Искра.

И как бы Джон не пытался всех спасти, у него что-то совсем не выходило. И правда, это же вам не Лололошка, в которого все сразу верят, не Лололошка, который знает выход из любой ситуации, хотя, по сути, должен. Ведь это именно Харрис кричит во все стороны о своем безграничном интеллекте, о том, какой он умный и у него всегда есть план! План то есть, но ведь каждый человек может ошибаться в чем-то, так ведь? Все свои действия он планирует наперёд и практически составляет список в голове, которому следует неотрывно, но каждый раз что-то идёт совсем не по плану и он остаётся плохим... И он уже не выдерживает. Пока каждое его действие осуждается со стороны единственного доверяющего (хотя бы немного) ему человека, пока его считают злым близнецом, пока он второй — ему ничего не достичь как минимум для себя. Ло то что? Конечно, он не хочет чем-то рисковать, а кто хочет? Они же всё-таки спасают мир, реальностей бесконечное количество (или как минимум 994), и там миллиарды людей, либо они спасают всех их, либо одного новообретенного друга. Кажется, здесь выбор должен быть очевиден, но почему его никто не слушает? Второму лишь бы противостоять ему в чем-то, лишь бы доказать, что он не прав, что подкашивает уверенность Дейви в любом своем решении. Слова матери глубоко засели в его памяти и вспоминались практически каждый раз перед сном, заставляя ворочаться на спальном месте, будь то трава или кровать. Конечно, та явно не хотела обидеть, у нее там свой язык, все дела, но... Черт, серьезно? Он стремился к этому всю свою жизнь, он строил гениальные планы, учился, терпел столько потерь, чтобы помочь ей, но в итоге помог какому-то бездельнику помочь ей, ведь он первый! Стоило догадаться, что раз это все в его реальности, соответственно, он и правда будет к ней ближе, но всё-таки... Он ничего не знал об этом, он не учился и не стремился к этому, а вспышка у него сильнее просто потому что повезло! И разве это справедливо? Отдыхая где-то неподалеку от лагеря и стараясь заснуть, учёный всё ворочался в любых позах, дабы снять волнение. Завтра предстоит сложная работа, снова, нужно бы отдохнуть, но в голову лезло только одно: Ло сам по себе сильнее. Это уже не изменить, это данное. Джон завидовал, завидовал сильно. Конечно, он ни за что бы не причинил второму вреда, особенно зная, что тот ничего и не делал особо, но он злился на судьбу за то, что она распорядилась именно так. И эти мысли не проходили, ведь ему даже удалось прочувствовать, насколько чужая искра была сильной. Да зачем ему вообще эта пафосная блестяшка, дающая возможность ходить по мирам, почему он не родился обычным человеком!? Жил бы он со своей горячо любимой сестрой и не жаловался, был бы умным и без того, не потерял бы единственного родного человека по глупости, но нет, Начало выбрала именно его! Почему бы ей сразу не намекнуть изначальному Лололошке, чтобы второй даже не знал о существовании какого-то Отца и Заражения? Он мечтает больше никогда не слышать эти слова, как и слова "реальность, мир, искра, Архей, скинт", забыть о них и не переживать всего того, что уже пережил, но знает, что прошлое не вернуть. Знает как никто другой. Ну вот, в голову снова лезут дурные воспоминания о сестре, теперь он точно не уснет. Мироходец поднимается и садится на земле на коленях, ища что-нибудь, что может его занять, чтобы он отвлекся. Старый нож, который сделан на заказ ещё в далёком Херфорте. Он был почти нетронутым и некогда обменянным на кое-какую запретную безделушку. Красивый такой, рукоять в черно-оранжевую клетку, раскладной и достаточно массивный, не маленький кинжал. Что с ним делать — вопрос интересный, ведь сидя в одиночестве на природе сложно найти что-то, что можно порезать без вреда для чего-то. Одежду незачем, траву скучно, себя, ну, хаха, это уже глупости. Но Джону определенно скучно — он чувствует нарастающую тревогу в районе сердца или чуть ближе к середине груди. Не может же он чувствовать что-то искрой, правда? Он не знал, куда себя деть, чтобы перестать это чувствовать, пока ощущение страха чего-то неизвестного медленно поглощало все его тело, сковывало движения и заставляло ежиться от холода, хотя температура вокруг достаточно теплая. Парень думает о смысле жизни, нет, не о смысле вселенных, реальностей, миров и злосчастных вспышек, а о смысле своей жизни, ведь не будь его, был бы кто-нибудь другой умный, но к тому же ещё и добрый. Был бы кто-нибудь лучше. — Второй, — выдыхает он немного дрожащим голосом, полностью вымотанный, желая отвлечься хотя бы на свой голос, но практически не слышит его,— вот так и старайся. Он все ближе и ближе к чему-то неизбежному — повезет, если просто поплачет, пусть он и ненавидит это делать. Волнение без причины накрывает, словно цунами, тело мелко дрожит, согреться никак не получается, а в голове мысли хуже предыдущих. Бывает такое, что иногда его накрывает ненавистью к себе, которую он обычно держит за кучей других мыслей. Ему всё-таки мир спасать, а не себя, он то переживет, так что пусть все это полежит на дальних уголках памяти и он не вспомнит в ненужное время это. Но любое время было каким-то слишком ненужным, таким, что вообще не хотелось вспоминать ничего. Глядя на себя со стороны, он вполне понимал, почему к нему такое отношение, но не может же он быть как беспечный Лололошка, очевидно, не понимающий их задачи? Он же здесь мозг команды, и пусть все его идеи дерьмовые, они действенны. Почему его просто не хотят послушать, он же всем как лучше хочет? Иногда что-то потерять необходимо, как бы этого не пытались избежать, но нет, виноват он, он же специально этим всем занимается здесь, терроризирует всех знакомых и хочет отдать их в лапы злодею, чтобы потешить свое эго. Снова такое состояние, когда уже устал плакать, смеяться, устал от всего и хочется просто спать, но все продолжается, из-за чего слезы текут непроизвольно. Он сейчас как глупый подросток поднимает голову вверх, чтобы предотвратить действия, за которые он вскоре будет себя винить, но не помогает и влажные дорожки лишь меняют свое направление. Это злит, это раздражает. Но что ещё он может сделать здесь, на природе близ поселения, где только он и пара тряпок? А в нем, кстати, вспышка. Та штучка, которая буквально испортила ему всю жизнь, разлучила со всеми родными и близкими, научила терять и не привязываться, когда так хочется, научила терпеть ненависть из-за этого нежелания искать новых друзей. Та штучка, из-за которой он сейчас находится здесь и до сих пор пытается спасти мир за кого-то, мол, вместе они сильнее, хотя первый очевидно справится и без ученого. Эту яркую звезду в себе он стал ненавидеть ещё после смерти Саши, когда понял, что выбрал бы либо путешествовать с ней, либо не путешествовать с ней, но уже ничего не мог предпринять. Единственный человек, который понимал его, пусть и был с ним совсем малый промежуток длинной жизни, умер из-за искры, а точнее ее отсутствия. Новые слезы показались более горячими, после них бездушный ветер неприятно прошёлся по щекам и морозил пуще прежнего. Изо всех сил стараясь сдерживать звуки, Джон отложил нож и закрыл лицо руками. Вряд ли его кто-то увидит, так что на счёт этого можно не волноваться, но всё-таки хотелось, чтобы это жгучее чувство в груди побыстрее прошло, перестало греть ледяное тело изнутри, ибо контраст температур наоборот делал хуже. А может, к черту все? Лололошка уже достаточно "вырос", чтобы продолжить путешествие одному, одинок он точно не будет, да и Харрис не самый его близкий друг. В своей реальности его никто не ждёт, свою роль, можно считать, он здесь выполнил? Джон нащупывает рукой нож и поднимает на уровень глаз, смотрит на него с минуту, обдумывая свои действия. У него никогда не было наклонностей причинять себе вред физически, максимум, не есть, не спать, слишком много работать, но ничего более. Но в этот раз он сделает это, давно ведь хотел. Резко замахивается и вонзает себе этот нож ровно между ребер, тотчас же чувствуя удушье и острый недостаток кислорода. Ноги с руками предательски задрожали, но он нашел в себе силы продолжить. Удар, ещё один, все такие точные, ведь он идеалист, нужно не задеть жизненно важные органы раньше времени, не задеть ничего, кроме вспышки. Она так красиво светится изнутри, что вызывает короткий смешок, на который еле хватает воздуха. Он доктор, но это не операция, это — опыт. Странный и страшный опыт: пытаться найти что-то в себе рукой. Звучало странно, не будь там контекста, с ним — ещё хуже. Неприятное ощущение внутренностей, покрытых разными жидкостями в виде брюшины и остальных оболочек, которые лицензированный врач сейчас и не вспомнит, и скорее мешающихся костей заставляло ещё потрудиться, но остатков сил вполне. Он нашел эту искру. И он чувствовал ее прямо так, мокрой кровавой рукой. Сил наконец совсем не осталось из-за слишком обильной потери крови, которая впитывалась в его белоснежную одежду, а может и из-за повреждённых лёгких, но нет, учёный продолжал свой эксперимент, буквально вырвав из себя орган. Тот крепко сросся с позвоночником по спинному мозгу, из-за чего его извлечение — в любом случае летальный исход. И он к этому готов. Он уже поменял местоположение всех своих жизненно важных органов и повредил позвоночник — не совместимо с жизнью, но все это ради одной цели. Из последних сил, еле дыша и практически глядя напрямую на свои лихорадочные попытки раскрыть лёгкие, Джон вновь замахивается ножом и вознает его уже во вспышку. И он чувствует это, он чувствует ее до сих пор, даже когда она оказалась полностью оторвана от тела. Вся земля, все руки, вся одежда — всё в крови, а искорка сияет так, будто ни в чем не виновна. Харрис улыбается, — скорее скалится в попытке состроить довольное лицо, — проталкивая нож насквозь, но ощущая это, он чувствует себя ещё хуже. Искра все так же победно горит, все ярче, ярче, а Дейви уже и не видит ее света, она лежит рядом с его мертвым телом. Вот круто будет, выйдет какой-нибудь Лололошка из лагеря, а там такое. Возможно, с его стороны это как-то эгоистично, но он клянётся, то было спонтанное желание, которое невозможно игнорировать, зато он больше не чувствует себя, и правы были те, кто был на волоске от смерти — это действительно так приятно. Он больше не чувствует ничего, кроме спокойствия и умиротворения. Он закончил все свои дела на этом свете и, надеется, помог. Видя свет в конце туннеля, о котором всегда мог лишь шутить, смело шагает туда, не оборачиваясь на свое неживое тело. Уже скоро оно остынет, а искра потухнет навсегда. — Джон!?

***

Вокруг все такое белое, прямо как некогда его костюм, который сейчас измазан кровью, пропитан ею практически в каждом месте с передней части тела, ведь лежал он именно ею в луже собственной организменной жидкости. Это его последний эксперимент — самый великий и удачный, правда же? Точно. Если другие и не узнают о его наблюдениях, то он, пусть и в конце своей ненавистной жизни, увидел их, исполнил мечту. Он сделал то, чего так давно хотел, он хотя бы узнал, какого она материала — эта вспышка. И как такое вообще может приживаться в организмах? Глаза слепит от такой белизны по сторонам, как противно. Где он? Это рай, ад? Что же в итоге после смерти, суд божий, перерождение или вечная пустота? Джон крутится вокруг себя совершенно безболезненно, будто не стоит весь в крови, возвращается в ту же сторону через 360° и видит знакомую стремительно приближающуюся к нему фигуру вдалеке. Саша, родная... Он и правда умер? Это не может быть сном. Девушка доходит до него спешным шагом, чуть ли не добегает, смотрит грозно и молча прижимает его к себе со всей силы, ближе, ближе, не боясь испачкать свое светлое пальто. Тело ее мелко начинает дрожать, а дыхание учащается. Они оба ждали этой встречи. — Ты чёртов придурок, — шепчет она, пока брат стоит в шоке и не может полностью переварить происходящее. Он не ожидал ее здесь увидеть, он не ожидал уже ничего, но вмиг все его чувства возвращаются, все те же, что он испытывал при жизни. Он обнимает ее в ответ и сам даёт волю слезам, не потому что умудрился совершить самоубийство, а потому что видит ее. Ее, не из злых снов, а настоящую ее. Ноги вновь отказываются от работы, перестают держать и он опускается перед ней на колени, продолжая обнимать, а она гладит его по голове и чайными глазами смотрит сверху вниз, не сдерживая слабой улыбки, пока текут слезы. Не может она злиться на него, никак, но должна. — Саша... — бормочет он ей в ноги, вновь захлебываясь в своих эмоциях. — Тише, мой мальчик, — успокаивает она, поглаживая брата по вьющимся волосам. И она даже не знает, что ему можно сказать, слишком много всего накопилось за все время и отнюдь не много времени на пересказ этого, но осознание, что сейчас говорить может только она, даёт пинок к началу действий, — я тоже по тебе очень-очень скучала. Но ты не должен был так поступать, слышишь? Дейви молчит, а девушка следует его примеру и осторожно опускается на колени, оказываясь с ним на одном уровне и давая вновь прижаться к себе, скрыться за собой от всех глупых проблем. Руку она возвращает на место, распутывая чужие локоны (сколько гений уже не причесывался?). Это тепло не сравнимо ни с чем, ни с чем на свете, и как же учёный давно этого не чувствовал, больше пары сотен лет? Сколько он ждал этого момента? Сделал бы так раньше, знай только, что получится. — Прости.. — парень не сдерживает рыдания, пока вспоминает, что он сделал не так. Все пошло далеко не по плану после ее смерти, все пошло наискосок, как и вся его жизнь, он все делал неправильно, он... Он виноват во всем и... — Я совсем не про это... — ее голос успокаивает даже в такой сложной ситуации, когда оба на грани, — Ло, ты большой молодец. Ты у меня очень умный, ты гениальный учёный, ты делаешь невозможное, понимаешь? Ты у меня самый лучший, — женский голос вновь начинает дрожать и его обладательница обнимает в ответ, — почему же ты так ненавидишь себя, а? Чего ты выдумал себе, что я тебя не принимаю теперь, что разлюбила? Я горжусь тобой, слышишь? И мистер Харрис тоже гордится, я знаю. Ты не позоришь его имя, оно прекрасно тебе подходит, пусть для меня ты и остаёшься Лололошкой. Мы тебя очень любим, — Саша даёт себе несколько секунд отдышаться, чтобы продолжить и ответить на все немые вопросы, которые Харрис бы обязательно задал, если б был в состоянии, — да, это не то поведение, которому мы тебя учили, но сердце у тебя всё то же доброе, просто выбрав одну цель, ты забыл про себя и других. Это не смертельно, ты для меня все равно самый лучший... Джона трясет то ли от своего имени, то ли от его произношения, то ли от остальных слов, от всего. Он не понимает, где находится, вжимается в человека перед собой со всех только сил, которые у него откуда-то появились, он неистово скучал и вот, наконец, может это сделать. Поможет ли, что изменится — гадать нужно будет потом, а сейчас же можно насладиться хотя бы ещё пару минут, правда же? — Прости, прости, прости, — через всхлипы повторял он, яро желая успокоиться, но никак не получалось у него. Он не знал, что ещё сказать помимо позорного детского извинения. — Мой мальчик, — рука снова перемещается на голову, зарываясь в волосах до корней и прижимая чужую голову к себе, — мне жаль, что я не смогла путешествовать с тобой. Мне так жаль, что тебе приходится переживать это все, ты не заслуживаешь этого, ты хороший человек, Ло, и ты не должен был этого делать.. Зачем же ты так с собой? Не нужно никому ничего доказывать, ты же и так знаешь все прекрасно, и другие поймут, если заниматься не только этим... Ты сам вбил себе в голову какие-то принципы и пытаешься им следовать, ты чего... — вспоминая все те принципы и действия брата, что она видела уже после смерти, становилось не по себе и ком в горле намекал об этом, но нужно держаться, договорить хотя бы... Это было сложно, так как все произошло слишком неожиданно и текст никто не готовил, а объяснить тот ужас, что творил с собой парень, достаточно сложно, — не нужно так убиваться. Я горжусь тобой, ты у меня самый-самый лучший. Харрис, слыша это все, не забрасывает попытки прижаться ближе, воздуха категорически не хватает, но ему все равно, он задыхается в слезах, вспоминая всю эту жизнь и сопоставляя с тем, что говорит сестра. Ему так стыдно... — Прости, — вновь всхлипывает он, не зная, что ещё сказать. Если все так, то он и правда напрасно все это время убивался, только нервировал любимого человека... И он бы винил себя за это, но сейчас не может, он сейчас ничего не может, он на коленях лишь перед одной девушкой, вот так безудержно и громко рыдает, периодически перебивая чужие фразы всхлипами и попытками успокоиться. Он словно ребёнок, перед которым случилась трагедия, он словно снова тот, кем был, когда увидел мертвое тело сестры. Какая у нее была реакция, увидь она мертвое тело брата, так ещё и способ его убийства? — Все хорошо, все будет хорошо. Забей ты на то, что в каких-то отраслях не лучший, есть же те, кто и без того тебя ценит, не обязательно быть идеальным. И сможете вы ещё всех спасти, вот увидишь, все наладится ... — успокаивающе гладит по спине, понимая, что уже ничем не сможет помочь, невозможно вот так просто заставить человека придти в себя из такого то состояния, но против никто ничего не имеет, — все наладится, Ло. Ты не должен был этого делать, ты должен жить, ты ещё нужен там. Как же весь мир без такого великого ученого, хаха? Ты и не представляешь, как важен некоторым из них, пусть никто этого и не показывает. Сделаешь ты ещё свое дело, я знаю. Слышишь меня, Лололошка? Ты веришь мне? — Я не хочу жить без тебя, — цепляется демиург за чужую одежду в попытке деть куда-то себя от такого всплеска эмоций, которые ощущаются слишком реально для того, кто покинул тело, в попытке понять и поверить, что все это материально, что все это он чувствует. Он мечтал об этом все эти столетия... — Я рядом, я всегда рядом. Все ещё наладится, а я всегда за тобой по пятам, я же вижу все. Я всегда тебя поддержу. Сколько она повторяла одни и те же фразы, сколько повторяла его богом забытое имя? Это сейчас неважно, главное, что сами слова необыкновенно важны. Каждое слово, сказанное ею, Джон впитывал и старался трезво осознавать, запоминать этот голос по-новой, запоминать каждый звук и созвучие произнесенных букв. Он вновь начал чувствовать себя физически — раны будто нет, но его трясет, ещё он ощущает это тепло, тепло, о котором мечтал столько лет. Наконец-то он слышит этот голос и пытается насытиться этим вдоволь. Спустя ещё некоторое время Саша немного отстранилась, беря чужое заплаканное лицо в руки и осторожно вытирая слезы изящными пальцами. Лололошка не смотрел в глаза, ему было слишком стыдно, он просто не мог, когда понял, что все это время только расстраивал дорогого человека и заставлял лишний раз волноваться. — Посмотри на меня, Ло, — она как обычно всегда все чувствует и видит насквозь, а он, не в силах противостоять, поднимает виноватый взгляд, рассматривая ровные до боли знакомые черты лица и после те самые глаза. Она тоже плачет, ей тоже тяжело, — рано тебе ещё, рано... Я сделаю то, на что не имею права, только ради тебя. Не глупи так больше, искра для тебя – дар, цени ее, но не трогай. Помни, я всегда-всегда рядом, слышишь? Я все вижу и слышу, я горжусь тобой, братец, и ты заслуживаешь жизни, заслуживаешь большего и все у тебя будет. Мы ещё встретимся, обещаю, не скоро, но я постараюсь навещать тебя... Спаси вселенную, покоряй миры, изучай реальности и будь хорошим человеком, ты все сможешь. Ну, бывай.. Я люблю тебя, — она целует нежно в лоб и... — я тоже тебя люблю..

***

— Джон! Яркий свет вновь поражает глаза, но вскоре те привыкают и видят уже не белый фон, а всего лишь полу-ночное небо, которое за столько времени начало уже раздражать. Учёный резко подскакивает на месте и пытается отдышаться, будто после кошмара, хотя все в точности да наоборот. — Слава богу, Джон! Знакомый голос. Полностью придя в себя, названный оглядывается по сторонам и понимает, что находится в палатке для больных, но пустой, кроме них двоих никого нет. Интересно, куда они дели Сайриссу, с ней все в порядке? А что до Дейви, то... Эх, Лололошка, Лололошка, как бы тебе объяснить... — Ты в порядке? Как ты себя чувствуешь? — Ло пытается угомонить свою дрожь и кладет руки на плечи сидящему, смотря на него так, будто видел весь тот ужас. А может и правда видел? — Все хорошо, — кашляет Харрис и переводит взгляд на свою копию, надеясь лишь на то, что тот не видел его действий. Не хотелось ему в очередной раз портить все своими эмоциональными выходками, — что произошло? — Это я должен у тебя спросить! Ты, ты... Я пришел, а ты лежишь, и... Искра, она... — Я понял, — выдыхает Джон и отводит взгляд. Что ж, кажется, о нем и правда волновались, но все его действия были точно не совместимы с жизнью, вспышку на место не приклеить, не говоря уже о повреждённых органах. Получается, это был не сон? Правда ли Саша помогла ему? Хаха, кажется, скоро придет Пернатик и кому-то достанется за временной парадокс. Вроде умер, но остался жив, проснулся на следующее утро с перевязанным брюхом, что точно не помогло бы при его то смерти. Шрам наверняка останется, но само ранение аннулировано? Спасибо, что ли, Саш? — Извини, что заставил волноваться, — хрипло смеётся он, стараясь перевести все в несерьёзное русло, ибо больше ему нечего было сказать. — Заставил волноваться, да это мягко сказано! Я уже всех на уши поставил, даже Сайрисса ждёт твоего пробуждения! Ты не хочешь объясниться, что это вообще было!? — таким злым Ло могут видеть только избранные, и то редко. Можно ли это считать намеком? — Красотка, ты что, без меня совсем не сможешь решить, что делать с Отцом? Мне казалось, ты уже знаешь план действий, — сразу старается вернуть свою обыденную маску учёный. — Ты идиот? — Лошка судорожно выдыхает, стараясь выпустить весь свой страх и гнев за раз, — дело же совсем не в миссии. Все наши за тебя волнуются. — А им чего? — уточняет гений, осторожно потягиваясь после долгого сна. Сколько он спал? И надо бы расчесать всё-таки волосы, а то выглядит как чучело. Ло на выдохе устало мычит, предполагая, что над ним издеваются с такими глупыми вопросами, но всё-таки решается объяснить, — ты же их друг, Джон, даже если сам таковым себя не считаешь. И мой друг, каким бы противным ты иногда не был. Харрис вновь предпринимает попытку посмеяться и молча встаёт, но его грубо усаживают обратно. — Тебе надо бы отдохнуть хотя бы немного, — как отрезает Дейвинсон, а по спине проходятся мурашки от воспоминания того, каким он нашел этого несчастного друга несколько карасов назад, — после того, как мы разберемся с Отцом и Сыном, ты мне все расскажешь. Даже не думай, я не забуду про этот случай. Очевидно было, что говорить об этом обоим не особо приятно, а рассказывать и слушать подробности уж тем более, однако ситуация того требует. Если оставить ее так, как есть, риск попасть в такую же увеличивается. Всё-таки было ясно, что учёный сделал это сам, а такая информация явно не могла никого порадовать. Вот победят они заражение и точно поговорят, быть может, даже лучше поймут друг друга, ибо во время слияния Лололошка, признаться честно, не мог поспеть ни за одной мыслью и эмоцией своего альтер-эго, чувствовал лишь явную перегрузку и тревогу. Зато сейчас настрой у этого эго куда лучше, чем был до этого. Что же его так воодушевило, что он даже не отвечал привычными слишком едкими шуточками или агрессией на волнение? Кроме того, конечно, что он в целом выжил, когда не должен был. Ло обязательно спросит ещё об этом, но в первую очередь нужно обрадоваться, а не задумываться, как же так вышло. — Хорошо. Я обязательно все расскажу.