LIS

Хенджину — совсем не понравилась Португалия. Он так надеялся — на Лиссабон, на трамваи, на плитку, керамику и цвета. Ему, может, и понравился — и кофе, и лифт Санта-Жуста, и тот самый паштейш в Белеме. Он, может, и обошел — все те самые кофейни из путеводителя, перепробовал кофе, и сладости, и морепродукты… И, конечно, он день проводит — в музеях, потому что Рубенс, Мане, Ренуар и Дега, современное искусство, авангард и Лисицкий. Но его убивает — музей азулежу, и вообще он в этой дурацкой Португалии — в марте, и, конечно, он пробует — вишневый ликёр. И ему даже он, ну, не нравится. Конечно, искусство — то самое, и ночной Лиссабон — красивый невероятно, но как будто бы — не цепляет. Не тянет, не хочется — руками продрогшими из кармана тянуть телефон. Его цепляют — перчатки, те самые, которые продают уже целый век, и какая-то пластинка виниловая — на которой что-то, что фаду. Но его — не цепляет, не то, не совсем. Не помогает — отвлечься, не думать, не мыслить. У него — ноют колени, в легендарном трамвае на него наехали на немецком, да и бросить курить — все-таки — не выходит. Потому что мысли — не отпускают, телефон — пустой и слишком тяжёлый, вино какое-то приторное, и… Хенджин не берет в руки карандаш за поездку — ни разу, и хочется забиться, забыться — в своем теплом пальто, на лавочке в аэропорту с самого краю. Не цепляют — самолёты за окнами, люди цветные с пятнистыми сумками, не цепляет — шум, краски и мелкий дождь в Лиссабоне. Карандаши в чемодане совершенно не тронутые так и отправляются — в багажное отделение, а в ручной клади остаётся — лишь сангина и уголь, чтобы довезти их так осторожно. И до посадки ещё — целых два с половиной часа, потому что из Лиссабона хотелось убраться быстрее, и сон — в Португалии — так идет плохо… Но в аэропорту — наконец-то, получается впасть в лёгкую дрему, потому что Хитроу — близко совсем, и… И перед глазами — все мутно, и гулко, и объявляют — какие-то объявления, пока вдруг едва-едва не доносится — аромат лёгкий и чувство. Странное чувство, такое какое-то близкое, и так хочется — пошире ещё открыть глаза… От духов пахнет чем-то знакомым из детства, чуть сладким, как будто бы тёплым, и перед глазами — по-прежнему мутно. Сон не отпускает, ну, совершенно, и все превращается в такие бледные-бледные пятна… Какое-то чувство, чей-то короткий образ, в пятнах — бежево-светлых, гул аэропорта, объявлений, посадок… Сон проходит — почти моментально, и хочется вскочить, оглянуться, но сон — такой явный — уже отпустил, и забрал с собой — бежевый образ, чувство, аромат сладких духов… В сумке находится только дорожный блокнот для скетчбуков и коробка сангины, и это не то, не те цвета, не те чувства, не тот, совершенно не тот — короткий образ из аэропорта LIS… Он к черту прослушивает — объявление на посадку и номер нужного гейта, у него пальцы, пальто и посадочный — испачканы к черту сангиной, и он уже после взлёта — находит на самом дне сумки голубой карандаш. В Лондоне сразу дышится легче, и тянет закурить — прямо на пороге квартиры, но тянет сильнее — распотрошить чемодан, из него — пачку закрытую карандашей… В комнате находится холст — подходящий, круглый и небольшой, совершенно не тронутый, и краски — какие-то бледные, тонкие. Он пишет её за ночь, может, за две, у него сливается — время, перед глазами мазки, кисти, цвета, вода маслянистая из-за красок и бутылка на полу… Потому что на круглом холсте аккуратном — бледные пятна, чувство, наслойки, серые блики аэропорта, и бежевые, белые, красные, яркие — на фоне блекности и контраста — мазки, как будто получившиеся чисто случайно. Как будто он маслом — поверх акварели, как будто он красным — по пятнам дождя на стекле. Мазки как будто случайные, на фигуру похожие — только издалека на парочку метров. Как будто все чувство, эмоции, время, момент — едва-едва чувственный — здесь и сейчас. Хенджин её брезентом покрывает — руками дрожащими, и закрывает дверь в студию, потому что в ней курить ну нельзя. Но чувство, желание, ощущение — не отпускает ну совершенно. Хочется сесть и дальше — писать. Хенджин не отвечает — на номера, телефоны, у него кончается — вся бледная краска. Он остановится не может, отпустить это чувство, аэропортные мысли, и гул… Он оживает — случайно. Выпадает из этого чувства — внезапно. Когда Минхо, только вздыхает и улыбается так, ну, как минхо, потому что да, ты гениален, ты знаешь? И добавляет чуть тише — но для Парижа не хватит. Хенджину, если честно, так сильно плевать. Он смотрит, на маленькую, аккуратную, круглую, и даже не хочет — её отдавать. Оставить её там, в мастерской, на окне, покрытую лаком осторожно и тщательно… Но он — кивает случайно, поджигает тонкую мальборо и — прикрывает глаза. Он не знает, куда деться, что сделать — чтобы почувствовать себя снова там, в Лиссабоне. То самое чувство, ту мысль, ту тонкость. Его не хватает, и все, что раньше — как будто не то, не достаточно… Минхо пожимает плечами и снова — отпускает его, куда Хенджин только захочет. И Хенджин пытается, он, честно, пытается. Но похожее чувство — не приходит, ни в LHR, ни в JFK, ни в даже любимом Хенджином CDG… Он забивает и с кучей набросков — куда-то в Японию, в Осаку, на три с лишним недели. Отключив телефон, пытаясь отключить мысли, и голову, не выпуская из рук — карандаш. Чтобы выйти из этого нужно время, и силы, и мысли, и он возвращается в Хитроу — обратно. Вдыхает — туман, дождь и Мальборо, стряхивает пепел по карманам пальто, и снова, и снова — рисует, рисует и пишет, и чувствует… И он сам — стоит здесь, и смотрит, в небольшой галерее в Париже, на своей собственной, боже, поверьте небольшой выставке… Стоит, здесь. Во всем чёрном, в водолазке и джинсах, смотря точно-точно — на его небольшую, тонкую, круглую «LIS», висящую в самом углу, потому что самому Хенджину — так захотелось. Потому что он видит её только там — маленькую, незаметную, чувственную, и обойдя все — все равно возвращается к ней. Потому что то самое, близкое, дающее новое, жизненное, близкое… И он её, блять, никому не продаст, пусть Минхо предлагают — миллионы и все остальное, это только — его. Он запрячет его в мастерской — прямо в чулан, и… И Хенджин вдруг, оборачивается резко, остановившись у самого выхода из зала… Сегодня второй день, уже — не пресс-показ совершенно, через час галерея — уже закрывается, и народу едва ли, ну, много… Но он видит и замечает — прям сразу, что-то тонкое, бледное, с небольшим фотоаппаратом на шее. Парень в бежевом свитере и собранными волосами так сильно небрежно, который смотрит — прецельно — прямо на его маленькую, ту самую картину в самом углу. И он на него глаза поднимает — чуть удивлённо, опуская фотоаппарат, и… И Хенджин — как будто, блять, там, снова, в Лиссабоне, полгода назад в марте, и… — Меня зовут Феликс, — и он улыбается так сильно смущенно, опуская фотоаппарат в руке. И Хенджин наконец — узнает. Сладкий запах, из детства, тот самый. Может, даже чуть ярче, чем было тогда… Лакрица, сироп от кашля — тот самый, густой и противный, который потом запивать надо горячим, и… И Феликс действительно — был в Лиссабоне в марте, и ему приходится долго листать, чтобы найти точные даты, но Хенджину, если честно, пиздец все равно. Потому что картину с выставки забрать, если честно, хочется тут же, потому что боже, оно существует, реально и чувственно, и… И Феликсу — очень понравился Лиссабон, и он увидел его так, как не увидел Хенджин, и он даже бросает свою тонкую чашку горячего латте, чтобы на телефоне — залезть на диск с фотографиями, чтобы промотать кучу папок — и показать, рассказать, дать почувствовать… Феликсу — очень понравился Лиссабон, и он ему показывает так, как Хенджин не смог увидеть тогда один сам. Книжный, тот самый, из пинтереста — с наваленными книгами и инсталляциями, лифты — бесплатные, чтобы туристы все ноги не переламывали, и… — Ты просто не знаешь, где нормальное вино пить нужно, — у Феликса уши и щеки — все красные, потому что на улице — чертов декабрь, и у Хенджина в руках — тает шоколадный стаканчик с вишневым ликером, и может — и может — Лиссабон с грязной плиткой совсем не такой, как ему показалось тогда?