Пленник сновидения

Иван вдохнул поглубже и толкнул тяжелую черную кованую дверь, ведущую в святая святых Кощеева замка. Последний шаг… последний ли? С колдовскими тварями, бросившимися на него уже на подходе к замку, справиться было проще простого. Кладенец, подаренный блаженным духом Ильи Муромца, одним лишь касанием рассеивал зловредный морок. Да и сквозь крупный лиловый яхонт, служивший навершием рукояти его, вещи виделись такими, какими они были на самом деле. Держа перед собой меч и глядя сквозь камень волшебный, Иван вошел в Кощеевы покои. В нос ударили ароматы странные, заморские, от которых голова сразу же закружилась. Убранство покоев и сквозь яхонт смотрелось роскошно, никаких пауков, гнилушек и прочих «радостей» колдовских убежищ. Да и мужчина, сидевший в богато убранном шелками кресле, был не стар и хорош собой. Длинные волосы цвета старого серебра спадали на широкие плечи, рубаха на груди раздернулась, открывая гладкую безволосую кожу. Лицо, приятное, хотя и усталое безмерно, казалось выточенным из куска мрамора, так оно было бледно. Лишь огромные прозрачные глаза светились на нем. Иван перехватил меч поудобнее и шагнул к креслу, приставив острие к обнаженной груди ворога. — Вставай, Кощей, — решительно велел он, — хватит за спинами уродов своих прятаться. Изящно очерченные губы тронула легкая усмешка. Кощей медленно, с видимым наслаждением провел пальцем по кромке меча, оставляя тонкую полоску крови, затем сунул палец в рот. — Долго ко мне шел, Ваня? — голос его прозвучал мягко, бархатно, и по телу Ивана пробежали мурашки. — А где же войско твое? Неужто сам, в одиночку, пришел меня воевать? — Сам справлюсь с тобой, немочь бледная, — буркнул Иван, чуть отступив, но продолжая держать острие меча у груди Кощея. — Больно чести много для тебя войско нагонять. На сей раз улыбка ворога была белозубой, сияющей, и как-то зашлось сердце от нее, что Ивану даже страшно стало. — Ну, милый мой, раз меч свой из ножен вытащил, так рази, — усмешкой сочился голос Кощея, — что ж стоишь размышляешь? Разве не убить меня пришел? Иван чуть протянул руку, так, что острие вспороло кожу повыше розового соска. Сладко, словно в любовной истоме вздохнул Кощей. — Глубже, Иванушка, — почти шепотом произнес он, приподнимаясь навстречу, — глубже засаживай… …Иван открыл глаза. Сердце тяжко билось в охолодевшей груди. Над ним раскинулось сереющее небо, какая-то птица звонко пела в вышине. Облизав пересохшие губы, Иван поднялся с жесткой постели и побрел к протекающей в десятке шагов речушке. Сны сводили с ума. В поисках спасения от них он чуть не по всей Руси и степи Хазарской мотался, но нигде не оставляли они его. Образ Кощея намертво засел в сердце. Ни девки красные, ни добрые молодцы из тех, что любили крепкие мужские объятия, не могли дать ему успокоения. Ледяная вода ключевая остудила пылающее лицо, согнала остатки сна. Набрав немного в котелок для каши, Иван вернулся к кострищу, запорошенному прогоревшим пеплом, и принялся раздувать огонь. На сердце у него лежал тяжелый камень. — Эй, молодец, — окликнул его дрожащий старческий голос, — не поможешь ли мне? Голову вскинул Иван, а перед ним бабка старая, в тряпье одетая. — Что случилось, мать? — он поднялся, настороженно глядя на гостью. Старуха подняла два обломка, скорбно шмыгнув длинным носом. — Да вот, клюка моя в нору кротовью попала да и переломилась пополам. А без клюки мне никак, — в голосе ее была усталость, но не было той жалкой мольбы, с какой обычно калики нищие просят. — Присядь у костра, мать, — сказал Иван, помогая старухе одолеть последние шаги, — пока за кашей пригляди, а я тебе новую клюку вырежу. Отыскав в буреломе за ручьем подходящую палку, он быстро отесал ее ножом, песком прошелся по рукояти, чтобы глаже была да занозы не сажала. Старуха тем временем смирно сидела у костра, помешивая время от времени кашу. Иван осторожно обошел ее, чтобы не напугать, а то мало ли, баба все-таки. — Держи, мать, вот тебе новая клюка, лучше прежней. Старуха улыбнулась, показав нежданно крупные белые зубы, один к одному, как у молодухи. — Спасибо тебе, сынок, — сказала она, ласково оглаживая Иванов дар, — хорошая клюка, долго прослужит. Каша-то готова уже. Иван положил в миску единственную деревянную старухе полной ложкой, а остаток придвинул к себе и принялся за еду. Старуха свою долю умяла так быстро, что он и оглянуться не успел. — На закат иди, сынок, — сказала она, глядя, как Иван соскребает со стенок котла остатки куском лепешки, — на закате судьбу свою найдешь. — Эх, мать, — Иван в сердцах брякнул опустевшим котелком о землю, — иной раз думается, что судьба моя — глубокая вода да руки водяниц. Старуха неожиданно поднялась, опершись о клюку, протянула руку и погладила его по растрепанной голове. — Э нет, молодец, судьба твоя ждет тебя в доме высоком, черном, за лесом дальним и горами. Сердце твое давно там обретается, сквозь сны кличет тебя. Иди, сынок, иди без роздыху. Сердце то само тебя поведет к тому, кто будет судьбой твоей. Эхом откликнулся голос старушечий… …Иван открыл глаза. Ну и странный же сон был, совсем как настоящий. Повернувшись, он увидел валяющийся на земле котелок с остатками каши, весело потрескивающий костер. Но сам он лежал на старой попоне, служившей ему постелью. — Ну и диво, — неуверенно сказал Иван, поднимаясь и обходя стоянку. — Во сне ли привиделось, или примстилось наяву? Под ногами что-то хрустнуло. Наклонившись, поднял Иван обломки старушечьей клюки, почерневшей от старости. И словно в мгновение единое утихли темные бури и сомнения, терзавшие его долгие годы. Вернувшись к костру, Иван собрал свои нехитрые пожитки, забросал костерок землей да пылью, чтоб не разошелся огонь. На громкий посвист примчался верный Огнец. Иван взлетел в седло махом, улыбнувшись впервые за многое время, потянул повод, направляя коня. На закат, туда, где за лесами и горами стоит черная башня. Где ждет его тот, кто забрал его сердце.