Самайн

В мире самых обычных банальных вещей Я умудряюсь путаться и ошибаться. Вот же, смотри, стоит пред тобой Кощей. Мне же не может такое просто казаться. Я не уверен, что вижу суть, игнорируя маски. То наносное, что все предподносят, как истину. Ведь я уже не художник, и без толку краски Пялятся с полок, как я становлюсь зависимым. Бывший писатель — остались в набросках стихи. Нет реставратора — умер в подвалах музея. Я ведь согласен платить за свои грехи. Только вот вряд ли я расплатиться успею. В этой Вселенной назначен тариф на успех. Можно бодаться, но сколько попытка продлится? Я в своей жизни прошёл достаточно вех, Чтобы понять, что бесполезно молиться. Музыка память мою другим возвратит, Грустных мелодий сыграет обрывки струна. И мой фанат, наверное, загрустит Слегка от того, что немёртвым меня не узнал.       — А хоть малюсенечкую тыкву никто не притащил?       — На черта нам, Шур, эти западные штучки? Просто модная херня. Типа нечисть только одну ночь шатается по улицам? День Святого Валентина для упырей, блин.       — Не хочешь, Андрюх, не празднуй. Но как повод для прикольной вечеринки, вполне можно использовать.       — А хотите скандинавскую легенду?       — Мишу временно решил подменить, Лось?       — Просто вспомнил одну занятную штуку про дар-проклятье.       — Ладно, приобщи нас к своим знаниям, о, муди… мудрейший.       — Так вот у скандинавов есть такое понятие «гейс»…       — Опять ты, Реник, со своими пи….ми!       — Они такие же люди, как ты, Яша. Даже лучше.       — Шура, не вякай, а?       — Да это у вас просто мозгов не хватает вникнуть в легенду… Князь, а мы точно не задохнёмся?       — Так я же красить сейчас не буду, чисто накидаю эскиз… Б….!       — Ай, с...! Что здесь кусается? Блохи?       — Угу, такие тонкие и стальные.       — Что за х…ю ты городишь, Реник?       — Вы тоже чувствуете боль в левом предплечье?       — Ну, блин. И что? Просто совпадение.       — Погодите, с этими вашими совпадениями. Лучше скажите, где Миха? Куда он так внезапно свалил?       — Понятно, где, Андрюх. Все, кроме тебя, догадались уже.       — Нет, Шур, он обещал. Он смерти вызов бросил. Типа точно десятку минимум ещё протянет. Сказал, что мы сейчас группой, как одно целое, всё вместе прочувствуем, и он, благодаря нам не станет колоться больше.       — Т… м…, Миша, умеешь ты сформулировать! Весёлая нас теперь ждёт ночка.       — В смысле, Лось?       — Лучше бы мы на самом деле чертей от твоей краски ловили, Андрюх.       — Иногда это даже бывает забавно. Я помню, как пол лаком покрывал в части, и мне…       — Да, Поручик, тебе явно было хорошо, а как наш трезвенник переживёт, я боюсь представить.       — Ты о чём вообще, Саша?       — Ях, ты когда-нибудь в ноль напивался?       — Нет, не доводилось. Для этого вы есть.       — Ну поздравляю, п…. тебе.       — Шур!       — Что, Князь, неправда? От герыча очень крутые ощущения? Сильно понравилось прошлый раз?       — Нет. Но это же явно просто морок. Ну максимум пополоскает чуток…       — Нет, Андрюха, мы все реально влипли, это гейс.       — Ты задрал своими гейством, Лось. Яш, идём искать Миху.       — Гейс — это значит нарушение табу.       — И кто ему его наколдовал?       — Ну ты же сам говорил: Миша тебе поклялся, когда мы ремонт в клубе начали, что развод — это край. Получив свободу, он больше не будет ставиться. Мы ему не дадим этого сделать, и у нас всех жизнь наладится?       — Да. Я всё равно не понимаю.       — Так мы же в итоге не уследили, Андрюх. И если мы как-то теперь не выкрутимся, то Горшок сегодня окочурится. И мы с ним. Все, кто облажался со своим зароком, умирают в Самайн.       — Это что ещё за хрень?       — Кельтский праздник дохристианских времён, который до Хеллоуина был. Аккурат сегодня.       — Ты гонишь, Лось. Пошли, Яш.       Чёрная фигура опять запахивает плащ, и изображение парней пропадает.       — То есть я сегодня умру?       Фигура машет капюшоном в отрицании.       — Нет, Горшок, ты свой гейс не нарушил.       — В смысле? Я же вот при тебе готовился…       — Ты бросил вызов Смерти, но про наркотики дал зарок про других членов группы, а не про себя. Ты по плану доскрипишь до сорока.       — Не понял.       — Дословная трактовка. Не рад, Горшок? Ты будешь жить дальше и добьёшься всего, чего захочешь.       — Один? Все умрут, а я останусь?       — Ну да, типа того. Но вокруг тебя всегда будет достаточно ресурсов, чтобы реализовать твои мечты.       — А парни? Их цели не имеют значения?       — Разве пешка может быть главнее короля?       — Я не король.       — А кто? Шут? Но ты же ненавидишь, когда над тобой смеются. Тебе должны внимать толпы.       — Я панк.       — Нет, Горшок, ты не знаешь, что такое быть панком на самом деле: свободным по-настоящему.       — А, я понял тебя. Мимо морали и условностей? Выше…       — Нет, Миша. Даже в своих рассуждениях ты используешь категории неравенства. А надо быть вне сравнений.       — Как, например...       — Без всяких «как» и примеров. Абсолютно чистый холст.       — Отсутствие фишки.       — Нейтральность. Люди проецируют на тебя свою радость и боль, а ты сам по себе ничего не выражаешь.       — Плывёшь по течению.       — Но это не значит, что ты не попадёшь в пункт назначения.       — Нужно менять реальность под себя.       — Почему тогда ты не продолжил рисовать?       — Я…       — Где твои собственные рассказы?       — Мне…       — Некогда? Да, Миш? Хочешь маленький эксперимент? Попроси Князева написать стихи, а потом подбери к ним музыку.       — Я так делал.       — Давно?       — Лет восемь назад. Но ведь делал же. Претензия неуместна.       — Никакой критики, да, Миш?       — Б.…, почему тебе нужно всё переврать?       — А ты борец за правду, Горшок? Ты её знаешь? Ты в ней уверен? Ты готов за неё рискнуть жизнью?       — Своей? Легко.       — Нет, Миш. Чужой. Здоровьем Князя, семьёй Поручика, вдохновением Реника, благоразумием Яши, доверчивостью Маши, верностью Шуры?       — Балу сразу откажется от нас, когда…       — Когда ты его вынудишь.       — Так это я во всём виноват? С самого рождения? Отец мне всю жизнь капал на мозги: ты дрянь, ты никто, ты всё ломаешь, ты не способен…       — Ты внушаем, ты слаб, ты не лидер.       — Что, б....? И Смерть туда же. Я просто не хочу лишней ответственности.       — Ты не хочешь никакой ответственности, Миш. Я умру завтра, послезавтра, после завтрака, после заката, после тридцати… А прикинь, что это не вызовет должного трепета.       — А тебя можно удивить?       — Ну попробуй встать после падения или достичь успеха после провала.       — Просто наших стадионов тебе мало?       — Хороший пример. Это сейчас у вас стадионы, а потом будут опять клубы. Или даже цирк.       — Ты врёшь.       — Нет. Это кардиограмма успеха. А ты не доживёшь до новой вершины. Не легендой. Обычным человеком.       — Считаешь, что я не смогу?       — Думаешь, можно переиграть Смерть? -----------------------       — А Балунова добавить, Михаил Юрьевич?       Женский немного нервный голос спрашивает прямо из кругляша на столе.       — Куда?       — Ну в ваш новый трек.       — А он из Америки вернулся?       — Боюсь оттуда, где ваш друг сейчас, обычно не возвращаются.       — Из Лас-Вегаса?       Скрипучий нервный смешок.       — У вас очень тонкий юмор, Михаил Юрьевич. Игорь просит вас оценить клип.       — Какой ещё, блин, Игорь?       Передо мной на столе внезапно вспыхивает бумажный лист с пиктограммой человечка и крупной «И» по его центру, а на нём колбасится наша группа. Такие старые уже, под пятьдесят, наверное.       — А почему мы древние...       И вдруг я замечаю свою руку. Отдельные седые волоски рядом с татуировкой. И вены странно выпирают. Я понял. Это просто сон. Вот только Поручик косой почему-то.       — Что с Пором? Неудачная пластика?       Теперь мне отвечает мужской голос.       — В динамике пока лицо немного размазывает. Несовершенство последней версии. Но я могу пририсовать ему очки.       — Так давайте просто переснимем неудачные кадры.       — Вы имеете в виду перемоделируем?       Этот виртуальный Игорь зачем-то врубает мне оригинал до компьютерной обработки, и меня начинает подташнивать. Я в пустой комнате один среди кучи датчиков. Моя группа — муляж. Никого не осталось. Но нет, этого быть не может. Я начинаю судорожно листать свои сообщения: банки, парковки, доставки. И ни одного знакомого имени.       В дверь осторожно стучат.       — Миш, я зайду?       В комнате появляется смутно знакомая светловолосая женщина.       — Ты закончил? Поиграешь с сыном?       Я неуверенно киваю. Но одновременно с пацаном в комнату вкатывается робот-пёс. Он гонит по полу обгрызенный красный карандаш ещё советского производства. А в левом, если можно его так назвать, ухе, у него тёмное колечко. Я закрываю глаза. Мне просто снится кошмар. ----------------------------       Я прихожу в сознание на полу рядом с горящей свечой с закопченной ложкой, инсулиновым шприцем в правой руке и затянутым жгутом на левой. Фигура разве что радостно не всплёскивает черными рукавами.       — Ну видишь же, Миш. Всё хорошо. Давай, продолжай. Ты ничего не теряешь в любом случае. Смерть, то есть я, это всегда новое начало.       — Горшок, ты совсем долбо..?       Я поворачиваю голову. Андрей и Яша стоят в провале отсутствующей двери. Фигура начинает нервно метаться.       «Куда они лезут? Рано ещё. Не их очередь.»       Не их? А ты не ох.… всех разводить, Смерть? А что если вот так? Я отбрасываю полный шприц в угол. Потом уберётся. Со всем мусором.       «Это бессмысленная трата хорошего материала.»       — Просто повод для нового зарока.       — Ты с кем разговариваешь, Миш?       — Андрюх, дай мне свой маркер.       — Нахера, Мих, ты так поступаешь?       — Ты про что, Князь?       — Про всё. У нас новый этап, мы открываем клуб. А ты здесь…       — Андрей, пожалуйста.       Князев протягивает мне чёрный маркер, и я пишу на стене «31.10.2002» и наконец ослабляю жгут. А потом протягиваю маркер Андрею.       — Пиши вторую дату.       — Какую?       — Пиши, Князь.       Князев непонимающе смотрит на меня.       — Что она означает? Этот Лосиный трёп?       — Неважно.       В голове звучит голос Смерти: «опять хочешь спихнуть грязную работу на других?» Рука почти тянется забрать маркер. А может, это голос совести? Или отца. Или страха. Но разве я должен сам? Белый холст, Смерть, понимаешь, да? Поэтому я просто продолжаю держать перед Андреем руку с маркером. Князев внимательно смотрит на меня, забирает его и что-то подозрительно долго выводит. Я подношу свечу к стене, а там не дата. Слишком долгий зарок, Андрюх, даже один год уже кажется невыполнимым. Смерть молчит. Почему ты заткнулась? Не спрашиваешь: Горшок, ты торгуешься? Не упрекаешь.       — Мы долго будем здесь торчать, Мих? Яйца отморозим. Пошли уже к обогревателю.       «А зачем? Нарушишь — точно умрёшь на следующий Самайн. Уже без шуток.»       Нет, Смерть, как же я продемонстрирую успех после провала?       «Ты заставил Князя разделить свой зарок. Ты ведь понимаешь, что он никогда больше не избавится от твоего присутствия? Живым или мёртвым ты всегда будешь стоять рядом с ним.»       — Мих, ты идёшь?       А как я должен был поступить, Смерть? Я бы сам поставил этот Новый год.       «Серьёзно, навсегда? Хотя чему я удивляюсь, Князев ведь косячит со сроками…»       — Заткнись!       — Ох…, Горшок?       — Это я не тебе, Андрюх.       Не рисую и не пишу, значит? Я докажу, что ты ошибаешься.       — А можно мне кусочек стены раскрасить?       — Миша, пусть уже Андрей…       — Да ладно, Яшка, давай он дверь женского туалета оформит.       — А почему не мужского?       — Князь, а я тебя предупреждал.       — Я согласен. Женский так женский. А Ренику надо сказать пусть меньше х…. читает, скандинавы тоже пошутить любили.       «Значит, снова навсегда?»       Нет более короткого и более лживого срока, так, Смерть? Максимальная свобода, ё-моё.       «Да, Смерть, только ва-банк.» Хотелось бы просто немного тепла В эту холодную пору. Чтобы слегка отступила мгла И сомнений всесильные споры. Поверить снова в свою мечту И к ней упорно стремиться. Взять наконец ту высоту И всё-таки не разбиться.