Колючий

Когда захлопывается дверь, оставляя их вдвоём и только вдвоём, Эрнст выдерживает долгую паузу. Стоит, как памятник самому себе. Долго. Смотрит куда-то в сторону. Руки в карманы, ноги на ширине плеч — нешироко, у него узкие плечи. Он стеснялся их когда-то, стеснялся их покатости, а потом стал заказывать у портного хорошие пиджаки, которые могли бы это скрыть. Максимов тоже не двигается с места. Папка с проектом жжёт пальцы, и Максимов слегка перебирает ими — это единственное движение в кабинете, но оно от Эрнста не ускользает. Он бросает молниеносный тёмный взгляд, проходит свои два метра, чеканя шаг, и тяжело опускается в кресло. Максимов садится неслышно на то, что ближе всего, и молчит. Они оба молчат. — Ты понимаешь, что меня подводишь? — говорит Эрнст, когда молчать больше невозможно, не то что неприлично. У этих двоих для приличий всегда были свои особые рамки. Максимов молчит. — Нет, ты понимаешь, КАК ты меня подводишь? — ярится Эрнст, делая особое ударение на слово «как». — Подставляешь! — зло выплёвывает он, поднимая на Максимова беспощадный взгляд. Максимов вцепляется во всё ещё закрытую папку так, что пальцы белеют. Костя не смотрит на пальцы, он смотрит в глаза. Он знает, что Толя выдержит этот взгляд, но именно сейчас его это до невозможности бесит. — Я… знаю, — хрипло говорит Толя после паузы. — Прости. — Знаешь. Но не понимаешь, — раздельно говорит Эрнст. — Ты ничего. Не понимаешь. До сих пор. — Прости, — с упрямым смирением отвечает тот. — Заладил, — цедит сквозь зубы Костя. — «Прости, прости…» Пользуешься тем, что можешь мне это сказать? Знаешь, как мне надоело тебя прощать, придурок жизни? Максимов отпускает папку и сцепляет перед собой руки в замок. — Что я могу сделать, чтобы исправить ситуацию? — он опускает глаза, и тон его становится бархатно-ледяным. Так умеет только он. Эрнст знает этот тон и внутренне считывает этот жест как свою небольшую победу. Как шаг назад. Значит, можно нападать, дорога для нападения открыта. — Ты всё уже сделал! — рявкает он. — Мне надоело терять из-за тебя деньги! И время! Максимов долго молчит, слегка перебирая сложенными в замок пальцами. Потом поднимает глаза. — Ты устал, — говорит он шёпотом, который почему-то звучит громче любого самого навязчивого гула. Громче самолёта на взлётной полосе. — Устал. — бросает Костя, испугавшись этого гула. — От тебя! Максимов снова опускает глаза и превращается в серый обвалившийся известняк. В серую, испещрённую морщинами скалу с печатью на челе. С очень нехорошей печатью. Он здесь, но его нет. Костя вдруг оказывается в огромном пустом кабинете совершенно один. Один на один со своим гневом. И ему становится страшно. — Прости, — Костя проглатывает подступивший к горлу комок. Толя молчит, не поднимая глаз. — Прости, я правда устал, — Костя роняет голову на подставленные ладони, вцепляется руками в волосы, трёт пальцами виски. Он дышит ровно, но дышать становится всё трудней. — От меня, — неумолимым эхом отзывается Максимов. — Толь… — Костя пытается поймать его взгляд, но тот смотрит на свои руки. — Я правда очень устал, прости меня. — Заладил — «прости, прости»… — здесь должна была быть усмешка, к которой Костя привык, но её нет. Эхо всё так же неумолимо. Костя протягивает руку к его плечу. Толя по-особенному поводит плечами — да, так тоже умеет только он — и отодвигается, ускользая. Рука повисает в воздухе, а потом медленно и бессильно опускается на стол. Им надоело друг друга прощать. Они слишком далеко. Они оба больше не могут быть друг с другом. И не могут быть друг без друга. Толя смотрит на бессильно упавшую на полированный стол ладонь. Она совсем рядом с его зажатыми в железный замок кистями. Толя поднимает глаза. Костя смотрит на него из-под упавших на лицо волос. Растерянно, по-детски, широко открытыми глазами. Там, в глубине этих пёстрых глаз, живёт столько боли, что, кажется, человеку этого не выдержать и не пережить. А он — может. Он — выдерживает. Толя тихо кладёт свою руку поверх его, не отводя глаз. Костя зажмуривается. Толя знает, что тот хочет заплакать, но слёз нет. Поэтому болит сердце, поэтому закладываются всё новые морщины. Поэтому у той руки, которую Толя сейчас накрыл своей, кончики пальцев холодны как лёд. «Иди сюда», слышит Костя, прекрасно зная, что Максимов этого вслух не произносил. И выдыхает, когда его голова ложится на Толино широкое плечо. — Придурок жизни, — тихо и тепло говорит Толя, гладя его по затылку. Костя, уткнувшись носом в максимовскую рубашку, не отвечает: он знает, что это последний обязательный маленький укол. — Колючий, — улыбается Костя, когда Толя трётся небритой щекой о его щёку и целует его мягкими губами где-то возле уха. Толя смеётся беззвучно. Колючий. Оба знают, что речь сейчас не про щетину.