать. Если нет, расскажете Володе позже, в течение дня. У него сегодня тоже будет отгул. - Это что ещё за новости? - Это приказ, капитан. Сегодня ночью больше всего досталось вам с Риммой Михайловной и Цезарю, вам и отдыхать в первую очередь. При допросе Васильева поприсутствует лейтенант Лепешев. Римма вдруг сильнее сжала руку Сальникова и сказала очень тихо: - Яков Платонович, Васильевым я сегодня тоже была. Видела, как он убивал. - Час от часу не легче! - вырвалось у Сальникова. - Я вас понял, Римма Михайловна, - кивнул серьёзно и сочувственно Штольман. - Значит, если понадобится, перенесём допрос на вторую половину дня. - И ещё я хотела бы, чтобы Платон увёл Марту. - Но Риммочка! - взметнулась Мартуся. Платон придержал её за плечо, а Штольман сказал веско и в то же время на удивление ласково. - Это верно и не обсуждается. Ты уже довольно времени провела сегодня в эпицентре событий. - Кстати, об эпицентре, - буркнул Сальников. - Если эта тварь опять начнёт буянить, как мы будем объяснять это соседям? Второй серией подземных толчков? - Повторные толчки иногда случаются, дядя Володя, и они всегда меньше по продолжительности и магнитуде, - заметил Платон. - Спасибо, успокоил! - Платон, Марта, собирайтесь. Только далеко не уходите. Когда мы закончим, я выйду и позову вас, - закончил дискуссию Яков. Штольман-старший занял место у двери, которой не было, ещё и на тот случай, если кто-нибудь из соседей заинтересуется тем, что у них происходит. А Римма с Володей стояли в зеркальном коридоре. Собственно, он стоял за двоих, а она прислонилась к нему, чувствовала его горячее дыхание на шее, его руки на плечах, его ярко-алую тревогу. Рядом с Володей ей было легче, но всё равно, не переоценила ли она себя? Что будет, если она снова провалится в небытие, не успев ничего сделать, и оставит мужчин наедине со злобной сущностью, в которой, кажется, и при жизни было мало человеческого? Наверное, они справятся, раз уже справлялись - оба, но какой ценой? Володя ведь сегодня уже прогонял духа и вытаскивал её оттуда, где она оказалась. Она черпает недостающие силы в нём, а где их брать ему? Разве она подумала о нём, когда принимала решение изгонять духа здесь и сейчас? Римма вздохнула. Нет, так нельзя, если она будет колебаться, то ничего не получится. - Римчик, если решила, то давай, - сказал Володя ей на ухо. - Пора заканчивать с этим балаганом. Отправим Никитина - куда там, в зазеркалье? Чтоб и духа его тут не было! Она усмехнулась, поймала в зеркале Володин взгляд, а потом прикрыла глаза, сосредотачиваясь. "Дух Владислава Никитина, явись мне... Дух Владислава Никитина, явись мне!" Между зеркалами потянуло сквозняком. Дуновение становилось всё более отчётливым - как будто даже волосы взъерошило - и всё более холодным. В этот раз холод не обрушился на неё внезапно, а подступал исподволь, пощипывая щёки и кончики пальцев. В углу у дивана зарычал Цезарь. А потом она поняла, что больше не слышит его рычания и не чувствует пола под ногами. "Что, уже соскучилась? - прозвучал в голове вкрадчивый голос довольно приятного тембра. - Не думал, что сегодня тебе понадоблюсь. Разве ты недостаточно увидела? Хочешь ещё?" Она увидела достаточно, и чужая боль и ненависть помнились отчётливей некуда. Но теперь это снова были чужие, во многом даже чуждые чувства, она жила совсем другим. "Кого ты обманываешь? Ненависть и боль тебе очень хорошо знакомы. Могу напомнить, если ты забыла. Хочешь ещё раз заглянуть в свой маленький персональный ад?" Почему-то она не испугалась. Откуда-то знала, что у него нет такой власти. Что он просто изображает из себя Мефистофеля. Жалкие потуги. "А ты интересная. Неглупая, смелая. Красивая. Вот только зачем ты связалась с ним? От одиночества? Не слышала, что лучше быть одной, чем вместе с кем попало?" Теперь он зачем-то строил из себя знатока восточной поэзии. Римме же вспомнились другие строчки из Хайама: "Любовь - огонь пылающий, бессонный..." Ясный огонь, к которому она тянулась, спасение от прошлого, от страхов и сомнений. "О чём ты только думаешь? - голос теперь звучал язвительно и нервно. - Он же ни в коей мере тебе не ровня. Примитивный, старый, грязноротый. Да у тебя с ним меньше общего, чем с этим псом. Тот хотя бы породистый". Теперь он намеренно злил её или просто испытывал. Пытался ею манипулировать, как делал всю жизнь. Но оскорбление было настолько диким, что почти не зацепило. А ещё Римма вдруг поняла, что по-прежнему чувствует Володины руки на своих плечах. Он был с ней - даже здесь. Действительно, пора заканчивать с этим балаганом. "Дух зловредный, дух неугомонный, изыди!" Она открыла глаза. Перед ней была череда их с Володей отражений и ещё одна единственная человеческая фигура, в зеркалах не отразившаяся. Мертвое страшное лицо, верёвка на шее, кровь у рта, кровь на груди... Всё это уже было в её видении - сначала смерть в зеркале заднего вида, потом распростёртое тело на снегу. Только глаза ещё казались живыми, полными ненависти и страха. Фигура странно колебалась, истаивала, истончалась, лицо шло волнами, искажалось и... как будто отдалялось? - Изыди! - повторила Римма вслух. Рядом шумно вздохнул Володя. Она пошатнулась и пожаловалась: - Холодно... - Неужели? - проворчал тот, подхватывая её на руки. В голосе его звучало нескрываемое облегчение. - А я весь взмок, пока изгнания дождался! Что ты так долго возилась-то? Платон с Мартой не пошли никуда дальше двора. Девочку просто трясло от нервного возбуждения и обиды. - Сколько это может продолжаться? Что я должна сделать, чтобы меня больше не отправляли погулять, не просили залезть на дерево, едва случается что-то серьёзное?! Только не говори, что вырасти, потому что тогда я просто не знаю, что... Платон притянул её к себе, не дал вырваться, обхватил покрепче. - Тише, тише, солнышко. Не скажу, но... это ведь нормально, когда родители пытаются прикрыть детей. Так всегда было. А потом настанет наш черёд. - Мне кажется, мой черёд никогда не настанет! - Теперь Мартуся кричала шёпотом, видимо, у него заразилась. - От меня ведь действительно нет никакого толку, я только помешать могу, меня ещё и защищать придётся, если что! И будущую профессию я себе неправильно выбрала. Надо в медицинский идти. Если я стану врачом, хирургом, как моя бабушка или папа, то вам от меня будет больше пользы, а так... И тебя ведь только из-за меня выставили, а так ты мог бы быть с ними. Иди, вдруг ты там нужен! Она снова рванулась, и Платон с трудом удержал её. - Ма-арта, перестань, пожалуйста. Я сейчас не чувствую никакой серьёзной опасности, иначе вообще не ушёл бы. Два часа назад опасность была, а теперь её, похоже, нет. И отец того же мнения, иначе не гулять нас с тобой отправил бы, а за помощью. - Какой помощью? - всхлипнула Марта. - Кого ещё мы можем позвать? Анну Викторовну? - Ну, она такое точно умела и делала не раз, и это не может не успокаивать. Но я думаю, что звать её нет необходимости. Если предположить, что она вообще способна услышать нас, а мы - её, то получается, что они с прадедом уже где-то здесь. - П-почему ты так думаешь? - Потому что два часа назад мы с отцом проснулись - одновременно, уже зная, что нам надо сюда, к вам. Если бы только я, то можно было бы подумать, что ты меня позвала, как Римму Михайловну в Крыму или на озере, но до моего отца ты вряд ли смогла бы докричаться. Зато отец, наверное, мог бы почувствовать серьёзную угрозу для дяди Володи. Они столько лет спина к спине, что это уже сильнее иного кровного родства. - Подожди, пожалуйста, - попросила Мартуся. - Я совсем запуталась. Кажется, ему удалось её отвлечь. - Я тоже пока не разобрался, - усмехнулся Платон. - Я тебя не звала... Разве я такое умею? Я считала, это Риммочка меня слышит, потому что у неё дар! - Я тоже раньше так считал, а теперь уже не уверен. Ты чувствуешь, когда со мной что-то происходит. В понедельник, когда мы с мамой разбирались с Бочкиным, ты уже хотела ко мне бежать, я тебя одетую в дверях перехватил. За собой я пока подобного не замечал, но всё когда-то начинается, а если связь есть, то она может работать в обе стороны. У нас с тобой, у тебя с Риммой Михайловной, у отца с дядей Володей. Но это только одна из версий. - А другая - с Анной Викторовной? - Да. Раньше мне бы и в голову такое не пришло, но... Мы вчера узнали, что твой отец все эти годы поддерживал связь с Риммой Михайловной, давал ей конкретные, практические советы, влияющие на вашу жизнь. Если это так, если кто-то это может, то и Анна Викторовна с прадедом смогли бы. И тогда объясняются и сны твоей тёти, и поведение Цезаря, и наше с отцом сегодняшнее пробуждение. Мартуся затихла, переваривая услышанное. - Ох, Тоша, это же... слов нет что такое! - Согласен. Может, ты перестанешь уже носом шмыгать? На морозе вообще плакать нельзя. - Это целоваться на морозе нельзя, - проворчала Марта, - и сосульки облизывать. А насчёт слёз я впервые слышу. В этот момент распахнулась дверь подъезда и вышел отец в расстёгнутом пальто. - Всё закончилось, ребята, - сказал он и улыбнулся - криво, облегчённо и молодо. - Очень буднично, без громов, молний и землетрясений. - А Риммочка? - спросила шёпотом Мартуся. - Очень устала, но в этот раз даже без обморока обошлось. Сейчас чаю ей сладкого сделаешь. И бутерброд с вареньем. Мартуся влетела в комнату, когда Сальников ещё сидел на диване с Риммой на руках. Замерла на секунду в дверях, а потом ринулась к ним, обняла Римму, а потом и его самого, поцеловала раз десять, всхлипнула, потом засмеялась. - Ну что ты, ребёнок, - утомлённо сказала Римма и, не открывая глаз, но совершенно безошибочно погладила девочку по голове. - Всё хорошо, честное слово. У меня всё получилось. - Мы не поняли, что и как получилось, но в том, что получилось, сомнений нет, - сказал Сальников. - Сейчас все спать будем. Без задних ног и сновидений. - Вповалку? - поинтересовался стоящий в дверях и широко улыбающийся Платон. - Ни в коем случае, вы домой пойдёте и Цезаря с собой возьмёте. Можете и зеркало прихватить, сегодня оно нам больше не понадобится, а Августа уже, наверное, по нему соскучилась. - Мы пойдём, конечно, - сказал Яков. - Только я бы ещё плечи тебе обработал, чтобы Римме Михайловне не пришлось. - Плечи? - Глаза у Риммы немедленно открылись. - А что с ними? - Римм, да там... Спорить было бесполезно. Пришлось снимать футболку.