Полководец

***

Пётр Иванович долго и очень придирчиво разглядывал себя в зеркале, проводя руками по чёрным курчавым волосам и бакенбардам, поминутно шумно вздыхал и вертелся в разные стороны, хмуря брови, стараясь всё разглядеть. Цирюльник смущённо стоял сзади, смотря в пол. «Как будто криворукий да слепой стриг.» Свой внешний вид Петру Ивановичу совершенно не нравился. Он уже сто раз пожалел, что решил постричься прямо перед мероприятием. — Вы меня всегда так стригли? Цирюльник утвердительно кивнул. «Всегда я так выглядел?» Пётр Иванович обматерил всё, что только можно и глубоко вздохнул. Он потёр руки и сжал их. Глянул на часы — до обеда ещё несколько часов. Не имея сегодня дел, Пётр Иванович вышел из комнаты — приказать слугам приготовить поесть и в ожидании этого написать письмо жене. «Моя дорогая Катрин, Я был так занят всю прошлую неделю, что ни разу не сел писать к тебе. Сегодня вечером в Английском клубе состоится обед в мою честь по случаю нашей Шенграбенской победы. Илья Андреевич Ростов во многом трудился об его устройстве. Поверишь ли, mon cher, последние несколько дней я чувствую сильнейшее волнение при любой мысли об обеде. Сегодня вне обычного графика постригся и теперь чувствую себя совершеннейшим уродом. Заказал к тому же месяц назад новый мундир, он оказался впору. Никогда, даже в молодости, я в такой степени не беспокоился ни о чём. А теперь, по твоему совету, чтобы не нервничать, приказал подать чай. На обеде должно быть под триста человек. Честно говоря, я не до конца понимаю смысла сего мероприятия. В письме с приглашением Илья Андреевич говорил о необходимости почтить победу и павших ради неё солдат. Ежели так думать — этак можно после всякого сраженья всё бросать и бежать пировать. Ты знаешь, я всегда был противником таких мероприятий и всегда их игнорировал. Но Илья Андреевич очень слёзно умолял меня приехать, оказать им великую честь, потому как, по его мнению, я — великий человек и великий полководец. Я не привык к светским обедам и потому даже сейчас уже волнуюсь. Не знаю, как я смогу выдержать несколько часов там. Я напишу ещё позже, когда вернусь…» На стол опустился поднос с чайником, чашкой и какими-то десертами. Привычку заедать нервы Пётр Иванович действительно перенял от жены: их брак был устроен императором Павлом Петровичем по известной только ему причине, ходили слухи, что восемнадцатилетняя Екатерина была влюблена в генерала-адъютанта Палена*, а её выдали за «грубого и некрасивого» Багратиона. Потому, выйдя за него замуж, первое время Екатерина постоянно о чём-то беспокоилась, и Пётр Иванович постоянно заставал её за едой. Раз он зашёл к ней в неподходящее время, что привело к важным откровениям. Екатерина сидела на кровати, ела пирожное и плакала. Рядом с ней лежала какая-то бумажка. — Катрин? Заметив мужа, она замерла на мгновенье, осознав, в каком виде предстала пред ним. — Что вы здесь делаете?! — Закричала Екатерина, подрываясь с кровати и разливая чай по дорогой шёлковой простыни и собственному халату. — Я не имею права заходить к своей жене? — Он подошёл ближе, — Что вас так тревожит? Она тогда сильно разозлилась, лицо её приняло выражение, которое Пётр Иванович сравнил с лицами солдат, бегущих на врага. — Меня выдали замуж непонятно за кого! Мне восемнадцать лет, а вам под сорок! Я влюблена в другого! — Мне тридцать шесть. Я настолько вам противен? — Спокойно заметил Пётр Иванович, хотя спокойствие его было только внешним: он понятия не имел, как вести себя в такой ситуации. «Что делать?» — Почему нас поженили! Вы что, ребёнок?! Почему вы не отказались от этого брака?! — К её глазам вновь подступили слёзы, — Я бы счастливо жила с родителями или может даже с Паленом! А не с вами! — Она разрыдалась и закрыла лицо руками. Пётр Иванович почувствовал сильное желание обнять Екатерину, утешить и помочь прийти в себя. Он подошёл к ней ближе и прижал к себе. Екатерина, видно, была уже в состоянии крайнего отчаяния и совершеннейшей меланхолии, потому что, вопреки ожиданиям Петра Ивановича, не стала вырываться, а просто плакала, уткнувшись ему в грудь, что-то невнятно бормоча. Пётр Иванович пару раз провёл рукой по её спине и обнял. Он не знал, сколько они так стояли, но к тому моменту, как Екатерина успокоилась и отстранилась он него, Пётр Иванович успел придумал речь. — Катрин, вы прекрасно знаете, что я тоже этого брака не желал, а воле императора не мог противиться. Хотя это не означает мою нелюбовь к вам. Вы мне очень нравитесь, и мне больно смотреть на то, как вы себя изводите. Мы с вами оказались в таковой ситуации, и действовать нужно, полагаясь на то, что мы имеем. Скажите, что бы могло облегчить ваши страдания? Екатерина долго думала. Она стояла напротив мужа и, немного смущаясь, не отрывала рук от лица, стараясь скрыть красноту от рыданий. — Не требуйте от меня исполнения супружеского долга. Я не смогу его выполнить. — Не потребую. Пётр Иванович часто вспоминал тот день. Так часто думал о том, что Екатерина — замечательная девушка, что не заметил, как искренне полюбил её. Но Екатерина оставалась холодна и никогда не проводила лишнего мгновенья рядом с мужем. А спустя пять лет брака нашла, наконец, решение проблемы — она уехала в Европу под предлогом лечения. Прошёл год, как они не виделись. Не раз уже Пётр Иванович звал Екатерину назад, но раз за разом ответ был один: «мой доктор советует мне ещё остаться». Пётр Иванович вспоминал о своей любви обыкновенно ночью, когда прочие проблемы обычно отпускали его. Он ложился в пустую широкую кровать и думал о Екатерине. Вздыхал, вспоминая тот день, и более страдать об этом себе не разрешал. «Полководцу не положено.» Пётр Иванович, поглощая кусок пирога, размышлял о жене. Брак его казался ему глупостью, потому как самого брака по существу нет: они живут раздельно и даже не видятся. А развестись нельзя. Развод бы оскорбил отца государя, да опозорил бы и Петра Ивановича и Екатерину. Хотя он ещё питал надежды, что юная жёнушка повзрослеет и образумится, вернётся в Россию, и они смогут жить нормальной жизнью.

***

Петру Ивановичу не повезло войти в клуб вместе с Уваровым и Беклешовым. В тот момент ему в голову не приходило подумать о манерах и вежливости. Они все одновременно двинулись к двери, но Уваров и Беклешев остановились, пропуская Багратиона вперёд. Пётр Иванович встал, как вкопанный, оглядываясь по сторонам. Пауза затянулась. Когда Пётр Иванович глянул на Уварова, тот, испуганно на него глядя, сказал: — Проходите, Ваше Сиятельство. «Ах, манеры. Какой я дурак.» Пётр Иванович прошёл в залу. Он посмотрел вниз и заметил свои руки, странно, как ему показалось, болтавшиеся спереди. Пётр Иванович взял одну руку в другую, но подумал, что этот жест слишком женский и вытянул руки по швам, как когда-то в молодости на построении. Но подумал, что это тоже глупо. С ним заговорили старшины. Что-то о сражении, что Пётр Иванович сразу не особо понял. В ту минуту, он будто забыл и русский и французский язык. Петра Ивановича окружили и повели в гостиную, где усадили на диван. Человек десять говорили ему о гениальной Шенграбенской победе, на что Багратион глупо улыбался и кивал. Вскоре через толпу, образовавшуюся вокруг Петра Иванович, протиснулся Илья Андреевич. Довольный Ростов нёс в руках большое серебряное блюдо. «Что это за ***?» Пётр Иванович оглянулся назад, желая узнать, что остальные делали в этот момент. Все взгляды были прикованы к нему. «Вот сволочи. На кой чёрт согласился приехать.» Он сердито выхватил блюдо из рук Ильи Андреевича и рассмотрел, что на нём оказывается лежат бумажки. Кто-то шепнул ему, что это стихи. Написанные в его честь. «Прочитать надо? Ну и прочту.» Пётр Иванович уставился на бумагу и с серьёзным видом, будто слушает доклад о положении дел на фронте, принялся читать. Но неожиданно объявился сочинитель: — Позволите, Ваше Сиятельство? «Спасибо, Господи!» Он принялся читать, и Пётр Иванович не знал, куда себя деть. Ему думалось, что не смотреть на автора стихов было бы невежливо, но смотреть ему в глаза тоже не хотелось, потому Багратион тщательно изучал его волосы, когда к его невероятной радости прогремел голос дворецкого: — Кушанье готово! Пётр Иванович шёл к столу впереди всех. Он не знал, было то от его невежества или желания прочих уважить его. Он вспомнил про руки и опять не знал, куда их деть. Ещё не все триста лиц успели рассесться, как Илья Андреевич поспешил представить Петру Ивановичу своего сына. — Вот, собственно, Ваше Сиятельство, сын мой старший, Николай. Гордость и надежда семьи. Защищал Отечество во время войны, даже был ранен. Пётр Иванович неловко улыбнулся и слишком долго молчал: — Очень рад! Очень рад знакомству, Николай… — как зовут графа Ростова Багратион в ту минуту почему-то совсем забыл, потому вместо отчества произнёс что-то невнятное, — а я вас, кажется, знаю. Замечательный человек, ваш сын, замечательный… Рядом с Петром Ивановичем сидели Илья Андреевич и старшины, старавшиеся проявить столько радушия, сколько только можно было: рассказывали истории, хвалили его тактику, приглашали в гости пообедать. — За государя-императора! Ура! — Закричал уже подвыпивший Ростов. Пётр Иванович, улыбаясь, встал и выпил за царя. — За здоровье императора! За государя выпили раз пять, а потом пошли тосты за всех присутствующих: — За Беклешова! — За Нарышкина! — За государя-императора! — За здоровье гостя дорогого, князя Багратиона! Ура! — За Апраксина! Будто в забытьи Пётр Иванович вставал и садился, пока звучали все тосты. За императора он вновь выпил искренне, а потом уже толком не понимал за кого пьют. Прозвучало несколько тостов во славу русской армии и во славу великого Багратиона. Пётр Иванович даже покраснел, слушая долгие хвалебные речи в свой адрес. Под конец заиграла кантата Ивана Павловича Кутузова. «Нет.» Вновь тосты, вновь старшины, генералы, солдаты, непонятные пьяные графья, которых Пётр Иванович видел первый раз в жизни, почему-то решившие, что они с Багратионом — друзья. «Зарыдать бы как Катрин тогда, а не это всё.» После череды тостов, совершенно пьяный Илья Андреевич почему-то расплакался в платок.

***

Пётр Иванович вернулся домой за полночь совсем пьяный. Желая справиться с ворохом новых чувств и эмоций, он сразу же сел дописывать письмо жене. «…Дорогая Катрин, сейчас уже, кажется, второй час ночи, и я только что вернулся домой после этого обеда. Мне кажется, что я никогда не вёл себя глупее, чем сегодня. Я держался нескладно и неестественно, говорил какую-то ерунду. Бывши там, я мечтал лишь о том, чтобы дома меня ждала понимающая и любящая жена, что смогла бы помочь и даже утешить. Я донельзя разочарован в себе. Обед был устроен для того, чтобы общество полюбило меня, но, кажется, эффект получился обратный. Я сейчас сильно пьян и оттого не могу выразить всего того, что теперь чувствую. И разочарование, и злость, и страх, и недоумение, и, самое главное, сильную любовь к тебе. Моя дорогая Катрин, как и всегда прошу тебя, умоляю вернуться в Россию. Сегодня был первый раз в моей жизни, когда я понял, что мне действительно нужна жена. Я люблю тебя. Твой Пётр» * — Граф Па́вел Петро́вич Па́лен (нем. Paul Carl Ernst Wilhelm Philipp Graf von der Pahlen, 1775—1834) —генерал от кавалерии и генерал-адъютант русской императорской армии. Во время Отечественной войны 1812 года командовал кавалерийским корпусом. В 1800–1804 годах был женат на сестре Екатерины Скавронской — Марии.